Треска

3

Гроза прогоняет их с крыши на чердак. Волк находит выключатель, щелкает им, но лампочка под потолком не загорается: в Доме иногда пропадает электричество. Фонари они не включают и остаются в темноте. Треска кидает плед на пол и тянет Волка за руку. Он садится рядом с ней. За чердачным окном гремит гром, сверкает молния. Треска вздрагивает и нечаянно наваливается на Волка. — Боишься? — спрашивает он. — Да, — отвечает она и неуютно ежится. — Боюсь грома, воздушных шаров и грузовиков на дороге. — Шаров-то почему? — смеется он. Она пожимает плечами и садится так, что опирается на него. Он обнимает ее. Осторожно и нерешительно. — Не знаю, — говорит наконец Треска, устраиваясь головой на его плече. — Какие-то они… Подозрительные. — Ага, — отвечает Волк. — Рыжий вот пакетов боится. Но я всегда думал, что он просто выпендривается. — А ты? — произносит она, помолчав. — Ты чего боишься? Волк задумывается. Сейчас он боится, что позволит себе лишнее и его отошьют. Но говорить об этом вряд ли стоит. В детстве он боялся Могильника и Пауков. Но он давно вырос. — Ничего не боюсь, — говорит он. — Не верю, — смеется Треска. — Все чего-то боятся. — Но я — не все. Треска хочет ответить, но раздается особенно громкий раскат грома, и она вздрагивает, сильнее прижимаясь к Волку. Она ему нравится. По-настоящему нравится. С ней весело и легко. Она много знает. От ее улыбки у него каждый раз что-то лопается внутри. Они встречаются почти каждый вечер, иногда засиживаются до ночи. Он возвращается в спальню по темным коридорам. Утром в зеркале в ванной он видит свою до неприличия довольную физиономию. Сфинкс смотрит на него с плохо скрываемым любопытством, и Волк отмахивается от незаданных вопросов. Табаки театрально вздыхает и произносит, будто бы ни к кому не обращаясь: «Эх, влюбленный волк уже не хищник», в ответ Волк швыряет в него подушку. Эта сцена повторяется несколько раз. Волк не хочет ничего рассказывать. Крыша — это что-то только для них двоих, для него и Трески. Может, если бы не дурацкий запрет Слепого, он бы и рассказал. Может, привел бы ее в четвертую, познакомил бы со стаей. Она бы отлично вписалась. Он улыбается своим мыслям. Обе его руки, не дожидаясь ни ее, ни его разрешения, обнимают ее. Он наклоняет голову, и ее волосы щекочут его щеку и губы. Он вдыхает ее запах. И что-то незнакомое, новое разливается внутри. Становится очень тихо, и в этой тишине он слышит только стук собственного сердца. Он утыкается носом в ее шею и шепчет: «Можно я тебя поцелую?» Она вздрагивает. Не то от грома за окном, не то от его вопроса. На ответ ей требуется секунда. И никогда еще секунда не длилась так долго. Едва слышное «да» доходит до его сознания еще несколько мгновений спустя. И все это так долго, так невыносимо долго… Волк шумно вдыхает запах ее волос, крепче прижимает ее к себе. Она поворачивается, ее рука касается его лица. Волк чувствует, как краснеет, и радуется темноте. Он неловко касается губами ее щеки. Треска поворачивает его лицо и прижимается губами к его губам. Они целуются, пока не начинают болеть губы, даже не замечая, что гроза давно закончилась. В чердачное окно льется лунный свет. Треска освобождается из объятий, достает из кармана пачку сигарет. Курят молча. У Трески никогда не было парня. Но когда ты девушка и ловишь попутку, сбежав из очередного приюта, случается всякое. Как и в приютах. Обычно она не сопротивлялась, чтобы не получить по лицу или не потерять и второй глаз. Она стискивала зубы и терпела. Потом старалась стереть из памяти все произошедшее. Несколько раз это происходило, потому что она сама хотела, но чаще всего она просто замирала и ждала, когда все кончится. Она встряхивает головой, отгоняя неприятные мысли. Все это осталось в Наружности. В прошлой жизни. Сейчас иначе. Волк ей нравится по-настоящему. И она ему тоже. Их взаимное влечение висит над ними облаком. Им пора бы уже расходиться, но Треске не хочется расставаться почти на сутки. Такая ночь может быть только один раз. Она докуривает и снова прижимается к нему. Они снова целуются. Долго и жадно. Волк прижимается губами к ее шее. Треска зарывается пальцами в его волосы. Потом берет его руку и засовывает себе под футболку. Пальцы у него холодные. Треска ежится, но не отстраняется. Его горячее дыхание обдает ее шею. Она обнимает его, гладит по волосам и спине. Пробирается сначала под рубашку, потом под джинсы. И все происходит. Это совсем не похоже на то, что было с ней раньше. Ей хорошо и спокойно. Первый раз все заканчивается слишком быстро. Волк замирает, уткнувшись в ее шею. Пытается отдышаться. Она гладит его по спине. Кусает за плечо. Он смеется. — Ставишь метку? — спрашивает он и ложится на спину. — Угу. — Она садится и шарит по полу в поисках сигарет. — Я же вампир, вот и кусаюсь. Оставляю отметины, а потом, когда проголодаюсь, узнаю свой ужин по ним. Волк смеется. Тоже садится и помогает с поисками. Сигареты обнаруживаются в кармане его джинсов. В воздухе витает чувство неловкости, но впервые в жизни Треске не хочется побыстрее одеться и смыться куда-нибудь. Она находит фонарь и включает его, ставит вертикально, чтобы свет разливался по чердаку. Волк прикрывает глаза рукой, щурится. Она разглядывает его. Он очень худой; на животе — шрам от операции. Но сразу видно, что он сильный. Наверняка часто дерется. Он слегка краснеет под ее взглядом и прикрывается пледом. — Удивительно, — говорит он, — два вампира встретились на одной крыше. Она вскидывает брови. — Ты разве вампир? — спрашивает она. — Бывают волки-вампиры? — Бывают. Еще как! — Вот никогда бы не подумала. Думала, волки бывают только оборотнями. — Ага, а рыба-вампир, по-твоему, встречается повсеместно. — Нет, конечно. Я — единственная. — Вот и я единственный. Оба смеются. Треска ложится рядом с ним и притягивает его к себе. Они целуются. И все повторяется. Гораздо лучше, чем в первый раз. Сквозь тяжелое дыхание Треска слышит собственный стон. Ее ногти впиваются в его плечи, и он недовольно шипит. Кусает ее в шею. Она выше закидывает ноги, крепче обхватывая его. И молится, чтобы эта ночь никогда не закончилась. Волк просыпается. Он не сразу понимает, где находится. Ему жестко и неудобно лежать. Рука затекла. Постепенно он соображает, что к чему. Уже светает. Треска спит на его руке. Он пытается осторожно высвободиться, не разбудив ее, но не выходит. Треска сонно трет глаз и садится. В бледном свете он видит ее голую спину. Шрамы. Будто ее били кнутом. Или ремнем. Его передергивает от этой мысли, и он поспешно гонит ее от себя. Он ни о чем не спрашивает. Садится рядом с ней и целует ее в заднюю часть шеи, в плечи. Гладит ее по спине. Он не хочет знать, что именно с ней случилось. Где бы она ни жила раньше, где бы ни бродила, жизнь в конце концов привела ее к Дому. И к нему. Этого достаточно. Ему просто хочется, чтобы она почувствовала… Что он рядом. Что она ему нравится. Что он никогда ее не обидит. Он снова целует ее в шею. Потом, когда она поворачивается к нему, в губы. — Утро уже, — говорит она между поцелуями. — До завтра? До сегодня. Она смеется, он тоже. — Да. До вечера, — говорит он. Треска кивает и зябко поводит плечами. Волк подбирает с пола свою рубашку. Накидывает ее Треске на плечи. — Я ее не верну, — говорит Треска, продевая руки в рукава. — Серо-голубая клетка — это мой любимый цвет. — Это моя любимая рубашка! — Поздно. Теперь это моя любимая рубашка. — Тогда я заберу это. — Он поднимает с пола ее футболку и надевает. — Мне идет? Она окидывает его оценивающим взглядом и смеется. — Очень. Он провожает ее до двери на девичью половину Дома. До подъемного звонка еще долго. В коридорах очень тихо. Так тихо тут почти никогда не бывает. Треска отцепляет булавку от джинсов и разматывает фенечку. — Я доплела, — говорит она. — Давай завяжу. Левую руку. Фенечки на левой носят. Она ближе к сердцу. Я обещала Русалке, но она подождет. Да и цвета тебе больше подходят. Он покорно протягивает левую руку. Фенечка под цвет его рубашки, которая теперь уже не его. Серый с голубым. — Табаки наверняка попытается ее украсть, — говорит Волк. — Он любит такие штуки. — Скажи ему, если он ее украдет, его настигнет древнее рыбно-вампирское проклятье. От такого даже настойка на скорпионе не спасет. Но я могу и ему сплести, если он захочет. — Нет уж! — Волк обнимает ее за талию и очень серьезно смотрит ей в лицо. — Моя девушка кому попало фенечки плести не будет. — Хорошо, — смеется она. — Увешаю тебя фенечками, как рождественскую елку. С головы до ног. Будешь самый модный в Доме. Он ловит ее губы. Откуда-то из глубин Дома начинают доноситься звуки: ночь кончилась. Треска вдруг сильно кусает Волка в шею. — Больно, между прочим, — морщится он. — Считай, что это еще одна фенечка, — говорит она. Треска скрывается за дверью на девичью половину. Волк поворачивает в сторону своей спальни. Сделав пару шагов, он чуть не спотыкается о сидящую у стены черную тень. Слепой. Неужели подслушивал? Специально он бы не стал так делать, но мог долго тут сидеть... Слепой поднимает голову и поворачивается в сторону Волка. Иногда Волк сомневается, что Слепой правда — слепой. Он, конечно, узнал бы шаги Волка, даже если бы и не сидел здесь неизвестно сколько. Волк ловит себя на желании наступить на его лодыжку. Слепой подбирает ноги. Он не говорит ни слова. Волк тоже молчит. Ему неприятно, что невольным свидетелем их с Треской прощания стал именно Слепой. В спальню он возвращается под трель подъемного звонка. Посылает всех к черту, не дожидаясь вопросов, и забирается в кровать. Он почти не спал этой ночью.