Корона лесного царя

— Нет. Он застонал. Чувство было такое, будто каждый орган прошило собственной дрожью, причем дрожали они невпопад. Кто-то тряс его за плечи, но открыть глаза не было ни сил, ни желания. Да что глаза, ему даже дышать не хотелось. — Дышите. Он застонал снова. Голос все гремел над ним, неумолимо-холодный, как комната, когда с тебя поутру срывают одеяло. — Я сказал, дышите. В его грудь будто погрузились чьи-то пальцы, что-то сжали, расправили снова. Он дышал. Как ни прискорбно. Сердце колотилось. В ушах звенело до боли. — Вставайте. В ноги будто впилась целая шкатулка булавок. Он завалился набок, но кто-то перехватил его поперек груди. — Вот так, ваше высочество… «Ваше высочество… Что это? — подумал он, не размыкая век. — К кому он обращается?» — …принц Альберт. Альберт распахнул глаза. Он так и стоял в углу, у бархатного пуфа. Перед ним сидел старый король, рядом с ним сгорбился менестрель с затихшей лютней. Человека, державшего его поперек груди, Альберт разглядеть не мог. Шея его не слушалась. — Молодец ты такой, — проворчал король и потянулся к своему кубку. — Пришел, растолкал, пир нам испортил. Как всегда. — На пир вам и коня хватит, — сказал все тот же ровный голос где-то у Альберта над макушкой. — Этот человек у вас ничего не ел. Во рту подержал и выплюнул. Ему еще жить и жить. Король усмехнулся. — Что, звезды твои так сказали? — он прищурился, будто увидев что-то. — Нет… Не звезды тебе указ. Альберт опустил глаза. На державшей его руке было знакомое золотое колечко. Рядом с ним заворочались, заворчали глуховато, по-звериному. — Ему ж все равно теперь либо к лесному царю, либо к моему супругу. Что то смерть, что то могила, — продолжил король. — Громкая причем, — сказал вдруг менестрель. Альберт пригляделся и увидел, что из-под его серого камзола торчали птичьи лапы, вот только перья были черные и пыльные, как у местных чучел. — Некрасивая смерть. Вам, господин звездный король, не кажется, что вы своим вмешательством лишаете историю определенной поэзии? Его пальцы тихонько защипали струны. Альберт не мог еще разобрать мелодию, но звуки эти ему нравились, нравились куда больше, чем этот голос над головой, чем все голоса, которые он слышал на свете. Из глаз полились слезы. И тут над его головой зарычали. Действительно зарычали, как рычат львы или те индийские тигры с голосом флейты. — Молчите. Лютня послушно замолкла. Тот, кто стоял у Альберта за спиной, склонился к его уху. — Решать, конечно, вам, ваше высочество. Но сперва посмотрите на них хорошенько. К его глазу поднесли золотое колечко. Альберт поморщился. Колечко казалось теплым, сияло так, что больно было смотреть. «А ты просто так посмотри, добрый человек, — шепнул ему знакомый пепельный голос. — Шутки ради. Надо ж знать, с кем навечно ложиться». Альберт зажмурил правый глаз, прильнул к колечку, просто чтобы голос побыстрее замолчал и оставил его в покое. Вокруг стола сидели покойники. Охотники со следами клыков и когтей на осунувшихся лицах, охотники вовсе без лиц, рыцари в пробитых древних шлемах. Только на двух молодых принцах следов не было. Привидения и привидения, Альберт их тысячу раз видел. Не от них он вскрикнул так, что в легких зазудело. На самом большом столе хрипел его конь. Альберт шагнул вперед, нащупал у бедра шпагу… — Стойте, — шепнули ему из-за спины. — Не вырывайтесь. Если я вас выпущу, они набросятся. — Там Цельс… — прохрипел Альберт каким-то растерянным, детским голосом. — Ему уже не поможешь. Он ел их пищу. Он устал. «Это не он ел, — подумал Альберт, прикусив язык, чтобы не застонать. — Это я, я его накормил». — Ты же сам только что захотел тут остаться, — проговорил вдруг старый король, обращаясь к нему. — Вот и останешься. С другом своим. Как и положено принцу. Серый менестрель отложил свою лютню и подошел к Цельсу. — Это хорошее желание, — проговорил он, пропуская гриву сквозь пальцы. — Самое правильное и мудрое из всех, какие есть у людей. Тот, кто держал Альберта, рассмеялся, размеренно и тихо. — Хорошее! На него можно заманить кого угодно. И дурака, который оставил свою невесту, — какой-то рыцарь помрачнел за столом. — И хвастуна, которому страшно, что друзья-рыцари доблестью богаче, — еще один рыцарь сник. — И изменщика, который всю жизнь боялся, что его слишком крепко полюбят. Старый король опустил кубок. Опустил голову. Тот, кто стоял у Альберта за спиной, отвел колечко от его глаз и надел обратно на палец. — Что скажете, ваше высочество? Останетесь здесь, с мертвым конем, или вывести вас? Цельс посмотрел на него гаснущим взглядом. — Вывести, — прошептал Альберт еле слышно. Его развернули к двери, повели прочь. Альберт не обернулся. Он не имел права оборачиваться. За спиной призраки шуршали по половицам. Серый менестрель шептал что-то ласковое, сочувственное, как женщина, заговаривающая больного ребенка… Цельс заржал один раз испуганно и дико. И все стихло. Дверь закрылась за спиной. Его наконец-то выпустили. Отошли. Альберт обернулся. Перед ним стоял человек, как две капли воды похожий на старого короля, вот только наряд у него был фиолетовый, на груди почему-то горела серебристая полоса, больше похожая на шрам, чем на какой-то узор. Альберт невольно выставил вперед шпагу. — Всегда пожалуйста, — сказал человек и улыбнулся зубами. В его ярко-синих глазах улыбки не было. «Король так не улыбался. И держал себя по-другому», — подумал Альберт, опустив шпагу, и тут же спохватился, засунул руку в карман. Все, что в нем оказалось, это горстка черных осколков, но и те тут же растаяли на его руке, стекли на землю грязной водой. «Землю?» — подумал он и огляделся. Никакого охотничьего домика рядом не было. Они стояли на том утесе над рекой. Чуть поодаль, почти у самого леса, лежал Цельс. — Мне очень жаль, — сказал человек в фиолетовом, взяв под уздцы своего кипенно-белого коня. — Я вас подвезу. — Не нужно, — сказал Альберт, поднеся ладонь к носу Цельса. Дыхания он не почувствовал. — Мне теперь нельзя возвращаться во дворец. Предмет я потерял. Звездный король подошел к нему, остановился чуть поодаль. — Яйцо — это не предмет. Это приманка. Третий предмет всегда один и тот же, они с принцем давно уже его загадывают. — Откуда вы знаете? Звездный король пожал плечами. — Все в лесу знают. Я вас к нему отвезу. — Зачем оно вам? — спросил Альберт, запустив руки в гриву Цельса, разбивая тот колтун, который еще утром поклялся выстричь. Звездный король явно смутился. — Меня попросили. Альберт обернулся к нему и зажмурился, поймав веселый золотой блеск. — Не ради меня же попросили. Ради Тибо, — прошептал он, сглотнув. На это звездный король ничего не ответил. Альберт закрыл Цельсу глаза, подержал веки столько, сколько было нужно, и выпрямился. Король уже сидел в седле. — Я буду очень благодарен, если вы меня подвезете, ваше величество, — сказал Альберт с поклоном и подошел к белому коню.

***

Конь летел через лес с невозможной скоростью. Альберт уже даже не пытался смотреть по сторонам. Он просто сидел, уткнувшись в чужую спину, обтянутую фиолетовым бархатом. — И давно вас попросили помочь мне? — спросил он, когда понял, что ехать они будут долго. — Да нет. Несколько дней назад. «Несколько дней назад», — повторил Альберт про себя. Отлучался ли Тибо тогда? Да, кажется, отлучался. Пришел потом к вечеру, задумчивый какой-то, сам не свой. Он вздрогнул. Ему вдруг вспомнилась галерея, рассказ министра-историка про то, как принц обнимался с этим чудовищем в коже своего мужа. — Скажите, — сказал Альберт, положив ладонь на эфес. — А у вас с принцем… — Ничего не было, — отрезал звездный король. — Никогда и нигде. То, что я ношу шкуру его мужа, не значит, что я ношу его кольцо. «А людоедово кольцо так и блестит», — подумал Альберт молча. — Это другое дело. Его людоед мне подарил. То колечко, которое было у старого короля, рассыпалось с его смертью. «Значит, у старого короля оно все-таки было. Интересно, знал ли принц?», — подумал Альберт с уколом жалости. — А что это все-таки было за яйцо, там, в охотничьем домике? — спросил он и нахмурился. Конь нес их в какую-то совсем глухую чащобу. Альберт понятия не имел, как будет оттуда выбираться пешком. Если ему вообще придется оттуда выбираться. — А, это… Как бы объяснить… Это, знаете, как от сырости заводится плесень. От привидений заводятся такие вещицы. Обычно это камешки, вроде бриллиантов. Их даже в оправу вставляют иногда. И только когда привидений действительно много, получаются такие вот яйца. «Видно, количество привидений как-то стачивает грани, как море стачивает бутылочные осколки», — подумал Альберт. — Именно. Как море, — сказал звездный король, придержал коня и въехал прямиком в широкий просвет. В нос Альберту ударил запах гнили и соли. Он невольно огляделся. Конь звездного короля топтался на разноцветной гальке. Перед ним, от берега до самого горизонта, шумели волны. Небо было серое, пасмурное, и свет в этом заливе был знакомый. «Как в кабинете. Но откуда? Откуда здесь море?» — подумал Альберт, и тут звездный король мягко попросил его спешиться. — Вам туда, — сказал он, махнув в сторону. Там у чего-то большого и коричневого горел костер, шумели люди. Альберт поблагодарил его, дождался, когда белый конь исчезнет в чаще, и зашагал к костру. Большое и коричневое оказалось кораблем. Мачта у него почему-то была только одна, парус давно истлел. По бортам висели потемневшие от времени щиты. На носу торчала резная драконья голова. Люди у костра не обратили на него никакого внимания. Впрочем, не люди это были: Альберт точно увидел хвосты, пару рогов и крыльев. Он никогда бы не подумал, что так обрадуется обычным лесным троллям. Те болтали тихонько, потягивая что-то из кубков. Чуть поодаль на тюфяке сидела та самая менестрелица. Рядом с ней примостился сказочник. Он заметил Альберта, но помахать ему не помахал. Так, улыбнулся, щурясь. «Спасибо большое за подсказку. От моего коня особенно», — подумал Альберт, глядя ему в глаза. Сказочник хмыкнул, склонился к уху Пернатетты и что-то ей шепнул. Она завертела головой, наконец-то заметила Альберта, улыбнулась тоже. Двое менестрелей помладше забежали ей за спину, замахали рукавами, и над галькой появился огромный расписной короб, вроде тех, которые обычно возят с собой странствующие артисты. Кто-то еще зашевелился у костра, встал со своего места. Две пары. Две девушки, одна темноволосая, в пышном белоснежном платье, похожем на цветок, другая светленькая, простая человеческая девушка. Двое мужчин, один с волосами до плеч, в коротком плаще, другой низенький, большелобый. Девушка в белом толкала подругу в бок, твердила ей что-то. Мужчина в плаще шептал что-то на ухо своему спутнику. Пернатетта прочистила горло и приподняла лютню. Альберт вспомнил лютню серого менестреля, отпрянул… Но нет, эта лютня была самая обычная, приятная, конечно, но не до слез. А вот голос Пернатетты изменился. Он медленно потек над костром, богатый и низкий. Альберту почему-то вспомнилась та начинка для пирожных, которую их кухарка толкла из фиников и грецких орехов. «Что-то такое, горьковатое и медвяное…» — подумал он, вслушиваясь. — Король наш поехал искать жениха, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди! Без денег, быть может, зато без греха, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди. Он долго и браво держался в седле, Но в сумерках серых, в небесной золе, Один заплутал на своей же земле… Там домик стоял на пути. Обе пары закружились на удивление выверенно, как фигурки в часах. Судя по растерянному лицу светленькой девушки, без колдовства здесь не обошлось. Створки короба распахнулись, за ними вспыхнули очертания домика с бумажной соломенной крышей, три однотонные картонные фигурки. Альберт точно узнал прическу старого короля. — В крестьянском домишке, помилуй их Бог, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди, Стелил ему на ночь хозяйский сынок Чуть старше годов двадцати, Приветлив и рыж, как свечной огонек. И было ему до поры невдомек, Как трудно иным от живого огня Бывает глаза отвести. Фигурка старого короля повернулась к другой, тоненькой и острой. Пары застыли. — Нетрезвой рукой да в чужую постель — Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди! — Затянет бесчестье, как черная щель, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди. Короб, слава богу, ничего не показал. Только заляпанный черным холст и воспаленный красноватый свет где-то за ним. Девушка в белом помрачнела, опустила голову. Подруга смотрела на нее беспокойно, но не шевелилась. Низенький человечек едва заметно нахмурился. — С полуночи сдвинуло утро затвор, Но поздно их гость выезжает на двор… Ужель ему жаль оставлять свой позор И тихий тот дом позади? Фигура короля оседлала коня, поехала от темного дома, медленно, будто таясь. — Он дальше поехал искать жениха, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди. А в мальчике рыжем шуршала труха, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди. Тоненькая острая фигурка замерла перед домом, поднесла руки к груди. Человек в плаще и его спутник повторили этот жест, то же самое сделала девушка в белом. Когда все трое опустили руки, Альберт увидел все те же шиповниковые ветки. «Видно, эта светленькая девушка среди них единственный человек», — подумал он, ежась, а пары уже закружились снова. — Ведь если бесчестье над нами чинят, то в сердце «нечестно!» как грома раскат… — промурлыкал человек в плаще. — А сердце нейдет ни назад, ни вперед, хоть вовсе его изведи! — закончила девушка в белом. «А голос у нее тот самый, ирисковый, который описывал старый король», — подумал Альберт. Фигурка в коробе как-то странно, некрасиво вздрогнула, свесила голову набок. Терновые ветки выскочили из ее груди, мигнул свет. Кто-то охнул у костра. Пернатетта выждала несколько секунд, пока все не утихло, и продолжила, опустив глаза: — Крестьяне, горюя над бывшим сынком, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди, Ушли на шесть футов под землю вдвоем, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди. Домик исчез. Фигурка, покачиваясь, стояла у двух надгробий. Что-то в ней изменилось. Кажется, волосы стали длиннее. — Других не нашлось у могил сыновей, И канул он в лес, неживых неживей, И кровь не стучит меж терновых ветвей В пустой людоеда груди. Пушистые деревья выплыли по одному, потихоньку закрыв надгробия и людоеда, заполнили весь холст до черноты. Свет изменился, стал золотистым и теплым. Теперь на сцене короба был целый замок, со множеством трепещущих фигурок за столами. За главным сидел старый король. Рядом с ним… Альберт прекрасно понимал, кто сидел рядом с ним. — Король же дорогой нашел жениха, Ах, славный мы пир зададим! Без денег, пригожего и без греха, Ах, хэй-ла-да-ди-ла-да-ди! Пернатетта замолчала. Створки с едва слышным скрипом закрылись, пары замерли, вглядываясь неведомо куда. Знакомый пепельный голос взвился над костром, вывел насмешливо: — Но в сумерках серых, пришпорив коня, Кто ж по лесу мчится, неверность храня, И брак и корону готовый сменять На домик, что ждет на пути? Тролли завертели головами, кто-то зашептался, но людоеда нигде не было видно. Затихла лютня. Тролли засвистели, захлопали. Пернатетта смущенно улыбнулась. Девушка в белом сделала книксен. «Кто бы мог подумать, что тролли — такая благодарная публика», — подумал Альберт, как вдруг кто-то дернул его за руку. У его бедра покачивался красный колпак. — Наслушались, сударь? — сказал Карабор с хитрым прищуром. — Идемте. Вас давно уже ждут. В медовом чертоге. В корабле за его спиной были открыты ворота. «Ладья-чертог. Умно», — подумал Альберт и шагнул вслед за Карабором в ровный гул хмельных голосов. После охотничьего домика смотреть на этих пирующих было жутковато. Но Альберт знал, что, если ему вздумается к ним подсесть, все на столах окажется как надо. Вино будет вином, мясо будет отдавать углем и гвоздикой. И, несмотря на хвосты и рога, веселились пирующие обычно, так, как веселятся любые гуляки в любом человеческом трактире. «Не как кто-то, кто давно забыл, что такое жажда и голод», — подумал Альберт, оглядываясь. Чертог весь был обит янтарными пластинами, неровными, будто они сами выросли поверх местных досок. Впрочем, может, так оно и было. Лесной царь сидел на низеньком троне, среди все тех же волчьих шкур. Карабор ударил каблуком о каблук, провалился сквозь землю, выскочил около царя и зашептал что-то ему на ухо. Царь поднял голову, заметил Альберта, кивнул тихонько. Альберт прошел к нему по кромке зала, стараясь ни обо что не споткнуться. — Явился наконец, — сказал царь, стоило Альберту с ним поравняться, и хлопнул по ближайшей скамье. — Ну, садись. Обсудим. Альберт покачал головой. — Мне с вами обсуждать нечего. Лесной царь вскинул брови. — Эвона как. Что теперь? Принесешь ему корону вместе с моей старой головой? «Корона, — подумал Альберт. — Ну конечно, последний предмет — это корона, как до меня сразу не дошло». — Думаю, на вашу голову он уже насмотрелся, — сказал он, едва коснувшись шпаги. — Что же… Значит, драться будем, — проговорил лесной царь и свистнул какому-то троллю-пажу. Тот провалился сквозь землю и тут же появился снова со шпагой в руках. Альберт ясно разглядел на эфесе насечку в виде волчьих голов, больше похожую на те узоры, которые древние вырезали на придорожных камнях. — Наверху, — лесной царь показал глазами куда-то в потолок. — Здесь места нету. Лесной царь пошел первым. Альберт едва плелся за ним. Замыкая процессию, позвякивая шпагой, шел тролль-паж. Они поднялись по деревянной лестнице, выбрались на верхнюю палубу. Холодно здесь почему-то не было, ветер не гулял. «Очередное колдовство», — подумал Альберт, и тут перед ним что-то блеснуло. На подносе стоял кубок серебристого пенного питья. Рядом с ним лежал маленький хлебец. — Ешь, — сказал лесной царь. — Тебя мертвяки крепко потрепали. Ты выдохнешься быстро. Альберт отвел поднос в сторону, хотя тот и показался тяжелым, как могильная плита. Тролль-паж посмотрел на царя растерянно. Тот пожал плечами. — Ну, как знаешь… — сказал он и швырнул пажу свой шарф. Фехтовал он прилично. Альберт еле поспевал за его выпадами. «Как еще может фехтовать кто-то, кто-то сражается с незапамятных времен», — подумал Альберт, стараясь не сбиться. Лодыжки ныли. После охотничьего домика сердце колотилось почти назло. Вот, мол, пожалуйста, буду биться так, чтоб уши закладывало. — Я ж сказал, что выдохнешься, — сказал царь с мерзким сочувствием, когда Альберт отпрянул в очередной раз, чтобы вздохнуть. Он сжал зубы и бросился на царя наугад, ни на что, в общем-то, не надеясь. Что-то полоснуло его по боку. Неглубоко, больше для обиды, чем для серьезной раны. Его вздернули на ноги, оттолкнули. — Соберись, чтоб тебя! — рявкнул царь. — Ты за принца дерешься или за девку придворную? Он кое-как устоял. Шпага едва не выпала из рук. В глазах потемнело. Царь хмыкнул, подозвал пажа. Альберт почувствовал, как его усадили, зашептали что-то над порезом. Боль сменилась зудом, потом пропал и он. Паж пробормотал что-то довольное, поднес кубок к его губам. Альберт сделал глоток, но вкуса не почувствовал. — Мда, дурацкая, конечно, была идея, — протянул царь. — С короной. Кубок опустел. Паж сунул Альберту в руки хлебец и пропал вместе с кубком. — Ваша? — спросил Альберт, глядя себе под ноги. Царь фыркнул. — Чья ж еще. Чтоб хоть эти храбрецы его в покое оставили. А смысла в этом нет, сам же понимаешь. Если ты принесешь мою корону, шипы пронзят ему сердце. Будет у тебя в мужьях людоед или еще какая-нибудь лесная нечисть. Надо оно тебе? Альберт вскинулся. — А вам оно надо? До шпаги он дотянуться не успел. Лесной царь в два шага оказался возле него, склонился, рыча. — По-твоему, я этого хочу? — он коснулся своей пасти. — Чтоб он тоже превратился в лесное чудовище? Альберт затих, глядя на его клыки. Царь сплюнул в сторону и плюхнулся на лавку. — То есть вы не всегда были троллем? — спросил Альберт осторожно. Тролль-паж протянул царю трубку, щелкнул огнивом. Тот закурил, поглядывая на затянутое тучами небо. — Не всегда. Было тут раньше одно местечко с тираном-конунгом на троне. — Вас кто-то проклял? — Прокляли. За дело, между прочим. А потом и лес мою вотчину прибрал. Альберт отщипнул немного от своего хлебца. — Я искренне вам сочувствую, — пробормотал он, перекатывая мякиш между пальцев. — Но… — Но? — …но это же не повод кого-то привораживать. Царь закатил глаза, издал что-то среднее между стариковским вздохом и раздраженным волчьим ворчанием. — Если бы я, его, приворожил, — сказал он почти по слогам, — зачем бы я стал отпускать его обратно к людям поутру? Как бы он ходил на эти ваши… мессы? Мякиш скатался в душистый шарик. Альберт смотрел на него, не решаясь отправить в рот. «Как дурман любит топь, — прогремел голос старого короля. — Как любит своего черта самая последняя ведьма». Откуда-то проступила оранжерея, блестящие ландышевые колокольчики. Нет. Нет. Да. И все тот же пепельный голос будто потянулся со сна, спросил: «А почему вы считаете, что он его приворожил?» — Но у вас же был его локон, — вспомнил Альберт вдруг. — Мне призрак старого короля об этом рассказывал. Облачко дыма поплыло к голой мачте. — Локон этот сгорел давно, — сказал царь, следя за ним взглядом. — Если хочешь, могу золу показать. А до того я тоже ничего не делал. Так, смотрел забавы ради, что с него после свадьбы потечет. — И что же потекло? — Знамо дело. Слезы. Горькие, как полынь. Альберт зажмурился. В это он верил. В это он однозначно мог поверить. — Вы хотите сказать, что он приходит к вам по собственной воле? — проговорил он. Горло щемило. Трубка погасла. Царь оперся на свою шпагу и поднялся с лавки. — Не по воле он приходит, а по тоске своей, — сказал он тихо. — Или вообще по безумию. Не веришь, так головы эти спроси. Которые он в садовом шкафчике хранит. «Нет. Ты не про это сказать хочешь. Не про тоску, не про волю, про то, о чем даже думать страшно… А про головы мысль дельная. Жаль только, что они немые», — понял Альберт, подняв на него глаза, и вздохнул поглубже. Хоть у кого-то здесь должно было хватить на это храбрости. — Но если он вас любит… Почему проклятье все равно остается? Царь не обернулся. Альберт все равно видел, как шевельнулись его лопатки. — В наши времена проклятья были пошире, — сказал царь нарочито ровно. — Ему нужно признаться прилюдно. Иначе не выйдет ничего. Да даже если признается, пасть, может, и исчезнет, но троллем я так и останусь. Слишком долго я им ходил. Альберт составил пустой кубок на поднос, в два счета проглотил остаток хлебца и шагнул за царем. — А вы говорили об этом принцу? Царь обернулся, прижал палец к губам. Если у волчьей пасти вообще могли быть губы. — Не могу. Такое уж проклятье, — он покосился на Альбертову шпагу. — Что теперь? Дальше драться будем? Альберт убрал шпагу в ножны. — Нет. У меня есть идея получше. В последний отведенный мне день вы сами придете ко двору. Царь склонил голову набок. Фыркнул. — На кой, спрашивается, черт? — спросил он с искренним весельем. Вот ты, мол, обнаглел, недруг любезный. — Вы же знаете про ту оранжерею. Которая правду чувствует. Царь нахмурился. — Ну знаю, да. Ваша братия ему столько барахла натащила… Альберт подошел к нему вплотную, заглянул в глаза. — Пускай он там признается, любит он вас или нет, заколдован ли. Прилюдно. Если вы меня обманули, я сниму с вас голову. Если же нет… Царь усмехнулся задумчиво. — Если же нет… Что же… Хорошо. — Ваше величество, — вставил паж едва слышно. — Я правильно все услышал, если его высочество не признается, с вас… Царь зыркнул на него так, что паж тут же умолк. — Правильно ты услышал. И ответ мой тоже, — он протянул Альберту когтистую лапу. — Ну что? По рукам? Пожатие у него было такое крепкое, что Альберт невольно зажмурился. Когда он открыл глаза, он уже стоял на опушке напротив города. «Ну что же… Где там жила эта ведьма-прачечница?» — подумал он, нащупал в кармане кошель и зашагал к мосту.