Яд Эйлин Принц

      Жжётся...       Горло жжётся. Словно что-то едкое растекается по гландам.

Б О Л Ь Н О.

      Из груди вырывается кашель... Сухой, выворачивающий лёгкие наизнанку, но неумолимо напоминающий о необходимости сделать вдох.       Пылающая боль будит меня из темного сна. А горящая жажда тянется к горлу, заставляя распахнуть слипшиеся от слёз глаза.       Сквозь слепящую боль я вижу очертания странного мужчины. Его бледное лицо затеняют пряди черных волос, маслянисто свисающих вперёд.       Он взволнован.       Взволновано что-то шепчет, удерживая моё тело на коленях? Полу? Меня слишком сильно трясет, чтобы до конца осознать происходящее.       Его руки дрожат от волнения или страха, а возможно и всего вместе, когда какой-то предмет проносится рядом.       Флакон?       Флакон непонятной, зелёной жидкости, которой он жадно наполняет рот. После чего впивается губами в мои, заставляя отвар направиться к очагу моего внутреннего пламени.       — Ну, давайте же. Давай!       Холод.       Ледяные волны отвара топят пожар внутри, заставляя тело содрогнуться в резком спазме. Я пытаюсь вырваться — его пальцы впиваются в мои плечи, как железные тиски, не дающие ни упасть, ни сбежать.       — Тише, — его голос хрипит, но чётко отдаёт приказ.       Горло немеет. Покрывается внутри коркой, маскируя всё ещё тлеющий пожар. Я втягиваю воздух, и он вносится внутрь потоком лавы.

Б О Л Ь Н О.

      Мужчина отстраняется, брезгливо вытирая губы тыльной стороной ладони. В его глазах мелькает что-то дикое — не то триумф, не то ужас. Флакон, теперь пустой, бесхозно катается рядом, жалобно повизгивая.       — Что происходит? — мой голос звучит разбитым, как будто кто-то скребёт ножом по ржавому железу.       Он не отвечает. Вместо этого его крючковатые пальцы скользят к моему запястью, отыскивая пульс.       — Глупая девчонка наглоталась яда, а теперь спрашивает о том, что натворила, — мужчина явно недоволен.       Глубоко недоволен какой-то ересью, что окатывает меня с ног до головы.

Н Е П О М Н Ю.

      — Вы с ума сошли! — хрипло бунтуя я, снова вздрогнув от неестественности в голосе.       — Мисс Лестрейндж, вы бредите и это нормально, — его холодные руки осторожно поднимают меня, как пёрышко. — Как бы я этого не хотел, но обсудить ваш поступок придется позднее.       «Кто? Как это вредное существо назвало меня?       И что это за странное имя? Или может быть это фамилия? Но...       Оно не моё. Не моё! Это не я!»       Но стоит мне только отпустить взгляд на пол, залитый водой, как изо рта вырывается крик. Ведь это совершенно не. Моё. Лицо...       Вода на полу дрожит, отражая искажённый черты. Широко распахнутые карие глаза, слишком бледные губы и серебристые пряди волос, прилипшие голубыми кончиками к шее…       «Это была не я. Это не могла быть я.»       — Успокойтесь, — мужчина встряхивает меня, как тряпичную куклу, словно он каждый день видит таких идиоток. — Вам не стоит сейчас тратить силы на ерунду.       — Что вы со мной сделали? — огрызаюсь я, но голос снова подводит и срывается.       Пальцы мужчины резко впиваются в мою одежду, будто он едва сдерживает раздражение.       — Я спас вас. Хотя, чёрт побери, не понимаю, зачем.       Он несёт меня через множество коридоров, переполненных кучей звуков и изредка тишиной. На стенах мириады картин со странными портретами, следящими за нами — всё совсем не так, как должно быть в моём… моём доме? Но у меня нет дома. У меня нет даже лица!       — Не отключайтесь!       Я бессознательно прижимаюсь к его груди, утыкаясь лицом в шершавую ткань одеяний. От него несёт травами и чем-то горьким — как будто перегоревшим супом.       — Мадам Помфри нам поможет, — мужской голос, слегка смягчившийся, обволакивает как тёплая, но колючая мантия. — Потерпите.

М А Д А М П О М Ф Р И.

      Имя ударяет по вискам тупой дробью. Знакомое. Слишком знакомое. Но когда я пытаюсь ухватиться за обрывки воспоминаний — они рассыпаются, как сухие хлебные крошки.       — Кто...       Не успеваю договорить.       Дверь с грохотом распахивается и мы врываемся в помещение, напоминающее лазарет. Такие же белые простыни, стеклянные шкафы с флаконами, пронзительный запах спирта. А может это просто психушка?       — Профессор Снейп?!       К нам навстречу бросается пожилая женщина в странной форме ушедшей эпохи. Её голубые глаза удивлённо расширяются при виде трясущейся меня.       — Что случилось?       — Наглоталась яда, — он небрежно опускает меня на ближайшую койку. Простыни жесткие и ледяные.       — О, великий Мерлин! — руки женщины вздымаются вверх, как испуганные птицы. — Как...       Но я уже не слышу продолжения — всё внутри стягивает в один тугой, болезненный узел.

С Е В Е Р У С.

      Имя прорывается из глубины сознания, обжигая сильнее любого яда.

С Е В Е Р У С С Н Е Й П.

      Почему я знаю это?       Кажется, я слышала о нём, но… От кого? От матери? Она упоминала много странных имён в бреду перед смертью, но это всё равно чушь. Кто он такой?       Откуда я знаю Северуса Снейпа?       — Профессор Дамблдор будет вне себя от ярости, когда узнает, — женский голос прорывается сквозь паутину мыслей.       — Нет страшнее ярости, чем у её тётушки, — снова суровый, холодный, расчётливый голос.       Я хочу задать вопрос. Произнести заветные слова, но рот затыкают склянкой с очередной непонятной жидкостью.       Снова какой-то отвар, зелье или чёрт знает что проникает внутрь, вызывая новую порцию боли. И я вспоминаю…

Я У М Е Р Л А.

      Мысль пронзает сознание, как тончайшие лезвие. Не глюки помутневшего рассудка, не догадка, а чёртово всплывшее воспоминание.       Холод дороги под спиной. Дым, едкий и густой, застилает звёзды. Кровь, растекающаяся тёплой лужицей под затылком. И… что-то ещё.       Некая мелочь, крутящаяся буквально на языке. Такая простая, но такая нужная...       — Дышите! — резкий окрик мадам Помфри возвращает меня в лазарет.       Но я лишь задыхаюсь.       Лёгкие горят, будто их напичкали раскалёнными углями. Склянка падает рядом, разбившись о каменный пол, но я уже не вижу этого — мир сужается до одной точки, где мелькает бледное лицо Снейпа. Его глаза, чёрные и бездонные, впиваются в меня с неожиданной... ненавистью?       — Ей становится хуже, — шипит он.       — Это невозможно! — мадам Помфри хватает меня за запястье, проверяя пульс. — Отвар должен был сработать! Может безоар?       — Безоар не спасёт от той гадости, что эта дрянь нашла, — голос Снейпа отравляет не хуже ядов.       Я пытаюсь сесть, но тело не слушается. Руки дрожат, а в висках предательски стучит:       "Ты умерла. Умерла. Ты умерла".       — Кто… — голос трещит. — Кто я?       Снейп склоняется над койкой. Его дыхание разит полынью и горечью.       — Вы — ошибка, мисс Лестрейндж. Ошибка, за которой мне поручено присматривать.       Он произносит это с такой ледяной точностью, будто выносит приговор табуретке. Его пальцы сжимают моё запястье, и я чувствую, как под кожей пульсирует что-то чужое — склизкое, словно змея.       — Что вы в меня влили? — спрашиваю я, но он лишь стискивает зубы в ответ.       Мадам Помфри мечется рядом. Её руки дрожат, перебирая склянки на полке, как у алкоголика из подворотни.       — Северус, если это побочный эффект…       — Не побочный, — перебивает он резко. — Это последствия её собственной глупости.       Я снова пытаюсь отстраниться, но его хватка становится железной.       — Вы выпили яд, мисс Лестрейндж. Отравились. Мне повторить?       Мои мысли мечутся, цепляясь за обрывки слов.       Яд. Боль. Отравились.       Но они тут же меняются на другие.       Дорога. Пустота.       И смерть.       — Я не ваша мисс Лестрейндж, — вырывается у меня. — Вы меня подставили.       Снейп замирает. Его глаза пристально сужаются, и в них мелькает что-то… опасное.       — Рад, что к вам возвращается прежнее чувство юмора. — шипит он. — Но сейчас не время показывать характер.       — Я помню, как умирала.       Тишина.       Я сглатываю. Горло всё ещё горит, но теперь боль иная — живая, настоящая.       — Кто-то убил меня.       Мой рот не затыкается. Снейп резко разжимает пальцы, словно обжёгшись.       — Вы сами наложили на себя руки, — звучит резко. — В приступе истерии.       — Врете.       Обвинение повисает в воздухе. Раскатывается по каменным стенам лазарета, отражаясь эхом. И заставляет мадам Помфри резко охнуть, схватившись за грудь.       — Выйдите, — голос профессора звучит с такой смертельной суровостью, что женщина безмолвно кивает и спешит к выходу.       А когда дверь за ней закрывается, Снейп резко хватает меня за подбородок, заставив посмотреть прямо в глаза.       — Вы не должны были выжить, мисс. Радуйтесь!       Его дыхание обжигает кожу, как пламя от пожара.       — Вы выпили яд, предназначенный для другого. Яд, который я приготовил.       — Но... почему я...?       Он отпускает меня с таким отвращением, будто прикоснулся к чему-то грязному.       — Вы умерли по собственной воле. И то, что вы сейчас дышите — не ваша заслуга. Это сугубо моя ошибка, за которую вы должны быть благодарны! Но вместо этого я слышу лишь жалкие обвинения в мой адрес! Кто вас вообще просил лезть в мой тайник?       Я втягиваю воздух, чувствуя, как лёгкие теперь обжигает холод.       — Чьё это тело?       Снейп усмехается — жёстко, без радости. Он не верит. Ничему не верит.       — Это всё ещё ваше тело. Тело безмозглой старшекурсницы со Слизерина, наивно повторяющей судьбу матери, упрятанной в Азкабан. Тело Дельфины Лестрейндж.       Нет.       Этого не может быть. Я не она. Это не моё тело.       Я помню, как спешила. Как торопилась, сломя голову после встречи с маминой старой знакомой. Шла по безлюдной улочке, чтобы сократить путь до дома и лишний раз не беспокоить на старости лет отца. Но… сделала только хуже.       Из-за угла выскочило что-то. Нечто. Я даже не поняла, что или кто именно двигалось столь стремительно. И почему именно ко мне?       Помню лишь крики, шум. Как слипаются глаза.       Как вокруг шевелятся люди со словами "О, боже! Какой ужас! Бедняжка!".              Как последнее, что я вижу — свою руку. Неестественно вывернутую, пальцы, сжатые в кулак с...       А потом — это место. Эта треклятая комната с водой или подвал. Не знаю! И его лицо.       Северус Снейп. Гадкий Северус Снейп!

П О Ч Е М У ?

      Это... мой рай?       Мозг, отчаянно цепляясь за последние обрывки сознания, выдает единственное утешение — любимую историю, что рассказывала мама в детстве? Волшебный замок, зелья, разноцветные мантии... Убежище, созданное умирающим разумом, чтобы смягчить ужас небытия?       Или...       Это ад?       Персональный. Изощрённый. Где я буду метаться между памятью о своей смерти и этой фальшивой реальностью, пока не сойду с ума? Пока какой-то незримый судья не произнесёт приговор?       Я никогда не задумывалась о религии. Не молилась. Не искала ответов.       Но сейчас, глядя на бледное лицо Снейпа, я понимаю — что-то или кто-то явно решило, что я заслужила именно этот сценарий.       — Ад? — вопрос срывается с губ хрипло, будто сквозь пепел.       В глазах мужчины мелькает неожиданная искра чего-то... почти человеческого.       — Вы не в аду, мисс. Вы всего лишь снова в Хогвартсе. И это гораздо хуже.       Я втягиваю воздух — лёгкие постепенно начинают привыкать к этому адовому воздуху. Жжётся.       — Сколько раз мне ещё нужно вам сказать, что я не Дельфина Лей.. Лестрейндж?! Это не моё тело! Не моё место! Не моё, понимаете?!!!       — Я не намерен выслушивать бред больной, — он встаёт, готовясь покинуть мою психологическую камеру. — Моя основная работа по спасению вашей жалкой жизни выполнена. Навещу вас лучше утром. Может тогда ваш ум прояснится.       — Вы не имеете права!       Мой крик разбивается о каменные стены, но Снейп даже не оборачивается. Дверь закрывается за его спиной с глухим стуком и резким поворотом ключа, оставляя меня наедине с отражением в тёмном окне.       Там, в стекле, на меня смотрит незнакомая девушка — бледная, с тёмными кругами под глазами, с губами, обветренными от частого покусывания. Дельфина.       Я резко откидываюсь на подушки, готовая разрыдаться от беспомощности.       «Снова в Хогвартсе…»       Слова Снейпа звенят в ушах, смешиваясь с гулом звуков из моего сознания. Я сжимаю виски в попытке удержать обрывки чертовых, бесполезных воспоминаний:

Асфальт под спиной.

Крики прохожих.

Фонари, слепящие в темноте.

      Но чем сильнее я цепляюсь за эти образы, тем быстрее они тают в моих руках, как снег.       Меня трясёт. Ломает то ли от отваров, насильно влитых в глотку, то ли от страха и осознания происходящего.       Тело не поддаётся контролю и словно пытается избавиться от незаконной хозяйки. Но никто так и не приходит на помощь — ни заслуженная смерть, ни ожидаемая свобода.       Ночь тянется мучительно долго. И я даже не знаю, ночь ли это? Может очередное видение на пути к конечной точке?       Я ворочаюсь на койке, прислушиваюсь к странным звукам замка — скрипу старых балок, шепоту портретов за стенами, далёкому эху чьих-то шагов. Кусаю, щипаю руку, рву ногти в попытке очутиться дома.       Но неужели всё это — лишь галлюцинации умирающего мозга? Неужели… это правда?