Корона лесного царя

Дверь растаяла за спиной. Альберт стоял в коридоре, обитом красным атласом. Из стен торчали оплывшие свечи. Гроздья воска свисали почти до пола. В неровном свете атлас вздувался и блестел, как чьи-то внутренности. — Господин Карабор? — прошептал Альберт. Карабор с трудом вылез из ковра. Альберт протянул ему еще несколько монет и попросил вывести. Он не слушал толком, что Карабор ворчал про лесные вина, все равно кивал из вежливости. — Возьмите вот, чтоб меня не звать каждый раз, — сказал Карабор, когда Альберт сел на коня. — Для гостей штука. Из скалы и из лесу вас выведет. На его ладони лежало что-то блестящее. Альберт поблагодарил его и сунул вещицу в карман, не разглядывая. «А ты знаешь? — подумал он сквозь гул собственной крови. — Ты знаешь, что творится сейчас в опочивальне твоего господина?» Очнулся он на опушке. Он не заметил, как выбрался из леса, не запомнил, какими тропками ехал. Что-то потускнело в голове, какая-то крошечная, дрожащая звездочка. На этот раз Тибо ждал его у окна. — Ну как? — спросил он весело, перегнувшись через подоконник. Альберта обдало запахом вина и гусиного жира. «Вот, значит, когда ты погулять решил», — подумал Альберт и посмотрел на Тибо так, что его улыбка тут же потускнела. Тот все равно протянул Альберту руку, помог забраться в комнату. — Ну, что ему на этот раз в голову взбрело? — спросил Тибо снова. За его поясом висел опустевший кошель. Альберт рухнул в кровать, не раздеваясь. — Гребень, — сказал он и отвернулся к стене.

***

Утром никто его не растолкал. Тибо лежал, закутавшись в одеяло, и постанывал от солнечного света. Альберт задернул шторы и вышел в коридор так тихо, как мог. В столовой женихи уже принялись за оладьи с вареньем. Никто не звенел приборами (здесь все-таки собрались благовоспитанные люди), не болтал между собой. Пару раз Альберт видел, как кто-то записывал что-то на салфетке куском карандаша. «Что тут записывать? — возмутился он про себя. — Зачем записывать, когда там, за дверью с луной...» Слуга поставил перед ним тарелку с оладьями и тремя сортами варенья в крошечных мисочках. В животе предательски заурчало. — А его высочество? — спросил Альберт. — Его высочество сегодня никто не видел? Принц Пьер налил ему кофе из огромного кофейника, больше похожего на самовар. — Его высочество уезжал куда-то по делам, — ответил он, пододвигая к Альберту молочник. — На рассвете вернулся. Отсыпается, видимо. После завтрака Альберт вышел в дворцовый сад, выбрал дорожку, по которой еще не ходил ни разу, и медленно зашагал, глядя себе под ноги. Господа женихи имели неприятную привычку разбрасывать всюду нитки, инструменты и тюбики с краской. «Что бы вы стали ваять, если бы побывали там, под скалой? — подумал Альберт, проходя мимо горки гипсовых кубов. — Что-то про мучеников? Про греческих красавиц, которых терзает очередной божественный зверь?» Женихи потихоньку редели. Сначала пропали поэты, потом художники, потом последний скульптор. Только у озерца один из старших прикармливал уток остатками завтрачного винограда. «Правильно ведь кормит», — подумал Альберт, огибая озерцо. Вокруг него шла удивительно простая песчаная дорожка. Дорожка вывела его к небольшому домику со скрещенными балками на стенах. У крыльца стояли бочки с суровыми надписями: «Огурцы» и «Сало». Во дворе между столбов сохли мундиры. Альберт помедлил у открытого окна, встал так, чтобы его не было видно. За столом полдюжины стражников резались в карты, одновременно ухитряясь завтракать. Сковорода с яичницей стояла среди кисетов, монет и жестяных кофейных кружек. На даме бубен лежал ломоть ржаного хлеба. — А часы-то поставили, — сказал молоденький стражник с оттопыренными ушами. — В одной из гостиных. Мне мой брат-лакей говорил. — Что за часы? — спросил его бровастый сосед, хмурясь над своими картами. Если Альберт правильно разобрал игру и масти, дело у него никуда не годилось. — Которые последний жених отгадал? — объяснил парнишка. — Которые от волшебника? Чернявый стражник рассмеялся в углу стола. Рядом с ним высились две внушительные башни из монет, но карт у него не было. Видно, все, что хотел, он уже выиграл и теперь сидел просто так, зрителем. — Сколько усилий за простой тет-а-тет, — сказал он, покачивая головой. Альберт сжал кулаки. — Ну, столько ведь и надо? — вставил парнишка неуверенно. — Если за настоящего принца? Веселый стражник прищурился. — Это он сам тебе сказал, что надо? Парнишка совсем смутился. — Я его видел пару раз, — пробормотал он, краснея до кончиков ушей. — Он правда… ничего такой. Веселый стражник поднял руки. На левом безымянном пальце блеснуло колечко из красного золота. — Я ж не спорю, что он хорош, когда я с этим спорил? — затараторил он миролюбиво. — Просто… краше мужики водятся. Альберт услышал перемену в его голосе, бархатный, заговорщицкий изгиб. Парнишка ожил. — Это где, например? — спросил он, понизив голос. Веселый стражник пожал плечами. — Да хоть в наших лесах, — сказал он будто бы запросто, и тут же прикрыл глаза, откинулся на спинку стула, смакуя каждое слово. — Если б меня эти принцы попросили, я б им такое показал. Они б свои ландыши повыбрасывали. Сосед пихнул парнишку под бок. — Ты его больше слушай, — пророкотал он сердито. — У него свой интерес. — Какой? — Какой-какой! С клыками и когтями, вот какой, — с этими словами сосед шлепнул на стол откровенно паршивую карту. — Лесная краса другой не бывает. Превратит тебя в кролика, в лес пустит по весне. Будем тебя ловить всей казармой. Веселый стражник оттянул себе уши. — Ну, я вот вроде бы не кролик? — он дернул себя за верхнюю губу. — И губа у меня не заячья. — Да тот пастух тоже не кролик! — фыркнул сосед. — Свезло вам, значит. А другим не свезет. Веселый стражник сгреб свои монеты и встал из-за стола, нащупывая трубку и кисет. — Может, и свезло… — сказал он, явно потеряв интерес к игре и беседе. — Ходишь теперь, народ смущаешь, — проворчал сосед ему вслед. — Самому не совестно? Веселый стражник не ответил. Хлопнула дверь. Снаружи на крыльце заскрипели сапоги. «Плут, конечно, приколдовывает, скорее всего, но такого нам сейчас и надо», — подумал Альберт и подошел к крыльцу. Стражник заметил его еще от угла, кое-как отдал честь. — Чего вам, ваше благородие? — спросил он, не вынимая изо рта зажженной трубки. Альберт поморщился. Конечно. Как говорил Тибо, высочество в королевстве должно быть одно. Иначе порядка не будет. — Я тут послушал, ты лес хорошо знаешь? — спросил Альберт, уже доставая из кошеля несколько золотых. — Ну, знаю кое-что? — ответил стражник уклончиво. — А не знаешь, где найти принца людоедов? Стражник будто бы вздрогнул, хотя, может Альберту просто показалось. Этому типу нравилось раскачиваться в своих скрипучих сапогах. — Гиблое это дело, ваше благородие, — сказал стражник, подчеркивая каждое слово облачком дыма. — Я б на вашем месте сказал, так, мол, и так, угадал, что вы захотели, но не принесу. Остался бы, как эти вон, — стражник кивнул в сторону соседнего берега. На нем уже объявился некто с мольбертом. — В саду картинки малевать. Или вообще уехал. Карету-то вам починили давно. — Да не могу я уехать! Стражник не поморщился от его крика, улыбнулся знающе, хитро. — Ну, раз уж не можете... — протянул он, качая трубкой из стороны в сторону. Альберт молча отдал ему золотые, добавил еще пару серебренников. Стражник позвенел своим кошелем и кивнул. — Дорогу показать не могу. Мне строго-настрого запретили показывать. А подсказать по мелочи можно. Идти туда надо без ничего. Без ножа, без арбалета, безо всякого колдовства… Альберт невольно сунул в карман руку и достал оттуда Караборов подарок. Это оказалась выложенная жемчугами брошка в виде девочки в белом платье. Вместо рук у девочки были алмазные крылья. — А это за колдовство считается? — спросил он, показывая стражнику брошку. Тот будто и не заметил жемчугов и алмазов, покачал головой. — Нет, это же штука лесная, ее тролли ковали. Я про стороннее колдовство. Человеческое. Оно там работать не будет. А еще там кот водится. Белый такой. С черной полосой на спине. Его покормить надо, а то орать начнет. Альберт покивал, мысленно дав себе зарок отложить за следующим завтраком кусочек ветчины. Стражник тем временем докурил свою трубку и погасил ее плевком. — А как все-таки найти логово этого людоеда? — спросил Альберт и убрал брошку обратно в карман. Стражник усмехнулся себе под нос. — Логово… — сказал он с невозможной едкостью. — Да тут опять с кота спрашивать. Он по утрам за речкой всяких скотинок пасет. За ним идите, и выйдете куда надо. Альберт поблагодарил его, спустился по лестнице и зашагал обратно по песчаной дороге. — Ваше благородие! Он обернулся. Стражник махал ему рукой. Золотое колечко полыхало на солнце. — Если пастух спросит, кто вас про кота надоумил, скажите, просто так покормили. По доброте душевной, — крикнул стражник и исчез за дверью казармы.

***

На следующее утро они с Тибо встали затемно. Альберт уселся на кровати, зевая, пока Тибо застегивал свою суму и натягивал сапоги. Альберт попросил было не идти с ним, дождаться во дворце, сказал, что после медведицы так будет честнее. Тибо и ухом не повел. — Если уж без ножа и колдовства, все одно лучше с человеком, — сказал он, чистя Альберту ботинки. Когда они добрались до речки, уже рассвело. По дальнему берегу слонялись рыжевато-бурые пятна. «Ну, хоть сегодня мы не опоздали», — подумал Альберт, проходя по каменному мостику. Они с Тибо свернули с дороги, подошли поближе к лесу, приглядываясь к стаду. Никакого белого кота здесь не было. Было ровно четыре любопытных теленка и один щенок в потертом ошейнике. Щенок подскочил, завидев чужих, с лаем понесся через траву… Кто-то свистнул. Щенок остановился и сел, с тоской глядя на ближайший стог. Там, в теньке, сидел пастух, удивительно рослый парень с мягким простоватым лицом. Альберт пригляделся к его рукам. На безымянном пальце блестело точно такое же колечко из красного золота. Тибо подошел к пастуху осторожно, стараясь не смущать щенка. — Утро доброе! — Доброе, — пробормотал пастух, не глядя Тибо в глаза. — Вам помочь чем? — Если можешь, — сказал Тибо, присев на корточки. — Мы тут ищем одно стадо. У которого кот за пастуха? Пастух насупился и плотнее закутался в свою куртку. — Такого не знаю, — отрезал он. — Щенок вот есть, показать могу. Котов не видел. Белых особенно. — А с чего ты взял, что кот белый? — спросил Тибо, улыбаясь. Пастух выругался себе под нос. «Да, невеликого ума парень», — подумал Альберт, нащупывая в кармане брошь. — Мы не церковники, — сказал он мягко. — Не охотники на нечисть. Нам просто с его хозяином поговорить надо. Пастух усмехнулся громко, будто харкнул. — Все вы так говорите, — бросил он, расправляя пучок васильков, лежавший поверх его узелка. — У кого выведали про кота-то? Альберт провел рукой у рта, мол, попросили не говорить. — У стражника, небось. Конечно, он хвастать любит, — решил пастух, не отрываясь от васильков. — Язык без костей. Совести у него нет. — А у тебя ее будто много, — Тибо кивнул в сторону его колечка. — Родные б твои что сказали, если б узнали, что ты с нежитью лесной повенчан? Пастух притянул к себе руку, пряча колечко за изодранным рукавом. Оно блеснуло ярче прежнего, и Альберт наконец-то различил на нем какой-то едва заметный узор. — Он не нежить, — сказал пастух зло. — А родных нет у меня. Альберт тихонько потянул Тибо за плечо. Пастух уже сжал кулаки, и кулаки это были серьезные. — Ты прости, мы ж не местные, про людоедов не знаем ничего, — сказал Тибо виновато. — То есть… Не нежить он? Принц ихний? Пастух покачал головой. — Нет. Нежить холодная, а он теплый. — И что, острые у него клыки? Когти есть? Пастух размял руки. На них от костяшек до запястий белели тонкие шрамы. — У него колючки больше, — сказал он, сколупывая коросту с самого свежего. — Что, как у ежа? — Как у куста тернового, — буркнул пастух. Коровы вдруг потеснились. Щенок поднял голову, глухо зарычал. Пастух присвистнул на него, и щенок с неохотой положил голову обратно на лапы, но глаза закрывать не стал. То, что выбралось из леса, было сложно назвать стадом: три черных коровы, баран и гусь. На баране ехал белоснежный кот с черной полосой на спине, такой гладкий, что он сначала показался Альберту фарфоровой игрушкой. Кот спрыгнул к пастуху и улегся у него под боком. Баран, вздыхая, поплелся к реке. Гусь посмотрел на Альберта и Тибо, сердито загоготал и принялся щипать траву. Коровы разбрелись в разные стороны. — Ну, что теперь делать будем? — шепнул Тибо. — Ждать, — ответил Альберт и попросил у пастуха разрешения усесться у стога. Пастух пожал плечами и сказал что, стог-де общий. Солнце пригревало. Кот поджал под себя лапы, глянул на пастуха и тихонько мяукнул. Тот достал свою свирель и заиграл что-то неторопливое и нежное, совсем не похожее на простенькие пастушьи напевы. «А играет ведь хорошо», — подумал Альберт, зевая. Тибо посмотрел на него с подозрением и зашарил в своей суме. Кот зажмурился, засопел тоненько, будто в такт. Альберт долго сидел, пытаясь стряхнуть с себя дрему, но не выдержал, заснул тоже. Ему снилась лиловая зыбь над лесом, крики первых птиц. Кто-то лежал рядом с ним, кто-то действительно теплый, напевал еле слышно, будто боясь сфальшивить. Альберт знал, что когда вернется домой, не вспомнит ни этого голоса, ни этих слов. Это знание мучило его через усталость и страх, кололо, как камень в ботинке. — Извини. Я ужасно пою. Альберт не заметил, как поднес свирель к губам, наиграл тот самый мотив. Пальцы двигались сами, и воздуха почему-то хватало, не мешалась слюна. «Ничего, руки запомнят, если что», — сказало ему что-то. На него прищурились, отвернули лицо. В густой тени блеснуло золото и эмаль, крошечные граненые камни. «Гребень», — подумал Альберт, потянулся к нему и... Проснулся. Тибо хлопал его по щекам, ругаясь через слово. — Проснитесь, ваше высочество! — зашипел он Альберту на ухо. — Собираются они. Альберт встрепенулся, завертел головой. Пастух уже гнал свое стадо к деревне. Щенок трусил за ним следом, иногда отвлекаясь на бабочек и пчел. — Музыкант, тоже мне, — плюнул Тибо им вслед, вынимая из ушей куски ваты. — Музычка у него сонная, видать. Альберт ничего не ответил, обернулся к лесу. Коровы и гусь уже стояли рядком у опушки. На баране кот нетерпеливо притоптывал лапкой. — Я этой белой животине ветчины дал, — объяснил Тибо. — Он здоровенный кусок слопал. — Ну, будем надеяться, что этого хватит, — сказал Альберт и зашагал к лесному стаду.

***

Тропинка виляла между деревьев. За полчаса ходьбы Альберт насчитал четыре распутья. «И это если я не сбился», — подумал Альберт, запустив руку в карман. Караборова брошь была на месте. Тибо пыхтел за спиной. Наконец баран остановился у каменной ограды. За ней, среди пышных шиповниковых кустов, стоял обычный крестьянский дом с соломенной крышей. Альберт пошел за зверями потихоньку, оглядываясь по сторонам. Свет в этом саду был необычайно резкий, соломенно-желтый, какой бывает незадолго до заката. «Но сейчас ведь что-то около полудня?» — подумал Альберт. Часы он доставать не стал. Знал, что в этом не было смысла. Кот важно протопал по тропинке и остановился у распахнутых ворот. Звери поплелись мимо него, как узники мимо тюремщика, исчезли в темном хлеву. Кот ударил лапкой по какой-то палочке, и дверь хлева захлопнулась. Грохнул засов. — Умно устроено, — заметил Тибо. Кот обернулся, посмотрел на него красными глазками и мяукнул. — Чего? — спросил Тибо. Кот мяукнул снова, требовательнее. — Я уже все тебе дал! Кот склонил голову набок и недовольно заурчал. — Хватит. Лопнешь, — сказал Тибо и щелкнул кота по носу. Кот ударил его лапкой без особой обиды и уселся умываться в золотистую пыль. «Ладно. Главное, чтоб он молчал», — подумал Альберт, обернувшись к домику. Его дверь была приоткрыта. Внутри оказалось поразительно тихо и темно. В воздухе мерцали пылинки. Рябой половик ветвился, исчезал в трех незапертых комнатах. Ключей от остальных двух нигде не было видно. В кухне было чисто. В шкафах стояла расписная глиняная посуда, на стене на специальной жердочке висели до блеска начищенные сковороды. Над дровяной плитой сохли какие-то травы. Кладовая была заперта на засов. «И слава Богу», — подумал Альберт. На умывальнике в «ванной» лежала мертвая божья коровка. Над жестяной лоханью сохло белье. Дверь последней комнаты была прикрыта, но не заперта. Тибо заглянул за нее мельком и тут же кивнул Альберту. Это оказалась спальня. Шторы были задернуты, под окном вместо лавки стоял кованый сундук. На нем лежало что-то красное и мятое: то ли халат, то ли колдовская мантия. На столе блестело квадратное зеркало, рядом с ним стояла шкатулка с торчащим из замка ключиком. За дверцей платяного шкафа поджидала густая, мохнатая темнота. Альберт старался не смотреть туда, где кончался половик. Там, на слишком широкой кровати, лежал человек. Нет, не человек уже. Это был иссохший труп, мумия с обтянувшей кости кожей. Волосы свисали почти до пола, седые и жесткие, как перекати-поле. Глаза ввалились. Руки были скрещены на груди, как подобает покойнику. — А людоед-то, похоже, помер давно, — шепнул Тибо Альберту на ухо. Тот все равно поднес палец к губам. Мало ли какого подвоха можно ждать от людоеда. Альберт прошел к сундуку, посмотрел на замок. Тибо покачал головой. Нет. Такой без инструмента не собьешь. В шкаф лезть не хотелось. «Пожалуйста, пускай все окажется настолько просто», — подумал Альберт и тихо-тихо подошел к столу. Ключик в шкатулке повернулся беззвучно. Внутри поверх пуговиц и колец лежал золотой гребень с эмалевым павлином. Альберт достал его, с облегченным вздохом, повертел в руках… Что-то зацокало по полу. Он обернулся. На пороге зевал проклятый белый кот. Тибо замахал на него руками, скорчил жуткую рожу. Кот прикрыл пасть и повернулся к ним спиной. Темная полоса на ней совсем не походила на пятно. «Скорее на шрам, — подумал Альберт. — Или на…» И тут шкура расползлась в стороны. Альберт не увидел ни ребер, ни хребта. На спине у белого кота был еще один рот с острыми зубами. — Черт побери, — прошипел Тибо. — Так вот чего он… Он не успел договорить. Второй рот высунул розовый кошачий язык, облизнулся и… Заорал. В зеркале задрожало стекло. Шкатулка запрыгала по столу, изрыгая пуговицы и яркие камешки. Альберт стоял, не шевелясь, не смея смотреть на кровать. «Но ведь кому-то придется посмотреть», — подумал он и повернул голову. Мертвец улыбался ему со своей подушки. Что-то грохотнуло сразу с нескольких сторон. Тибо выругался. «Ставни. И дверь», — понял Альберт, глядя, как мертвец уселся и спустил на половик ноги. Кот наконец-то кончил орать и подбежал к кровати, мурлыча. Мертвец склонился к нему, чтобы погладить, и кончики его пальцев порозовели. «Вот и подвох», — подумал Альберт безо всякого удивления. Мертвец поднялся с кровати и прошел к сундуку, оживая с каждым шагом. Цвет разлился по нему, как разливается по холсту акварель, волосы распустились золотистой, медовой рыжиной, кожа стала мягкой и белой. «Почти такой же белой, как у принца», — подумал Альберт почему-то и тут же поморщился от этой мысли. Мертвец… (нет, это слово больше ему не подходило, но другого Альберт придумать не успел) протянул ему руку, и Альберт послушно вложил в нее гребень. — Ну что же, воры дорогие, — проговорил людоед, собирая волосы в пучок. — Прошу на кухню.

***

На кухне уже горел огонь. Кофемолка с жутким хрустом домалывала зерна. Рядом с ней нетерпеливо подпрыгивал кофейник. Тибо помедлил у порога — его сума зацепилась за дверную ручку. — Лучше слушаться, — шепнул ему Альберт. — Ножи тут, скорее всего, тоже есть. Они оставили суму у двери и устроились за столом. Два фарфоровых блюдца подползли к ним, крутанулись для виду. На каждом лежало по куску хлеба с шиповниковым вареньем. Тибо сразу же поднес свой кусок ко рту, пожал плечами, когда Альберт на него зыркнул. Мол, если уж и погибать у людоеда на кухне, лучше погибать с вареньем в животе. — Дайте угадаю, — сказал людоед, не сводя глаз с закипающего кофейника. — Его высочество загадал мой гребень? И какой это предмет по счету, если не секрет? — Второй, — ответил Тибо. — Первыми были часы того звездочета. Людоед слегка нахмурился. — Вот как, — проговорил он, разливая кофе по чашкам. — Видно, вы совсем ему надоели. Раньше он загадывал вещи побезопаснее... — Или заклятье стало крепче, — сказал Альберт и незаметно отодвинул от себя чашку. Он не собирался ничего есть или пить в этом доме. Людоед посмотрел на него удивленно. — Заклятье? — Да. То, которым лесной царь его приворожил. — А почему вы считаете, что он его приворожил? Альберт не сразу нашелся что ответить. Что вообще можно ответить на настолько бездушный вопрос? «Потому что я видел его пасть, — подумал Альберт. — Я видел когти его кровати, я видел, как принц…» — Я своими глазами видел, — сказал он и все-таки отхлебнул кофе, просто чтобы не смотреть на чью-то неподвижную улыбку. Людоед прищурился. — И что же вы такого видели? — То, что творится у царя в опочивальне, — огрызнулся Альберт. Пререкаться с кем-то, кто все равно собрался его съесть, было бессмысленной тратой последних минут. — Господин людоед? Они оба обернулись. Тибо уже расправился с бутербродом и теперь сидел, выбирая из бороды крошки. — Можно мне вату из сумы? — попросил он тихо. — Уши заткнуть? Это его принц, мне про его позор слушать незачем. Людоед моргнул, но все-таки принес ему два комка ваты. Тибо поблагодарил его и заткнул уши. — В опочивальне, значит, — сказал людоед, поглядывая на Тибо с каким-то непонятным чувством. — Прошли туда невидимкой и подсматривали? Альберта бросило в жар. — Мне нужно было узнать, что он загадает на этот раз, — пробормотал он, уже ругая себя за то, что стал оправдываться перед этим существом. Людоед достал откуда-то папиросу и зажег ее о догорающие дрова. — Вы ведь могли спросить любую ведьму. В деревне их полно. «В деревне. Черт возьми, почему нам не пришло в голову заглянуть в деревню?» — полыхнуло у Альберта в голове. — И что же вы видели? — спросил людоед, садясь. Полная чашка подскочила к его руке. Тонкошеий молочник склонился над ней, как цапля. — Я видел, как принц завязывал себе глаза, чтобы не смотреть на этого мерзкого тролля. Людоед качнул головой из стороны в сторону. Нити дыма смешались с его волосами. — Не в тролле тут дело. Его высочество живет с закрытыми глазами со своей первой свадьбы, как и положено принцу, — следующее облачко дыма подлетело к Альберту и обвилось вокруг его макушки. — Вы вот, например, что сделали, когда увидели, как вашего возлюбленного целуют волчьей пастью? Возлюбленного. Альберт прикусил язык. Ему вспомнился дрожащий свет на пуговицах, липкое, будничное: «Любенький». — Я ничего не сделал и искренне об этом сожалею, — процедил он. — Я все еще хочу снять с принца заклятье. — А сам он чего хочет? «Не поддаваться, — подумал Альберт. — Главное, не поддаваться, он нарочно пытается меня разозлить, чтобы было за что сожрать». — Я не знаю, — сказал Альберт как можно ровнее. — Он же заколдован. Людоед усмехнулся. — Удобно, когда кто-то заколдован, не правда ли? Он подошел к Тибо и постучал по его плечу. Тибо послушно вынул вату из ушей. — А вот вы хотите спасти принца? — спросил людоед, затягиваясь. Тибо пожал плечами. — Мало ли чего я хочу, — проговорил он в сторону пустой тарелки. — Я человек подневольный. — А если бы не были подневольный? — не унимался людоед. — Если бы ваш господин превратился во что-нибудь. В кролика, например, — он тут же мотнул головой. — Нет, кролик у меня уже есть. В петуха? Или в козлика. Альберт почувствовал что-то странное. Кожа зазудела, череп заныл, как один огромный больной зуб. Пальцы одеревенели в ботинках. «Не одеревенели. Ороговели, как лапы или копыта», — понял Альберт. В горле засвербило. Его губы тут же сжались, будто бы срослись намертво. Альберт не попытался их разомкнуть. Он не хотел слышать, что вырвется из его горла. Тибо зыркнул на людоеда. — Тогда мне бы пришлось снять с кого-то голову, — сказал он, не обращая внимания на дребезжание в ящике стола. Людоед задумчиво постучал пальцем по своему кадыку. — Ну а потом? — спросил он ласково. Альберт выдохнул через нос. Что-то скатилось с его спины и исчезло между половиц. Он с удовольствием пошевелил пальцами ног. Губы, правда, его все еще не слушались. — Уехал бы, — Тибо поморщился. — Мне не нравится это королевство. И принц этот не нравится. Людоед облокотился о спинку его стула. — А почему? Принца ведь всем положено любить? — А я вот не люблю! — прикрикнул Тибо и впервые посмотрел на людоеда по-настоящему. — Женихи за него лезут черт знает куда, картины про него пишут… Столько краски извели. Головы за него складывают. Людоед вглядывался в его лицо долго, вроде бы с удовольствием. Ничего необычного в этом не было. Девушки и парни на Тибо заглядывались часто, особенно в трактирах. Даром что он был младше Альберта на целый год. «Если этот тип и правда принц людоедов, то он должен, наверное, знать, что невежливо так пялиться на чужих слуг», — подумал Альберт. — Это не они складывают, а он, — сказал людоед наконец и повернулся к Альберту. — Вы же рассказывали вашему слуге про тот шкаф в оранжерее? Альберт мотнул головой. Людоед затянулся поглубже, выдохнул. На этот раз дым пополз по скатерти, собрался венком, внутри которого проступила та самая комнатка с живыми головами. Тибо посмотрел на Альберта растерянно, будто спрашивая правда ли все то, что дрожало сейчас у его чашки. Альберт отвел глаза. — То есть он этих дураков не просто казнит, — проговорил Тибо. — Он их мучает. «Он заколдован, я же тысячу раз говорил, что он заколдован…» — закричал Альберт у себя в голове. С его губ так и не сорвалось ни звука. — И что с того, что он их мучает? — людоед махнул рукой, и видение рассеялось вместе с дымом. — Раз они дураки? Тибо посмотрел на него исподлобья. — Вы не поймете, у вас таких полон хлев. Что, тоже женихи ваши? — Не-е-ет, с чего вы взяли? — протянул людоед насмешливо. Тибо поскреб что-то под столом. — Меня ваш гусь за штаны хватал. Обратно из лесу тянул. Людоед склонился к нему. Глаза у него потускнели, кожа будто бы посерела снова. — А он вам говорил, за что я превратил его в гуся? — спросил людоед и приоткрыл свой халат на груди. Тибо вздрогнул. Альберт тоже поерзал. Про анатомию людоедов он читал всего один раз, в альманахе всякой нечисти, но то, что он увидел, полностью соответствовало описанию. Кожа людоеда темнела сразу пониже ключиц, расползалась в стороны. В груди у него вместо сердца и ребер шуршали шиповниковые ветки. «Тот пастух ведь говорил, как у куста тернового», — вспомнил Альберт. Людоед глубоко вздохнул, и Альберт увидел изнанку его халата. Дыра в груди шла насквозь. — Ваш принц никого не выбирает еще и поэтому, — людоед повернулся к Альберту. — Он знает, что огорчит вас, чем-нибудь да огорчит. Потому что он живой. Вы все его разлюбите, за пустяк или проступок. Тогда и у него вместо сердца будут ветки. Альберт вцепился в собственные колени. Он не мог подняться со стула. «Нет, — подумал он, жмурясь. — Нет, это все просто болтовня лесного тролля, морок, он не станет, из него не получится такого…» — Но ведь с ними можно что-то сделать, — сказал вдруг Тибо. — С шипами этими? Людоед улыбнулся одними глазами. — Можно что-то сделать до того, как они проросли, — объяснил он терпеливо. — А потом поздно уже. Тибо потряс головой. — Даже если так. Всегда можно что-то сделать. Облегчить хотя бы. Людоед молча запустил руку в карман и достал маленькие ножницы. Альберт рванулся вперед, но людоед просто отстриг себе одну прядь, чуть повыше виска. Прядь тут же ожила на его ладони и свернулась колечком. — Приходите потом, когда все закончится, — сказал людоед и протянул колечко Тибо. — Я вам расскажу. Людоед подошел к Альберту, щелкнул пальцами у его рта. Альберт чертыхнулся, опустил глаза… У его тарелки блестел эмалевый павлин. — Несите его высочеству, — бросил людоед, устраиваясь на своем стуле. — Отгадывайте дальше. А если хотите, я могу подарить вам одно предсказание. «Какое, к черту, предсказание?» — подумал Альберт и, видимо, подумал настолько громко, что людоед затушил свою папиросу и продолжил: — Назвать последний предмет, например. Или сказать, полюбит вас принц или нет. Он откинулся на спинку стула. Ветви в его груди зашелестели, раздвигаясь. — Это несложно, — людоед оттянул лоскут кожи. Шипы впились ему в пальцы. — Вам нужно просто воткнуть любой ножик. Хоть кухонный, хоть перочинный. Поглубже, так, чтобы разодрать себе руки. Без этого, к сожалению, никак. Тибо встал из-за стола. — Идемте, ваше высочество, засиделись мы тут, — шепнул он, положив руку Альберту на плечо. Кольца на ней, слава богу, не было. «Но в карман он точно что-то положил», — подумал Альберт. Людоед не вышел их провожать. Кот зато топал за ними до самых ворот. И даже когда Альберт ступил на тропинку и достал Караборову брошь, кот все сидел там, все смотрел на них своими блестящими красными глазами. Альберт не стал считать, сколько раз Тибо обернулся.