Тот, кто смотрит из темноты

Одри заперлась в кабинете и включила компьютер. Внизу была навязчивая суета. Кого-то из задержанных отпустили сразу после проверки документов, кого-то задержали до выяснения. Малека же бросили в камеру. Пока старая система устанавливала обновления, Одри откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Перед внутренним взором до сих пор стояло его лицо, вылепленное с жёсткой экономией средств — высокие скулы, чёткая линия челюсти, прозрачные глаза цвета северного неба перед снегопадом… Она должна была его ненавидеть, но отчего-то не ненавидела. Стояла и смотрела, как тогда, в далёком детстве, едва переступив порог общины. Как умирающий от жажды зверь слабел в глубоком пруду, так и она насыщалась его присутствием, хотя знала, что вода эта отравлена. Удивительно, что её покалеченная память всё ещё хранила его черты, даже те, что изменило время. Он должен был стать чужим за эти пятнадцать лет, и он почти им стал. Воспринимать его как обезличенного незнакомца было куда проще. Компьютер наконец ожил. Одри открыла базу APD и ввела его имя, выкатив на экран досье. Степень по психологии в Стэнфорде, основная специализация — работа с посттравматическим синдромом. Психотерапевтическую практику он оставил два года назад. Одри прокрутила колёсико мыши. Лицензия на оружие. Лицензия охотника. Семейное положение… не женат. Детей нет. Судимостей нет. Только несколько административных штрафов за нетрезвое вождение. Странно, что не отобрали права. В «Серых Садах» о нём говорили, что его коснулась рука Сатаны. Малек был неудобным, и он умел наблюдать. В общине, где главной добродетелью считалось смирение, человек, который видел и понимал слишком много, вызывал беспокойство. Его не принимали и боялись. В отличие от лучезарного и добродушного Микаэля с отрешённой евангельской мягкостью в лице. Микаэля любили все, прозвав его сыном Света. И не только потому, что Айзек был его родным отцом. В общине утверждали, что все её члены равны, но кто-то был ощутимо ровнее. Малек, Микаэль и сама Одри очевидно находились в привилегированном положении, в отличие от остальных детей. Никто не возражал, никто не был против того, что эти трое держались особняком. Девизом общины было: ПОСТУПАЙ ПРАВИЛЬНО, ПОТОМУ ЧТО ЭТО ПРАВИЛЬНО. Кантовский императив в действии. Официально это называлось христианской общиной закрытого типа во главе которой стоял Пророк. Структурно же «Серые Сады» были близки к «Международной церкви Христа». Айзек Гарвер, так его звали. Он был бывшим пресвитерианским пастором откуда-то из Алабамы, он искал тех, кто одинок, запуган или стоит вне общества. У него было чутьё волка, который так же ищет больных и слабых. Одри не знала, что привело его на Аляску, но не могла не признать, что это место идеально подходило для тех, кто хотел начать заново, стать кем-то ещё. Здесь было легко исчезнуть. Здесь привыкли не задавать лишних вопросов о том, что происходит за соседским забором. Одри закатала рукав и посмотрела на свою левую руку. Там, где когда-то было вытатуировано дерево с тремя плодами, теперь остались только едва заметные следы. Лазер сделал своё дело, но, если прищуриться и поймать нужный угол света, можно разглядеть контуры. Она потратила кучу денег и времени, чтобы стереть следы прошлого. А Малек, судя по всему, свои татуировки не прятал. Наоборот, выставил напоказ, превратив в часть имиджа. В его рисунки было вплетено то же дерево, но стилизованное, превращённое в абстракцию, почти неузнаваемое для постороннего. В груди поднялась иррациональная злость. Ей определённо нужно было пойти проветриться или поспать хотя бы пару часов, но Одри знала, что не уснёт. Слишком много мыслей роилось в голове. Когда она вышла из кабинета, уже перевалило за полночь. Ей казалось, что она засыпает на ходу. Одри спускалась по лестнице, не глядя по сторонам, и на повороте врезалась в кого-то. Металлическое ведро с грохотом прокатилось по полу, швабра стукнулась о стену. — Блядь! — выдохнула Одри, отшатываясь. Перед ней стоял мужчина в синем комбинезоне уборщика. В руках он держал грязную тряпку. На нём были белые латексные перчатки, и Одри почему-то вспомнила о Понтии Пилате. — По сторонам смотреть не пробовали? Какого хрена шастаете здесь по ночам?! — заорала Одри, чувствуя, как грязная вода пропитывает кожу её дорогих туфель. — Извините, — сказал он тихо. — Я вас не заметил. — Нужны мне ваши извинения! — Вы сами налетели, — попятился парень. — Я сейчас всё уберу. Одри выдохнула. Нервы определённо были ни к чёрту. Ей стало неловко. — Простите за то, что наорала. Ночка выдалась та ещё. — Ничего страшно. Я Дастин, — он протянул было руку, но тут же опустил её. — Детектив Уэйн, — ответила она официально. — Всего хорошего, Дастин. — И вам, детектив. Он поднял ведро, подобрал швабру и пошёл дальше по коридору, оставляя за собой влажный след. Одри скинула испорченные туфли и босиком поднялась обратно в кабинет, чтобы взять кроссовки.

***

— Доброе утро, — Микаэль остановился у стола Томпсона. — Шериф. Детектив Уэйн. Детектив Митчелл. Одри почувствовала, как сердце сделало рваный кульбит. Она не ожидала увидеть его здесь. Микаэль тоже не изменился. Лишь сменил облачение и стал старше. — А, Гарвер, —Томпсон даже не попытался скрыть раздражение. — Рано вы сегодня. — У меня много дел, — Микаэль поставил портфель на свободный стул и извлёк на свет стопку бумаг, аккуратно разделённых цветными стикерами. — Полагаю, вы уже поняли, зачем я здесь. Мой клиент был задержан этой ночью, поэтому я хочу ознакомиться с протоколом задержания и описью изъятого. Одри молча протянула ему папку. Она решила не вступать в переговоры первой. Пусть болтает, а она послушает. За годы работы она уяснила одну истину: адвокаты любят трепаться, и в этом их слабость. Чем больше они говорят, тем больше ошибаются. Микаэль сухо кивнул девушке, ничем не выдавая, что они знакомы. — Благодарю. Полагаю, у вас был ордер на обыск? — Да, разумеется. Подписан судьёй в Анкоридже. В нём чётко перечислены помещения, подлежащие обыску, и предметы, подлежащие изъятию. — Отлично. Теперь смотрим на опись изъятого из сейфа. Внутри было обнаружено 47 320 долларов наличными, бухгалтерские книги, 182 грамма кристаллического метамфетамина, два смартфона, флешка. Всё это изъято в 21:37. У меня вопрос: на каком основании был открыт сейф? Ордер на него не выдавался. Посему вот эти бухгалтерские книги и телефоны вы изымали без дополнительного обоснования. Плюс мой клиент утверждает, что сейф был открыт не им, а барменом Рикардо Мендесом по указанию офицера Кроу. То есть на момент открытия сейфа у вас не было прямого подтверждения, что это личное хранилище моего подзащитного. — Складно стелит, — процедил сквозь зубы Коул, обращаясь к Одри. Та шикнула на него, не сводя глаз с Микаэля. Он тем временем перевернул страницу, даже не взглянув на Коула. — У меня ещё один вопрос. Проводилась ли дактилоскопическая экспертиза упаковки с наркотиками? Томпсон замялся. Он посмотрел на Коула, потом на Одри. — Экспертиза назначена, — ответила Одри. — Но результатов пока нет. — То есть на данный момент вы не располагаете ни одним доказательством того, что пакет с наркотиками вообще касался рук моего клиента? — Микаэль поднял брови. — Замечательно. Анализ ДНК тоже не проводился? — Проводится. — Забавно. Значит, единственное, что связывает моего клиента с этим пакетом, это то, что он лежал в его сейфе. Но сейф, заметьте, вскрыли без его согласия. Он вытащил из папки распечатку банковских переводов. — Также вы вменяете моему подзащитному отмывание денег, что вообще-то не входит в вашу юрисдикцию, детектив. Вы показали мне переводы от подставных компаний в Неваде на счёт клуба с суммами, превышающими пятьдесят тысяч долларов в квартал. Но посмотрите даты и описания: «поставка алкогольной продукции», «аренда оборудования для сцены», «маркетинговые услуги». Все контрагенты существуют, все выставляли счета-фактуры. Да, суммы завышены, но это уже налоговая, а не уголовная юрисдикция. Чтобы доказать отмывание, вам нужно показать, что Синнер знал о преступном происхождении средств. Но у вас нет доказательств. — Короче, Гарвер, вы полагаете, что задержание было незаконным? — рыкнул шериф. — Именно так. Если мы сейчас пойдём в суд с ходатайством об исключении улик, девяносто процентов вашего кейса развалится ещё до предъявления обвинения. Поэтому моё предложение простое: на данном этапе вы снимаете с моего подзащитного все обвинения, но оставляете дело открытым, продолжая расследование. Одри молча слушала, как он разваливал это дело, словно детский конструктор. Она медленно выдохнула через нос. — Мы обсудим ваше предложение с прокурором. До конца дня вы получите ответ. Микаэль кивнул. — Буду ждать. Хорошего дня, господа. — Да-да, не забудь сходить в церковь, святой Пётр, — проворчал шериф, убирая бумаги в папку. — Блядство! — выругался Коул. — Он просто делает свою работу, — ответила Одри, хотя внутри у неё всё кипело. — А мы реально облажались. Коул, свяжись с прокурором, узнай, что он думает по поводу предложения адвоката. Я пока пойду покурю. Одри вышла из участка и достала сигареты. Серая пелена туч нависала над городом, делая день похожим на сумерки. Было так тихо, что она могла услышать собственное дыхание. Лишь где-то вдали гудел буксир. Она присела на ступеньку и закурила. Первая затяжка обожгла горло. — Привет. Девушка чуть не подавилась дымом. Резко обернулась — на верхней ступеньке стоял Микаэль. Он снял свой понтовый пиджак и перекинул его через руку, в которой держал картонный стаканчик. — Чёрт бы тебя побрал, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Ты меня до смерти напугал. Хер ли так подкрадываться? — Извини, не хотел испугать. Я задержался, чтобы купить кофе. Он шагнул вниз, остановившись на одной ступеньке выше неё. Одри хмыкнула. — Из автомата в участке? А ты не привередливый. Я думала, такие, как ты, пьют только латте с миндальным молоком за восемь баксов. С двойной порцией сиропа и сердечком на пенке. — Такие, как я? — Чистенькие и успешные. Микаэль мягко улыбнулся. — Ну, это, конечно, не «Старбакс», но пить можно. — Как изящно ты завуалировал слово «дерьмо». На этот раз Микаэль рассмеялся. Он сел на ступеньку, поставив свой стаканчик рядом. — Ты изменилась. Стала злее. — А ты думал, что я законсервируюсь в подростковом возрасте? Сам-то выглядишь, как с обложки GQ. Адвокатская практика, видно, кормит неплохо. — Дело не в деньгах. Просто… я всегда хотел помогать людям. Защищать тех, кто не может защитить себя сам. Знаешь, после всего, что было… — Он запнулся, подбирая слова. — Я поклялся себе, что буду на стороне справедливости. — Красиво звучит. А на чьей стороне был твой папочка, когда строил свою ебучую осиную фабрику? Тоже на стороне справедливости? Микаэль дёрнулся, как от удара. Но голос его был по-прежнему спокоен. — Мой папочка мёртв, Одри. И я не отвечаю за его поступки. — А как обстоят дела с твоими? — она прищурилась, выпуская дым в его сторону. — Ну, например, с тем, что ты защищаешь своего преступника-братца, который, может быть, торгует смертью? Ты хоть представляешь, сколько людей гибнет от этой дряни? — Я на стороне закона, Одри, — спокойно ответил Микаэль. — Если ты не забыла, в Америке действует презумпция невиновности. — Как же вы все любите прикрываться красивыми словами. Она передёрнула плечами от налетевшего ветра. — Замёрзла? — Микаэль заметил это её движение. — Нет, вовсе нет. Успела забыть, как здесь промозгло, дерьмово и скучно. Прости, я знаю, что ты всегда любил этот город, но мне здесь не по себе. — Одри, не надо. Я могу обвинить тебя лишь в том, что ты лишила меня возможности проявить галантность и предложить пиджак. Одри рассмеялась, впервые прямо посмотрев на Микаэля. Уютная теплота его глаз будто вытягивала холод из сердца. Стало горько от того, что она многое забыла. Равно как и от того, что она столько лет избегала любых напоминаний и об этом месте, и о старых друзьях. — Рад тебя видеть, — вдруг сказал он. — Много раз хотел написать в фейсбуке, но так и не решился, думая, что ты не захочешь ворошить прошлое. Да и вряд ли ты бы ответила. — Некоторые раны не затягиваются, — пробормотала Одри. — «Сады» стали именно такой раной. Я… я не хочу говорить об этом. Микаэль кивнул. Потом осторожно, будто пробуя лёд ногой, сказал: — Одри… я понимаю, почему ты так на него нацелилась. Он тот ещё мудак, и ты имеешь право злиться, но мой брат не наркоторговец. Малек слишком любит комфорт. Если бы он реально рулил трафиком, вы бы уже нашли у него парочку яхт и вторую квартиру в Сиэтле, — он пошутил, пытаясь разрядить обстановку. — Ты его защищаешь, потому что он твой клиент. Не надо мне рассказывать, какой он на самом деле. — И мой брат, пусть и сводный. Хотя я понимаю, что это не является юридическим аргументом. — Очень смешно. — Одри, — Микаэль двинулся ближе, и Одри почувствовала его лёгкий цитрусовый парфюм. — Ты правда помнишь его? Помнишь нас? Одри замялась. Она не хотела признаваться. Но врать другу детства тоже не хотелось. — Нет, — сказала она глухо. — Я почти ничего не помню из того времени. Только какие-то обрывки, картинки… Иногда я вижу что-то похожее во снах, а когда просыпаюсь, то тут же забываю об этом. — Может быть, это и к лучшему. Там было… там было много такого, что лучше не помнить. Прогоревшая сигарета обожгла пальцы. Она бросила окурок на асфальт и раздавила каблуком. — Вот и мой психиатр думала так же. Если психика выстроила надёжные стены, похоронив под ними травму, ни к чему их разрушать. А если прошлое надёжно покоится под камнями, значит, там ему и место, — она нервно засмеялась. — Впрочем, я больше боюсь того, что за этими стенами вообще ничего нет, и я была пустой с самого начала. Что вся моя жизнь — это просто игра в «колыбель для кошки», в которой я сама себе и кошка, и клубок. — Звучит грустно. — Да. Грустно, что нам не повезло в самом начале. Но это стимул двигаться дальше. — А ты двигаешься? — Какая разница? — Большая. У движения есть разные стороны. Можно бежать от прошлого, а можно идти к будущему. Одри посмотрела на него с неожиданным интересом. —Посещаешь психотерапевта? Или нахватался умных фраз из книжек? — И то и другое, — улыбнулся он. — Иногда меня консультировал Малек. — О, братская любовь, — скривилась Одри. — Как трогательно. — Ты так и не простила его, — спросил Микаэль, но вопрос звучал, как утверждение. — За то, что он был верной шавкой твоего отца? Мне давно наплевать. А вот за шрамы — нет. Хуёво, знаешь ли, было ложиться в постель с мужчиной, чувствуя себя Франкенштейном, — она встала и задрала свитшот, продемонстрировав татуировку, закрывающую несколько змеившихся шрамов на животе. — Одри… — Проехали, Микаэль, — Одри села на место. — Об этом я тоже не хочу разговаривать. Микаэль допил кофе, смял стаканчик и бросил в урну рядом с крыльцом. — Ты не думай, я защищаю не его, а саму процедуру. Если мы начнём сажать людей за то, что они кажутся нам виновными, то завтра будет сидеть половина штата. Ты же знаешь, как это работает. И что в итоге? У вас были только косвенные улики, которые я разнёс за несколько минут. — Ты всё-таки не изменился, — усмехнулась Одри. — По-прежнему умеешь говорить правильные вещи менторским тоном. Если бы секту не накрыли, ты вполне мог бы заменить своего папочку на этом поприще. Микаэль посмотрел на неё так, словно она его ударила. Светлая маска дружелюбия треснула. — Вот как? Что ж, спасибо за беседу Одри. Я пойду. — Катись, — досадливо бросила Одри.

***

За окном уже стемнело, хотя часы показывали всего половину девятого. Одри отложила очередную распечатку и потёрла переносицу. Чёрт её дёрнул запросить финансовую отчётность по всем коммерческим предприятиям города за последний год. Коул вошёл, громко хлопнув дверью о стену. — Короче, Одри. Я только что говорил с судьёй. С Синнера сняли все обвинения. Одри почувствовала, как внутри что-то резко сжалось, будто кто-то ударил под дых. — Ты серьёзно? — Более чем. Его адвокат подал ходатайство два часа назад. Судья недолго колебался. Особенно после того, как адвокат напомнил про «процессуальные нарушения» при обыске. Мы могли бы пободаться, но ты сама знаешь, что у нас на руках пока только косвенные улики. Одри подпёрла щёку ладонью. — Класс. Чего-то такого я и ожидала. — А я говорил, что это плохая идея. Нам нужно было просто понаблюдать. Одри промолчала. Она понимала, что облажалась и злилась на саму себя. Но Коул по-своему истолковал её молчание. — Знаю, что сейчас ты хочешь испепелить меня взглядом, но я тебе ещё пригожусь, — он плюхнулся на стул рядом с её столом. — Не злись. Мы проиграли сражение, но не войну. Одри закатила глаза. — Свали уже, стратег. — То же самое могу предложить и тебе. Пятница, девять вечера, а ты торчишь в участке. Расслабься, Одри, сходи выпей. Тут неплохие пабы. — Я приехала сюда не для того, чтобы пить после работы, — огрызнулась Одри. — Ну и зря. Один-два стаканчика, и вот ты уже перестаёшь быть такой колючей. Давай, я угощаю. — Если это попытка подкатить… — Я чист, как архангел Гавриил, — Коул поднял руки. — Честное скаутское. Просто дружеская пятничная попойка. Паб, который облюбовал Коул, располагался в паре кварталов от участка. По телевизору шли новости без звука, из колонок тихо играл старый блюз. Коул заказал для Одри вишнёвое пиво, а сам ограничился дешёвой ипой. Он бубнил что-то о наркотрафике и местных дилерах, а она смотрела на его руки. Крупные, с обкусанными ногтями, с тонкой полоской светлой кожи там, где когда-то было обручальное кольцо. — Я так и не спросила тебя, как прошёл развод, — виновато пробормотала Одри. — Ну, это было громко. Энн орала, что я украл у неё лучшие годы жизни. Да ты и сама знаешь, как это бывает. — Мы с Давидом расстались полюбовно. — Везёт, — Коул крутанул полупустой бокал. — Для Энн важнее было обобрать меня и вышвырнуть. Она и адвоката нашла себе под стать, — Одри чувствовала, что напарнику надо выговориться, поэтому не стала ему мешать. Иногда лучшее, что можно сделать — просто сидеть и слушать. — Конец истории. Нужно начинать сначала. Нужно думать о хорошем. Нужно идти вперёд. Не оглядываться назад. Никаких сожалений. Он произнёс эту фразу так, словно повторял её сотни раз. И Одри вдруг стало интересно, сколько раз в день нужно произносить эти слова, чтобы они стали правдой и превратились в заплату для сердца? Своё Коул, по-видимому, подлатал. А Одри не знала, чем залатать своё. Они просидели так больше часа — Коул говорил, Одри слушала. За окном мерцали огни бухты, а в стекле расплывалось её собственное усталое отражение. В бар зашёл какой-то юный наркоша с трясущимися руками и купил у бармена пачку сигарет. — Ненавижу торчков, — процедил вдруг Коул, допив пиво одним глотком. — Личные счёты? — Отец. Всё началось с безобидной травки, а закончилось тем, что он стал грабить аптеки и присел на десять лет. Аптечный ковбой, мать его. — Сочувствую. Одри подумала, что и сама не святая. Юность её была не благоговейной и тихой, а очень даже бурной. Словно она отрывалась за время детство, проведённое в запретах и ограничениях. И их отношения с Давидом начались далеко не невинно. Ей было девятнадцать. Розовые волосы, склеенные дешёвым лаком, серебряное колечко пирсинга в губе. Днём она пропадала в академии, а вечером работала официанткой. Бар назывался «Райский сад» и представлял собой дешёвую копию гавайского рая. Пять вечеров в неделю, а в субботу приходилось работать до утра. График был тяжёлым, но позволял платить за съёмную комнату и покупать красивые шмотки. Улыбаясь своей заемной улыбкой, она разносила напитки и убирала со столов. Из всех девушек её выделяли только яркие волосы, в остальном она была такая же, как все: уставшая студентка, мечтающая вырваться из нищеты. В тот вечер после работы её ждал Давид. Он был итальянцем. По крайней мере, так он говорил. Тёмные волосы, улыбка, от которой подкашиваются коленки, жгучий темперамент. Он учился на курс старше, и о нём ходили разные легенды: что он спит с преподавательницами и торгует травкой, а его отец — какой-то важный человек в Неаполе, чуть ли не дон. Давид сам подогревал эти слухи и специально подчёркивал свой акцент. — Привет, зефирка, — белозубо улыбнулся он. — Через сколько тебя можно похитить? — Я заканчиваю через час. Но не уверена, что хочу видеть тебя своим похитителем. — Боюсь, у тебя нет выбора, потому что я уже успел украсть и твою подругу. Эй, Дарлин, давай к нам! После работы Одри ждала квартира Давида на самом верхнем этаже Башни. Если подойти к окну, то казалось, что у её ног лежал весь Сиэтл. Он часто утраивал совершенно безумные вечеринки и сорил деньгами, как Крез, но продолжал оставаться своим-в-доску-парнем. Но сегодня вечеринка оказалась скромной. Кроме неё самой и Дарлин было всего три человека. Подруга тут же предложила сделать сангрию, и её идею радостно поддержали. Кроме самого Давида, который считал кощунством использовать для сангрии марочное вино. Кто-то из парней скрутил косячок. Одри села на диван, почти утонув в мягких подушках, и закрыла глаза. Ноги гудели от неудобных шпилек, а громкая музыка провоцировала мигрень. — Ты сегодня какая-то грустная, — Давид сел рядом и по-свойски закинул руку на спинку дивана, коснувшись пальцами её плеча. Одри открыла глаза. — Просто устала. И завтра зачёт по уголовному праву. — Значит, тебе точно нужно расслабиться, — он радостно потёр руки. — Выбирайте, прекрасная донна, что будете употреблять сегодня. — Ты серьёзно? — Вполне. Предлагаю марку, — его голос стал мягким и вкрадчивым. — Я никогда не пробовала ничего подобного. — Вот и попробуешь. Девушка с внешностью кинозвезды не может быть закомплексованной монашкой. — Отвали, Давид, пока я не… — Это же даже не лизер, — перебил он, доставая из бумажника неровно разрезанный квадратик. — Простой безобидный NBOM. Посидишь, посмотришь на огоньки. Ну давай, марочку за папу. Его тонкие пальцы мягко, но уверенно коснулись её подбородка, заставляя приоткрыть рот. Она могла оттолкнуть его. Могла встать и уйти. Но не сделала ничего из этого. Квадратик лёг на язык, наполнив рот металлической горечью. Она жадно запила марку колой, которая тут же обрела морозный привкус. — Умница, — Давид слегка коснулся её губ своими. — Теперь ты точно не попадёшь в рай. Сначала ничего не происходило, а затем музыка стала играть громче. Dear God, I hate myself, пел Джейми Стюарт, и Одри думала, что его задыхающийся голос клёво резонирует с её сердцебиением. И что если уж она не попадёт в рай, будучи хорошей девочкой, пора бы уже стать плохой. Давид сидел рядом. Она чувствовала тепло его плеча, и ей захотелось прильнуть к нему. К чему оттягивать неизбежное, если она и так знала, к чему всё идёт? Он словно прочитал мысли девушки, потому что его рука обвила её талию, и ей показалось, что это было правильно. Всё было правильно. Мир обрёл мягкость, стал податливым и безопасным. Одри смотрела на огни, пляшущие по потолку, и они переливались, превращались в радуги, в живые волны тёплого моря. Она видела, как по ним проходят медленные, плавные течения. Ей вдруг стало ясно, до боли ясно, что смерть — это не конец. Что всё живое просто возвращается в эту тёплую голубую воду. Что никто на самом деле не умирает, а просто меняет форму. И, возможно, мама не умерла, а ждёт её где-то там, в околоплодных водах мирового моря. Давид поцеловал её. От него пахло сангрией и мятной жвачкой. Поцелуй длился целую вечность. Одри сама стянула с себя футболку. Его губы коснулись её шеи, потом спустились ниже. Каждое прикосновение оставляло за собой след из тёплого света. Её тело светилось мягким розовым сиянием. По стенам поплыли цветные пятна — красные, золотые, изумрудные. Они пульсировали в такт музыке, превращаясь в живые созвездия. В этот момент ей казалось, что она наконец дома. И что больше никогда не придётся возвращаться в недружелюбный мир.

***

На следующее утро Одри проснулась с головной болью. Два стакана пива и бокал вина на ночь дали о себе знать. Закинувшись адвилом, она вышла на балкон и разложила на столике оперативные материалы. Нужно было продолжать работать, чтобы поскорее свалить отсюда. Город казался ей враждебным, и даже его аскетичная суровая красота не вызывала тёплых чувств. Одри поёжилась и накинула на плечи толстовку. В зыбком стеклярусе дождя были еле видны силуэты гор. Но огонёк маяка по-прежнему горел. Точно факел надежды. Она подвинула ближе пепельницу и открыла первую папку. Согласно оперативным данным, мет синтезировался где-то в радиусе ста пятидесяти миль от Фэрбенкса. Химический анализ указывал на то, что вещество было получено не кустарным способом, а в лабораторных условиях. Проблема была в том, чтобы отыскать эту лабораторию. Кадьяк был рассадником промзон и заброшенных складов. Чтобы проверить все, потребовались бы недели. Одри перевернула страницу. Небольшие партии наркотика поставляли в Джуно и Анкоридж, это уже подтвердили через агентурную сеть, и она была почти уверена в том, что кто-то из портовых был в деле. Деньги же отмывались через несколько малых предприятий, одним из которых мог быть «Солярис», клуб Малека. Но у неё не было доказательств. Хроматический перезвон колокола на православной церкви заставил её вздрогнуть. Прошло столько лет, а Одри всё ещё пугалась колокольного звона. Руки сами собой начинали дрожать, а сердце частило, как после пробежки. Она потянулась к эйрподсам и включила первый попавшийся трек. Телефон завибрировал так внезапно, что Одри резко хлопнула по нему ладонью, точно собираясь прикончить насекомое. Номер был незнакомый, но она, помедлив, нажала «ответить». — Уэйн. — Одри? Это Микаэль, — его мягкий голос, как капель-драже, обласкал слух. Одри почувствовала лёгкий стыд за то, что наговорила ему на эмоциях тогда, на ступеньках участка. — Привет. Извини за тот разговор, я была на взводе… так, стоп, а где ты взял мой номер? — нахмурилась Одри. — Твой напарник очень разговорчивый парень. Мы беседовали насчёт Малека, ну и я рискнул. — Он ещё своё получит, — буркнула Одри. Но злости, как ни странно, не было. Наоборот, ей почему-то было радостно вновь услышать друга детства. — Прости ещё раз за те слова. Я на самом деле так не думаю. — Да ничего, — он помолчал. — Слушай, понимаю, что звоню неожиданно, но я тут подумал… Мы не виделись столько лет, а нормально даже не поговорили. Я не знаю, как у тебя с работой, но если есть время сегодня вечером… может, поужинаем вдвоём? Просто как старые знакомые. Одри хотела отказать. Слово «нет» уже вертелось на языке, готовое сорваться. Ни к чему подступаться так близко к прошлому, в которое она боялась заглядывать. Но Микаэль напоминал ей о той части прошлого, которая, возможно, не была сплошным кошмаром. — Хорошо, — сказала она и сама удивилась тому, как легко её далось это слово. — Где и во сколько? В трубке повисла крошечная пауза. Микаэль, кажется, тоже не ожидал такого быстрого согласия. — Я заеду за тобой в семь. Где ты остановилась? Одри продиктовала адрес и отключилась. Ей не терпелось задать Микаэлю главный свой вопрос. Вот почему она действительно согласилась. К семи вечера Одри успела принять душ, переодеться и даже нанести лёгкий макияж. Подумав, она уложила свои непослушные волосы в небрежные локоны и нанесла по капле духов на запястье и шею. Амбра, кардамон, ладан и земля сплелись в макабрический узел на коже. Она взяла сумочку и, подумав, выложила из неё диктофон и значок, представив, что в этот вечер она обычная женщина. Микаэль привёз её в уютный ресторанчик недалеко от бухты. Приглушённый свет, легковесный лаундж, длинные белые скатерти на столах. На чёрной воде за окном играли оранжевые отблески портовых огней. Он галантно отодвинул стул, приглашая её присесть. Одри втайне порадовалась, что он не стал никак комментировать её внешний вид. — Честно говоря, до последнего думал, что ты позвонишь мне с отказом, — серые глаза смотрели на неё с улыбкой. — До вечера я успела передумать три раза. Но потом поняла, что голодна, а в гостинице кормят так, что я скинула уже три кило. — То есть, я конкурирую с гостиничной едой? Высокая планка. Одри засмеялась. Официант принёс меню. Они заказали стейки и бутылку красного сухого вина — Микаэль выбрал его после долгих консультаций с сомелье, чем вызвал улыбку у Одри. — Ты всегда такой дотошный? — Привычка. Когда работаешь с документами, привыкаешь к тому, что важна каждая деталь . Адвокат по своей природе параноик. Официант принёс закуски — креветки в чесночном соусе, горячий хлеб, масло с зеленью. Микаэль разлил вино по бокалам. — За встречу. — За встречу, — Одри пригубила вино. Оно оказалось терпким, с лёгкой горечью терновых ягод. За пару лет брака с итальянцем Давидом она научилась различать оттенки и ноты дорогих вин. — Как ты жила эти годы? — спросил он прямо. — По-разному. Много училась, много работала. Выскочила замуж в двадцать лет, а в двадцать три развелась. — Значит, выражение о том, что любовь живёт три года, в твоём случае оказалось оправданным? — Она скончалась намного раньше. Мы просто продлевали её агонию, — пожала плечами Одри. О расставании с Давидом она не жалела, тем более, по прошествии лет. Он оказался щедрым, оставил ей квартиру-студию, правда, в не самом благополучном районе Сиэтла. Но, подкопив денег, Одри смогла купить себе более приличное жильё. — А ты? Что стало с тобой и Малеком после смерти Айзека? — Нас забрала моя троюродная тётка. Не знаю, как ей удалось это провернуть, учитывая, что Малек был ей никем, но упёртости тётушки Надин мог позавидовать бульдозер. Мы переехали в Джуно, пошли в нормальную школу и долго не могли привыкнуть к этой новой жизни. Адаптация была действительно сложной. По крайней мере, для меня. Я всё время ждал подвоха, ждал, что сейчас кто-то ударит исподтишка, обзовёт, унизит, но ничего этого не было. Меня просто не замечали, — Микаэль помолчал. — Тётка умерла, когда мне было двадцать, оставив небольшие сбережения. Я очень благодарен ей. Не знаю, как бы всё сложилось без неё. — Вам повезло. — С этим не поспоришь. — Зачем ты позвал меня сюда? — прямо спросила Одри, почувствовав, что очень скоро разговор зайдёт в тупик. — Хотел узнать, какая ты, — так же прямо ответил Микаэль. — Ты меня знаешь. — Последний раз я знал тебя, когда тебе было пятнадцать. Одри вздохнула. Ей вдруг стало страшно задать свой вопрос. Поэтому она перешла в наступление, ткнув наугад. — Брось, Микаэль, я же понимаю, что ты хотел поговорить о брате. Микаэль отложил нож. — И о нём тоже. Я понимаю, что он по-прежнему у тебя под подозрением. Не знаю, что именно ты о нём думаешь, и не прошу тебя рассказывать, но, поверь, в его бизнесе нет грязных денег. — Ты его брат и не можешь быть объективен. — Знаю, — он не стал спорить. — Но, тем не менее, прислушайся к моим словам. — Значит, ты позвал меня сюда, чтобы выступить в защиту Малека? — Я позвал тебя сюда, потому что ты была моим другом, и я понятия не имею, что с тобой стало, — сказал он. — И потому, что хотел поговорить о Малеке. Оба эти мотива существуют одновременно, и я не вижу смысла притворяться, что один из них я просто придумал. Одри взяла бокал. — Что ж, о Малеке я говорить не хочу. А о себе… Я одиночка и интроверт. И не выношу душевной близости. Наверное, поэтому у меня не ладится с отношениями, не считая случайных связей, необременительных для обоих. Этого достаточно для того, чтобы меня узнать? — Хорошо, я понял, что твоя душа — это закрытая территория. И не хочу принуждать тебя к чему-то. Одри внезапно стало стыдно. Микаэль был её другом детства. Он не сделал ей ничего плохого, наоборот. Когда она очнулась там, в больнице, он принёс ей «Кит-кат». Он не виноват в том, что ей пришлось вынести. — Нельзя вернуться к той жизни, которая была раньше, или к тем нам, какими мы были прежде, — мягко сказала она. — Я не герой, который скорее прикончит весь мир, чем изменится сам. Всё получилось так, как получилось, и можно научиться лишь жить с этим. Мне ещё повезло, что я многого не помню. А то, что помню… лучше не ворошить. Они уже допили первую бутылку и заказали вторую, когда разговор наконец перестал быть осторожным. Одри медленно крутила ножку бокала между пальцами, глядя, как вино оставляет на стенках тонкие, медленно стекающие слёзы. — Ты стала очень красивой, — тихо сказал Микаэль. — От тебя и раньше можно было потерять голову, но сейчас твоя красота словно получила огранку. Так раковина моллюска обтачивает жемчужину. — Твой брат считает наоборот, — не смогла удержаться Одри, вспомнив колкость Малека при задержании. — Ему просто хотелось тебя задеть. — Возможно, — Одри помолчала, чувствуя на себя взгляд Микаэля. — Ты тоже красивый. От женщин нет отбоя? Микаэль рассмеялся. — Наверное, я выбираю не тех женщин. Им больше нравится мой бумажник. — О, не будь таким пошлым, — Одри откинулась на стул, сжимая в одной руке бокал. В её голове возникла дикая и неуместная мысль переспать с ним. Интересно, как изменится его безмятежный, задумчивый взгляд, когда она его поцелует? — Наверное, нам пора? Ресторан скоро закрывается, — сказал Микаэль, не подозревая о её мыслях. Одри допила вино. Оно уже не казалось горьким, наоборот, оставляло во рту сладковатое, почти приторное послевкусие. — Да, давай двигать отсюда. В машине вся магия его очарования рассеялась. Он вновь стал просто другом из далёкой прошлой жизни. Когда автомобиль остановился у гостиницы, Одри всё же рискнула спросить. — Тогда, в день убийства Айзека, что-то произошло… с Малеком, — она сглотнула. — Как ты думаешь, мог он его убить? — Одри подавила желание зажмуриться в ожидании ответа. — Мог, — твёрдо ответил Микаэль, не задумавшись ни на секунду.