Треска

1

Воздух пахнет цветами и солнцем. Волк прикрывает глаза, ощущая как волосы треплет ветер. Уже достаточно тепло, чтобы сидеть на крыше, не боясь замерзнуть, но до настоящей жары еще далеко. Его любимый момент в году. Момент поворота. Он обещает перемены, будущее и долгое лето впереди. Подставив лицо солнцу, Волк сидит с закрытыми глазами на крыше, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Пальцы машинально перебирают струны гитары. Мелодия — то ли сам придумал, то ли услышал в шуме ветра, то ли слышал раньше — льется по крыше, и ему кажется, что больше ничего и нет в мире. Только он и неясная мелодия. В такие минуты он чувствует себя королем мира. К музыке, однако, примешивается звук чьих-то шагов. В Доме не так много людей, которые любят сидеть на крыше, и их шаги Волк обычно узнает. Этих он не знает. Как и голоса. — Красиво. Сам написал? Не переставая играть, Волк открывает глаза. Перед ним ноги в черных джинсах и белых кроссовках. Кроссовки почти такие же, как у него. Он прикрывает глаза ладонью от солнца и поднимает голову. — Кто ты, прекрасная дева? — спрашивает он, улыбаясь. — Зачем прерываешь мою песню? Лицу прекрасной девы для миловидности не хватает правого глаза. Пустоту на его месте прикрывает прядь черных волос. Левый глаз смотрит на него с интересом. Волк точно никогда не видел этого лица. — Я повелительница этих земель, — отвечает незнакомка, подражая его интонации. — А ты как сюда забрел, менестрель? — Я не менестрель, — продолжает игру Волк, — я рыцарь. Рыцарь-в-Гипсовом-Доспехе. Ты наверняка наслышана о моих подвигах. О них немало сложено легенд и песен… — И все их сочинил ты, — подхватывает она. Волк смеется. — Может, присядешь? — предлагает он. Он отодвигается, и девушка садится напротив него, скрестив ноги по-турецки. Теперь ему видно, что они почти одного роста. И что волосы у нее не черные, а каштановые. А единственный глаз — угольно-черный. Лицо обветренное и загорелое. Брови выгоревшие. Черты лица правильные; выражение спокойное, даже отстраненное, но единственный глаз смотрит внимательно и пристально. Их взгляды встречаются. Несколько секунд она разглядывает Волка. — Конечно, я слыхала о тебе, рыцарь! — говорит она наконец. — Слышала, ты однажды героически спас из учительской коробку красок. Волк удивленно смотрит на нее. Этой истории лет пять, если не больше, и вряд ли о ней слагают легенды. Точно не до сих пор. — Ты откуда знаешь?! — вырывается у него. Незнакомка улыбается. Улыбка у нее красивая. — Да не бери в голову, — говорит она. — Попала пальцем в небо. Волк лезет в карман за пачкой сигарет. Незнакомка тоже закуривает, потом протягивает ему руку. — Я — Треска. Недавно тут. А ты? Волк жмет жесткую ладонь и представляется. Новенькая, значит. Понятно, почему он ее раньше не видел. Кличку он не слышал тоже. Он смотрит на Треску, пытается уловить тот запах Наружности, по которому в Доме безошибочно узнают новичков. А новички для него и для многих других — почти все, кто появился в Доме после Того выпуска. Обычно новички пахнут домашним уютом и маминой заботой. Со временем запах, конечно, выветривается. Но она сама сказала, что в Доме недавно, и этот домашне-уютный аромат не должен исчезнуть. От Трески веет чем-то другим. Она принесла с собой запах дорожной пыли и горячего асфальта. На ней футболка с буквой А в кружочке, к джинсам приколоты булавки. К одной из них примотаны нитки — недоплетенная фенечка. Она тоже разглядывает его. С явным интересом. Наверное, ей нравится то, что она видит, потому что она снова улыбается. — Я тут гуляю иногда, — говорит Треска. — Люблю крыши. Не знала, что еще кто-то ходит сюда. — Ты удивишься. В Доме не так много мест, куда бы никто не ходил. Странно, что мы раньше не встретились… А раньше ты где жила? Треска пожимает плечами. — Везде, — неохотно говорит она. — Я всегда сбегаю. Когда ветер дует с запада. — И отсюда сбежишь? Треска молчит. Волк тоже. — Ты так и не сказал, что это ты играл, — говорит она наконец. Теперь Волк пожимает плечами. — Понятия не имею. Просто. Может, ветер напел. Она пересаживается и оказывается с ним рядом. Протягивает руку к грифу гитары. — Можно? — Только не урони ее. Она играет что-то знакомое, тихо подпевая себе — так тихо, что он скорее угадывает слова, чем слышит. Песня какая-то… Не грустная, но болезненная. Сфинксу бы точно понравилась. Он такое любит. Волку пока интереснее новая знакомая, чем ее песни. Песня закончилась, начинается другая. Треска поет в полный голос. Этой песни Волк точно никогда не слышал. Почему-то он уверен, что Треска сама ее сочинила. — Твое? — спрашивает он. — Не. Услышала где-то и запомнила. Они говорят о музыке, о гитарах и о стихах. Играют и поют. Играет она неуверенно, но голос… Голос у нее низкий для девушки, хриплый, будто она слегка простужена. Волка он завораживает. Ветер усиливается, и становится прохладно. Волк лезет в рюкзак и достает плоскую фляжку. Протягивает ее Треске. — Согреться, — говорит он. Она кивает и делает глоток. И тут же выплевывает все, ругаясь. — Черт! Это что, уксус?! Волк отпивает из фляжки, изо всех сил стараясь не морщиться. — Табаки уверяет, что это настойка на скорпионе, — говорит он. — Да? Может, он перепутал скорпиона с тараканом? Или не перепутал, а просто любит травить людей? Волк немного обижается за Табаки, но вообще-то, с Шакала станется… — Спрошу у него. Если выживу. — Усмехнувшись, он делает еще глоток. — Знаешь, не так уж и плохо… Она берет у него фляжку, отпивает. Замирает на мгновение и говорит: — Ну да. После первого глотка, когда слизистая уже сгорела, не так ужасно. Они смеются. Фляжка постепенно пустеет. Несмотря на отвратительный вкус шакальей настойки. Треска смешливая и охотно подхватывает его словесные игры и шутки. Они читали одни и те же книги в детстве и легко понимают друг друга. Их болтовня теряет всякий смысл, они просто говорят и говорят, будто знакомы сто лет и содержание беседы для них уже не так важно, важно просто говорить. У нее кончаются сигареты, и он протягивает ей свою пачку. Вечер наступает как-то неожиданно. Уже наступают сумерки, когда они выкуривают одну последнюю сигарету на двоих; он подает Треске руку, помогая встать. Во время прощания Волк бросает: «До завтра». Она кивает и улыбается, и от этой улыбки что-то странное творится с сердцем Волка.