Треска

6

Дожди наконец заканчиваются, наступает настоящее лето. Ночью очень жарко. Они лежат прямо на крыше. Небо усыпано звездами. Волк рассказывает что-то, Треска дремлет, прижавшись к его плечу. — Эй! — Он дергает плечом. — Хватит спать. Как мне покорять тебя своими познаниями в астрономии, если ты спишь? — Прости, — говорит она, потягиваясь. — Но ты даже Полярную звезду найти не смог. Покорить бы все равно не получилось. Он смеется. — Сейчас ты скажешь, что жила в обсерватории целую неделю и все знаешь про звезды. — Нет. В обсерватории не жила, — говорит она. — Просто много читала. Ну и, знаешь ли, приходилось иногда искать север в лесу. Волк усмехается. Сквозь ее слова просачивается запах дорожной пыли и горячего асфальта. Треску легко представить у обочины. С поднятой рукой и табличкой To California. Как в американских фильмах. Бродяг в Доме Волк еще не встречал. Все, прибывшие сюда, оставляют Наружность за порогом. О прошлых жизнях не говорят, не спрашивают, не вспоминают. Он сам не знает, помнит ли он, как родители привезли его сюда, или придумал это. Треску к Дому привела дорога. И эта дорога тянется за ней, как тень или шлейф. Как кусочки Изнанки за Прыгунами и Ходоками. И Волку временами кажется, что Треска вот-вот скажет, что ветер подул с запада и ей пора. Каждый раз, когда он думает об этом, ему не по себе. И сейчас ему кажется, что она просто упорхнет, унесется в ночную тьму и оставит его одного. Он крепче обнимает ее, целует несколько раз в лоб и в щеки, в волосы. — Не собираюсь я никуда сбегать, — выдыхает она ему в губы. — Я же говорила. — Я не об этом думал, — отвечает он. — Об этом. Ты так меня обнимаешь, будто боишься, что я исчезну. — Хватит читать мои мысли, ведьма-гессеритка, — смеется он. — А ты не думай так громко. — Треска садится, потягивается. — Еда у нас осталась? Волк тянется к рюкзаку. — Увы, — говорит он. — В моей седельной сумке только половина шоколадки. — Что ж, путник, оставлю тебя в живых, так и быть. Треска разламывает шоколад и протягивает ему. — Вечно ты пытаешься меня то съесть, то искусать, то убить, — ворчит Волк и смеется. — Может, ты правда вампир? — Может. — Треска кладет голову на его плечо, берет за руку. — А может, я и вовсе — плод твоего воображения. — И спину я сам себе царапаю. И засосы сам себе ставлю, — кивает он. — Твое наружное имя не Тайлер Дёрден случайно? — Как ты догадался? Треска хохочет и ловит его губы. Он пробирается под ее рубашку. Целует в шею. Укладывает ее обратно на плед. — Что, прямо на крыше? — шепчет она. — А кто нас тут увидит? Сейчас темно… Она снова смеется и обнимает его. Волку кажется, что они вдвоем во всем мире. Дом спит. Конечно, кто-то бродит по коридорам, играет в карты, болтает. Но ничего этого не видно и не слышно. Дом спит. Город тоже. Кое-где горят окна. Время от времени по дороге проезжают машины. И все это кажется просто декорацией, построенной для них двоих. Волк прислушивается к ночной тишине. И ему вдруг хочется сделать то, чего он не делал с детства. Он запрокидывает голову и воет. Треска смеется. И тут же присоединяется к нему. По дороге проезжает полицейская машина. — О, это за нами, — хохочет Треска. — Ты на такой ездила? — спрашивает Волк. — Да. Крестная вот говорит, что я малолетняя преступница, по мне тюрьма плачет. — Тут про всех так говорят, не удивила. — Да, но в моем случае это почти правда. Волк поворачивается к ней. Она пытается прикурить, но волосы падают на лицо и мешают. Волк осторожно убирает их. Он не задает вопроса, но ждет ответа. Треска наконец ловит кончиком сигареты непослушный огонек зажигалки и говорит: — Ничего такого. Бродяжничество, мелкие кражи. Ну, траву купила пару раз. Еще я как-то сломала парню хребет. — Зачем? — спрашивает Волк. — Зачем? Обычно меня спрашивают, за что. Или почему. Или как. А тебя интересует, зачем я это сделала? — Ну да. Волк невольно касается собственного позвоночника. — Может, и не сломала, — задумчиво говорит Треска. — Я не планировала ничего. Так вышло. Он меня доставал, вот примерно как ты про Черного рассказывал, только гораздо хуже. Ну и… Во время обеда я схватила стул и дала ему по спине. У нас такие стулья были, знаешь, металлические. Чудо, что я его не убила. Даже не знаю, как у меня сил хватило его поднять и замахнуться… Наверное, на чистом адреналине. Потом пришлось очень быстро делать ноги… Так что даже не знаю, что там с ним было. Надеюсь, хребет я ему правда сломала. — Даже не знаю, — медленно говорит Волк, — восхищает меня это или пугает. С вами опасно связываться, миледи! Он берет ее руку и целует. Прижимается щекой к тыльной стороне ее ладони. Треска смеется. — Я себя преступницей не считаю. Просто выживала как могла. В Доме все-таки спокойно. Вряд ли здесь мне придется делать что-то подобное. — Ну… — С чем сравнивать. Ладно, давай о чем-нибудь другом. Не люблю все это вспоминать. Если я когда-нибудь решу записать все, что со мной было, получится пара томов «Дюны», наверное. Иногда я вспоминаю о чем-то и думаю: а это точно было? Как будто я не сама это пережила, а прочитала где-то. Она умолкает. Волк обнимает ее, и они целуются. Он утыкается лицом в ее волосы. — Ты так вкусно пахнешь, — говорит он. — Это шампунь! — смеется она. — Нет. Я не про это. Волки хорошо различают запахи, знаешь ли. Я не про шампунь. Я про тебя. Она смеется. — Звучит как-то… — Я же сказал, что ты хорошо пахнешь. Вот если бы я сказал, что ты воняешь… Треска хохочет, пихает его локтем. — Прекрати меня смешить! — Я ей тут в любви объясняюсь, а она ржет! И он сам смеется. Прижимается лбом к ее лбу и еле слышно выдыхает: «Я тебя люблю. Ты меня любишь?» Она отвечает так тихо, что он скорее угадывает ее «да» по движению воздуха, чем слышит. Они долго сидят потом, обнявшись и глядя на силуэты Расчесок — черноту и вкрапления света. Провожает он ее уже на рассвете. — До вечера? — спрашивает она. — Да. — Он целует ее в волосы. И вдруг вспоминает кое о чем. — Черт, нет, — говорит он. — Сегодня я не приду. Прости. — Ладно, — отвечает она. — Почему? — Сегодня… Вчера медосмотр был, — торопливо объясняет он. — Я приговорен к заточению в Клетке. Эту участь разделит со мной Македонский. Но все мои мысли все равно будут о тебе. Она улыбается. — Или у тебя свидание с кем-то еще, неверный, — говорит она. — Да чтоб у меня язык отсох и отвалились уши, если я лгу! Миледи! Как вы можете так плохо обо мне думать! Он обнимает ее и пытается заглянуть ей в лицо. За коридорным окном уже почти светло. — Да ничего я не думаю, — говорит она и вдруг кусает его за ухо. — Больно. — Прости. Так когда мы увидимся? — Ну, сегодня я ночую в Клетке. Завтра? — Хорошо. Тогда до завтра? — До завтра. Волку ужасно не хочется ее отпускать. Мелькает глупая мысль позвать ее ночевать в четвертую, но он отбрасывает ее. Это было бы странно и неуместно. И все-таки, размыкая объятия, он чувствует себя так, будто сдирает с себя кожу.