Треска

5

После знакомства с Волком она изменилась. Трудно сказать, связано это с ним или с Домом, или она просто повзрослела. Она перестала прятаться за волосами. Научилась во время разговора смотреть в лицо собеседнику, не опускать голову. Никто здесь не смотрит на нее косо, не пялится, не обзывает и не дразнит. Не задает неудобных вопросов. Взрослые, разговаривая с ней, отводят глаза, но Треске кажется, что они тут как будто и не в счет. Они присматривают за ними, воспитывают, кормят, следят за порядком, но все же остаются вне происходящего в Доме. Поэтому ей все равно, как они на нее смотрят или что говорят. Если, конечно, от этого не зависит, не придется ли ей сутки проторчать взаперти. Треска впервые в жизни чувствует себя на своем месте. В Доме многое ей пока непонятно, кое-что пугает. Но сбежать, как из других приютов, ей не хочется. Она бегает всю жизнь. Хватит, пожалуй, да и тут ей гораздо лучше, чем в любом другом месте. А еще здесь Волк. Обычно они встречаются на крыше или на чердаке, но сегодня сильный дождь, на чердаке холодно и сыро. Волк проводит ее на второй этаж, в какой-то незапертый класс. В коридорах подозрительно тихо, хотя Треска чувствует, что не только им приспичило бродить ночью в темноте. В классе тепло. И дождя не слышно. Они пробираются в лабораторию при кабинете. У стены стоит старый диван. Он скрипит при каждом движении, но лежать на нем приятнее, чем на полу. И все-таки Треска думает, что на чердаке уютнее, несмотря на сырость и холод. В класс будто кто-нибудь вот-вот войдет. От этого ей неспокойно. Волк смеется над ней, но обещает, что раздобудет еще пледов, чтобы можно было кутаться в них и не мерзнуть даже зимой. Они лежат на узком диване, курят одну сигарету на двоих и лениво целуются. Треске хорошо до невыносимости. Она гладит Волка по спине. Он тихо смеется. — Только не по свежим царапинам, — говорит он. — Прости. — Табаки вчера спросил, не завелись ли в Доме тигры, нападающие по ночам на одиноких путников, — говорит Волк. Треска смеется. Зарывается пальцами в его волосы. Они жесткие и густые. Как волчья шерсть. — И что ты ему ответил? — спрашивает она. — Конечно, я сказал, что да, — смеется Волк. — И он поверил? — Это же Табаки! Он вечно что-нибудь сочиняет, потом сам верит и сам боится. Кажется, он теперь изобретает антитигриный амулет. — От меня никакие амулеты не спасут. — Я ему так и сказал. Но он уже загорелся идеей, так что пусть развлекается. Он поднимает голову. Она не видит его лица в темноте, но знает, что он улыбается. Она гладит его по лбу и по щеке. Касается его губ. Он целует ее пальцы. — Кстати об амулетах, — говорит он. — Я тебе принес кое-что. Он садится, поднимает с пола фонарь. — Посвети. Треска держит фонарь, пока Волк роется в рюкзаке. Она сидит, скрестив ноги по-турецки, и молча ждет. Волк достает что-то завернутое в тряпку. — Вообще-то, я подумал про цветы, но черт возьми, в Доме ни одного цветочка! Даже самого вялого! Не с клумбы же рвать. Пришлось идти к Стервятнику… Он разворачивает подарок. Треска изображает негодование. — Ты мне в качестве антитигриного амулета кактус принес? — спрашивает она. — Да. И как видишь, поблизости нет ни одного тигра. Очевидно, он работает. Треска смеется. Волк сидит перед ней в свете фонарика. Голый и с кактусом в руке. Вид у него довольно нелепый, но ей нравится. Она смотрит на него и старается запомнить. — Что? — спрашивает он. — Жалко, что у меня нет фотоаппарата. Тебя бы запечатлеть в таком виде. Голый рыцарь с кактусом в руке. Он заворачивает кактус и кладет его в ее рюкзак. Треска выключает фонарик. — Вышел бы неплохой религиозный символ, — говорит Волк, укладываясь рядом с ней на диван. — Пресвятой Волк. Что-нибудь в этом роде. Она притягивает его к себе, и они целуются. — Нет, — говорит Треска, — Квисатц Хадерах из тебя не получится. — Да куда мне, — смеется Волк. — Но создать собственную небольшую секту я бы точно смог. Если бы захотел. Треска опускает руку на пол, нащупывает пачку сигарет. Закуривает, затягивается и дает затянуться Волку. — А я как-то жила в секте, — говорит она. — Месяц, кажется. Может, меньше. — И как там? — Ну, кормили, не гнали, мне тогда больше и не надо было. Но вообще… Не самое приятное место. Что-то среднее между банкой с пауками и музеем восковых фигур. Молились на своего ангела, а сами… Не знаю, как сказать. Знаешь, бывают такие люди, которые верят, и эта вера их как будто наполняет, делает цельными. Я таких монашек знала. Двух или трех. Довольно редкое явление, кстати. Так вот. Те, из секты — как бездонные бочки. Молились, молились, а никакой цельности, никакой наполненности. Как будто им всего мало. И чем больше молятся, тем больше эта пустота. — Как голодные духи в буддийском аду, — говорит он. — Вот, точно! Да и ангел их… Я его только пару раз мельком видела, но мне кажется, он сам был этому всему не рад. Малахольный какой-то. В общем, там было странно. Но кормили, не обижали. За это им спасибо. — Как тебя туда занесло? — Да как… Лето кончилось, стало холодно, в приют опять не хотелось. Набрела на ферму. Там эти бритоголовые. Ну, сказала, что ищу работу… Делала там всякое. Помогала за детьми смотреть, убиралась, посуду мыла… Сектанты обычно не злобные, пока ты не дашь им запудрить тебе мозги. — Почему же сбежала? Она задумывается. Гладит Волка по волосам. — Не знаю. Почувствовала, что пора. Может, знала, что где-то меня ждет Дом. И ты, — говорит она совершенно серьезно. Волк поднимает голову. — Правда? — улыбается он. Треска пожимает плечами. — Не знаю. Про Дом я, конечно, не думала. Я и не знала о нем тогда. Просто не могла оставаться там больше. Я тебе говорила. Я всю жизнь бегу. Волк утыкается носом в ее шею. Замирает на несколько мгновений. — Отсюда тоже сбежишь? — глухо спрашивает он. — Нет, — отвечает Треска серьезно. — Здесь мне хорошо. Может, и правда всю жизнь бежала сюда. Кто знает… Судьба, знаешь ли, от нее не уйдешь. — Фаталистка. — Только по четвергам и субботам. Она смеется. — Сегодня среда, — говорит он. — Уже за полночь. Четверг. — Треска недолго молчит. — Ты не веришь в такие вещи? — Не особо. Наверное, верю, но так… Если суждено быть повешенным, не утонешь. А в остальном… И как проверить? Что бы ни случилось, всегда можно сказать: ну, это судьба! Или: ну, это ты сам так сделал! Думаю… Истина где-то посредине. Вообще, знаешь, говорят, что Дом пускает только тех, кого захочет. Так что… — Это как? Меня сюда инспектор привезла. Мы приехали, а тут закрыто? — Ну… Не знаю! Акула мог заартачиться, сказать, что мест нет. Девчонки могли тебя не принять… Да мало ли… — Кирпич на голову упасть, ага. Девчонки могли не принять, но этим меня трудно напугать. А вот артачиться в ответ на предписание суда Акула бы вряд ли стал. — Ну, слушай… — Волк садится и поводит плечами, разминая их. — Так говорят. Видел я новичков, которые жили тут неделю или две, и все было нормально, а потом они возвращались откуда пришли. И мы тогда говорили: Дом их не принял. Треска задумывается. Сравнивает свой опыт с услышанным. — Думаю, — говорит она, — вы просто устраивали новичкам «темную», и их родители решали, что им лучше вернуться домой. — Ничего мы не устраивали! — обижается Волк. — Я даже не знаю, что это. Треска садится, и он обнимает ее. — Почему ты так плохо о нас думаешь? Я не говорю, что мы тут все ангелочки с крылышками, но знаешь ли, такие предположения… Даже обидно… — Все ты знаешь, — говорит она и жмется к нему. — Холодно. Поцелуй меня… Он провожает ее почти перед самым рассветом. В коридоре они встречают Слепого. Черная сутулая тень в луче фонаря. Огонек сигареты. Он замирает в трех шагах от них. Здоровается. Волк здоровается в ответ. Треска бормочет еле слышное «привет». Слепой не пугает ее. Встреть Треска его где-нибудь в темном переулке, она бы испугалась. Но стены коридоров — не темный переулок в Наружности. И все-таки сталкиваться со Слепым ей не очень приятно. И голос у него шуршит, как сухая трава. Штрих к образу. Он выглядит так, будто просочился в ночной коридор из другого мира. Нечто невидимое окружает его и заставляет обходить его по дуге. Она делится этими мыслями с Волком, когда они отходят на довольно большое расстояние, и он просит ее говорить тише, потому что Слепой наверняка слышит. А потом соглашается. — Да, правда. Что-то в нем такое есть, нездешнее, — говорит он шепотом. — Я это еще в детстве заметил. В его голосе слышится явная неприязнь. — Ты его не любишь? — спрашивает Треска. — За что? Волк прижимает ее к себе, целует в волосы и говорит: — Да не то чтобы… Просто… Сама же говоришь, он жуткий. — Я так не говорила! Но если бы мы были в фильме ужасов, он бы точно говорил с призраками. Или сам был призраком. Или пророчествовал. — Она задумывается и неожиданно для себя говорит: — Он как Алия! Слишком большая сила и знание для такого облика. Волк смеется. — Думаешь, его мать выпила какое-то зелье, когда была беременна? Если у него вообще была мать. Потому что мне иногда кажется, что он просто соткался из теней в углу. — Говори потише, вдруг он нас услышит, — передразнивает его Треска. — Я ему это и в лицо говорил. Знаешь, что он ответил? — Что? — Рассмеялся. Больше ничего. Треска смеется. — Давай больше не будем о нем говорить. — Волк целует ее за ухом. — Хватит с меня, что я живу с ним в одной спальне. — Хорошо. — Она сильнее прижимается к нему. — Поцелуй меня. Волк обнимает ее, пробравшись под рубашку. Она так и ходит в его рубашке. Как-то он попытался ее вернуть, но Треска сказала, что ни за что ее не отдаст. Ее футболка лежит где-то в четвертой. Волку она тесновата в плечах, и он ее не носит. Просто хранит. Треске приятно об этом думать. И он как-то сознался, что ему нравится, что его любимая вещь все время с ней. Они долго целуются на прощание и неохотно расстаются до вечера. Треска крадется по темному коридору. Она старается ступать бесшумно, но ей кажется, что каждый ее шаг разлетается по коридору громом. Под дверью воспитательского блока полоска света. Треска не знает, кто сегодня на ночном дежурстве, но очередь Крестной была вчера. Можно не бояться. Крестная слишком холодная и неправдоподобно правильная. Ее бы стоило назвать Мачехой. Но по странной логике Дома, ее назвали Крестной. Может, никто и не подразумевал фею-крестную Золушки. А может — именно про нее и думали, когда давали кличку. Вернее, думали о мачехе, конечно, но не решились назвать. Исходя из чего именно, в Доме дают клички, Треска пока не может понять. Там, где она была раньше, кличек не было. Были прозвища. Крутые или обидные. Как повезет. Они были связаны с внешностью, дикцией или именами-фамилиями. Получивший обидное прозвище носил его как клеймо. Здесь все иначе. Клички заменяют имена и фамилии и даются из каких-то не всегда очевидных соображений, носятся если не с гордостью, то без стыда и обиды. Некоторые клички прозрачны. У Русалки — длинные волосы, чуть не до пола. Рыжая — действительно рыжая. Волк правда похож на волка. Но это исключения из правил. Почему ее саму назвали именно Треской? Она не имеет ни малейшего понятия. Просто приклеилось, и все. Первые несколько дней она молчала и заговаривала только тогда, когда к ней обращались. «Молчит, как рыба», — сказал кто-то. Рыба, однако, не прижилась. И она стала Треской. Кличку она приняла спокойно. Треска так Треска. Спасибо, что не Селедка или Пиранья. Треска замирает в двух шагах от двери и прислушивается. За дверью Душенька или Овца. Их бояться нечего. Овца повздыхает и отправит спать. Душенька прочтет лекцию о том, как опасно девушке одной бродить по ночам. Треска в такие моменты еле сдерживается, чтобы не спросить Душеньку, что она сама знает об этой опасности? Потому что Треска знает гораздо больше, чем хотела бы. Она, конечно, ничего не говорит, кивает с виноватым видом и обещает быть осторожнее. Последнее время ей все чаще удается проскочить мимо двери незамеченной. Ей не хочется ни попасть в Клетку, куда ее грозится запереть Крестная, ни выслушивать вздохи и лекции. Она выключает фонарь и, стараясь ступать бесшумно, проходит мимо двери. Оставив дверь с полосой света за спиной, она снова прислушивается. Тихо. Она учится ходить бесшумно, как некоторые другие девушки. Как Слепой, которого они с Волком иногда встречают в ночных коридорах и замечают только в свете фонариков, никогда — по звуку шагов. Волк говорит, что в Доме ночью многие не спят. Но пока она не встречала никого, кроме Слепого. Она думает, что Дом подкидывает ей нужные картинки, как наперсточник или фокусник. Дом — живой. Это она поняла недавно. Он поворачивается к тебе той стороной, которую хочет показать. Так она сама в своей прошлой жизни поворачивалась к собеседнику левой стороной лица, пряча правую под волосами. Теперь она так не делает. Мысль, что однажды Дом так же прямо посмотрит на нее и покажет себя, и пугает, и будоражит. Что-то он прячет в себе, такой большой и неповоротливый… В спальне тихо, соседки спят. Треска быстро раздевается, достает из рюкзака подаренный кактус и запихивает рюкзак под кровать. Садится и разматывает тряпку, пытается рассмотреть горшок с кактусом. Глаз уже привык к темноте, а в окно пробивается свет уличного фонаря. Она осматривает подарок, не сломался ли в рюкзаке. Кактус выглядит здоровым и целым. Треска ставит горшок на тумбочку, забирается под одеяло и мгновенно засыпает. Ей опять снится красный дракон над Домом.