Per se

Тяжелые, шаркающие шаги по лестнице возвестили о прибытии второго члена нашей пока еще не слишком дружной организации. Джереми зашел на кухню, волоча ноги и старательно пряча взгляд. В его глазах я отчетливо увидела ту самую вязкую, болотную подростковую грусть, которая в оригинальном каноне привела его прямиком в объятия к местным драгдилерам. Траур, боль и чувство потери — штука понятная, но если так пойдет и дальше, то лучшими друзьями моего брата станут великолепный кокаин и его верный спутник метамфетамин. «Ну уж нет, мелкий. Пора прибегать к тяжелым терапевтическим мерам». Человеческому мозгу чисто физиологически очень трудно страдать по экзистенциальным поводам, когда у него отваливаются руки, а спина трещит по швам от физического труда. Проверено поколениями на всех несчастных, решивших, что вещества — это выход. — Доброе утро! — бодро рявкнула я, шагнув к нему. Чмокнула парня в бледную щеку и сразу, без долгих прелюдий, поставила перед фактом: — С этого дня у нас начинается новая жизнь. И начнется она с тотальной генеральной уборки всего этого свинарника. Джереми застыл с полуоткрытым ртом. Он явно был не против откосить от такой сомнительной чести — парень все-таки оставался ленивым пятнадцатилетним подростком, да еще и с непривычным сорокаградусным похмельем после наших ночных кухонных посиделок. Брат уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать какую-нибудь унылую отмазку, но наткнулся на мой взгляд. Я в этот момент со злобным хрустом жевала химическую вафлю, глядя на него так, словно он лично был виноват во всех бедах человечества, начиная с падения Римской империи. Видимо, выражение моего лица настолько разительно отличалось от прежней Елены, что Джереми знатно притормозил. — Любимый дядюшка Джон уже свалил со всеми пожитками, — лаконично добавила я, проглатывая кусок. — А Дженна дрыхнет без задних ног и проснется в лучшем случае к вечеру. Так что спасать тебя некому. — Но я… — Очень интеллектуально, Джереми. Это меканье означает «да, Елена», «конечно, Елена» или «я сделаю это с огромным удовольствием, любимая сестра»? Надеюсь, ты помнишь наш ночной разговор? Джереми на секунду задумался, видимо, прокручивая в голове наши ночные откровения. До его захмелевших мозгов наконец дошло: нас реально осталось только двое. Мы молча, в гробовой тишине, доели этот эрзац-завтрак, после чего я выкатила ему боевое задание. — Значит так, Джер. Будем драить всю эту открытую планировку. Причем так, чтобы полы блестели даже в тех местах, куда сто лет не ступала нога человека. Включая пространство под диваном. Ты поднимаешь край — я быстро намываю. Вопросы? Вопросов нет. Я торжественно вручила ему инвентарь: резиновые перчатки, огромные пакеты для мусора и кучу едкой бытовой химии, от которой за километр несло хлоркой. Пока Джереми, тихо матерясь сквозь зубы, шваброй отвоевывал у вековой пыли ту часть планировки, которая гордо именовалась гостиной, я решительно оккупировала кухню. Раз уж я теперь здесь хозяйка, всё будет стоять так, как удобно нам с братом, а не так, как завещала покойная Миранда Гилберт. Следующие четыре часа превратились в сущий кошмар, состоящий из ругательств, отборного мата и бесконечных, внезапных приступов. Моё новое тело глумилось надо мной как могло. То у меня намертво отнималась левая рука прямо вместе с половой тряпкой, то левая нога превращалась в бетонный столб посреди комнаты. Я изо всех сил старалась, чтобы Джереми этого не заметил, технично замирая у стен и делая вид, что «просто задумалась о вечном», но само это состояние доводило меня до белого каления. Я мысленно ставила себе самые дикие, выдуманные диагнозы, чтобы хоть как-то заглушить злость. «Так, отлично, синдром взбесившейся куриной лапки перешел в стадию челюстного ступора. Счёт один-ноль в пользу инвалидности». От бессилия и этого абсурда шутки в голове становились всё более черными и злыми. Я никак не могла взять в толк: как добрая, сострадательная девочка-подросток из сериала могла подхватить эту неврологическую хворь? И с кем, черт возьми, надо было кувыркаться во вселенной «Дневников вампира», чтобы получить такие спецэффекты? Закончили мы ближе к обеду. Голодные как собаки и злые как гиены. От депрессии Джереми не осталось и следа — физический труд и ведро хлорки начисто выбили из него всю меланхолию, зато сарказма заметно прибавилось. Но, надо отдать ему должное, результат парню нравился. Вокруг нас реально стало уютно и чисто, хотя мою решимость отдать на благотворительность половину вещей он искренне не понимал. — Лен, ну зачем ты пакуешь этих фарфоровых пастушков? — нудел он, стоя над очередной коробкой. — Они же всегда стояли в гостиной. — А тебе что, эти пастушки дороги как память? Не знала, что ты на досуге коллекционируешь копеечные китайские копии альпийских пастухов и овец. — Нет, конечно. Кто вообще в здравом уме захочет себе такую хрень? Но они тут всегда были… — Это не пастушки, Джереми, это дешевый псевдо-шик и уродливые пылесборники, — неумолимо отрезала я, заматывая коробку скотчем с таким адским звуком, будто запечатывала гроб. На самом деле, против солидного, элегантного стиля я ничего не имела. Наоборот, качественные деревянные панели, добротная мебель из натуральных материалов или даже аутентичный деревенский стиль — это было красиво. Но этот копеечный глянцевый хлам, который тут расставили, вызывал у меня эстетическую судорогу. — Всё, приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Я достала из кладовки еще стопку картона и безжалостно упаковала туда весь пластиковый мусор, что мозолил глаза на полках, полностью игнорируя бурчание брата. Но расслабляться парню было рано. Сразу после обеда, пока он не успел технично удрать в свою комнату и запереться там на замок, я железной хваткой поймала его за шиворот и вручила мешок для травы. — А теперь — второй этап марлезонского балета. Ты идешь косить газон, а я… я иду наводить порядок на заднем дворе. Прихватив садовые перчатки, я вылетела на крыльцо и направилась прямиком к гигантским зарослям лопухов. — Джереми! — заорала я под оглушительный рев заведшейся газонокосилки. — Ты мне можешь объяснить, на кой хрен у нас за домом растет этот филиал Чернобыля?! Почему тут нет нормальных роз или хотя бы приличной клумбы? Раньше же они тут были, их еще бабушка посадила! Джереми заглушил мотор, вытер лоб тыльной стороной ладони и с ухмылкой отозвался: — А, это. Да ты же в прошлом году не видела, пока торчала в летнем лагере. Их мама посадила. Она всем подругам из фонда говорила, что это для ароматерапии. Ну, знаешь, единение с дикой природой Вирджинии. Когда Дженна пару лет назад предложила вызвать нормального садовника, чтобы тот выдрал этот кошмар к чертям, мама устроила грандиозный скандал. Сказала, что лопухи очищают ауру дома. И вообще, она не хотела, чтобы по нашему двору ходили чужие люди. Я лишь тяжело вздохнула, намертво ухватившись за корень самого жирного сорняка. Ругать Миранду вслух я, конечно, не собиралась — в конце концов, она была матерью Елены, и палиться перед Джереми было нельзя. Но про себя я крыла этот "ландшафтный дизайн" последними словами. Из оригинальной Елены целенаправленно растили благородную леди прошлых веков, которая должна вести светские беседы и менять нянечек, а я в итоге стою по колено в грязи и воюю с сорняками-переростками. И тут, прямо в разгар моих мрачных мыслей, тело снова выкинуло фокус. Бац. В затылке резко зазудело. Моя нижняя челюсть со свистом рухнула вниз, правый глаз уполз рассматривать левое ухо, а спину намертво заклинило в согнутом положении под углом в девяносто градусов. Я застыла над лопухом в позе сломанного канцелярского циркуля. «Да чтоб вас вселенские коллекторы прижали! — панически орала я внутри себя, пока Джереми, к великому счастью, ковырялся спиной ко мне в моторе косилки. — Эта девка явно страдала каким-то скрытым, неизлечимым уродством. Хронический синдром косоглазого страуса, не иначе! И эти лопухи… ненавижу лопухи!» Приступ отпустил примерно через минуту. Челюсть со щелчком встала на место, глаз вернулся на родину, спина нехотя разогнулась. Я тяжело выдохнула, вытерла пот со лба грязной перчаткой и с тройным ожесточением рванула злосчастный сорняк из земли. Настоящая Елена Гилберт умерла на мосту. И если эта вселенная думает, что сможет сломать меня какими-то хаотичными судорогами, то она очень, очень сильно ошибается.