World Arena

Шли годы, и когда братьям исполнилось шестнадцать, скрытые, дремавшие в них черты окончательно вырвались наружу, закладывая основу для их пугающей будущей природы. В Киото, среди шелка, книг и удушающих уроков хладнокровия, у Мэзио Арэты внезапно проявилась странная, глубокая тяга к медицине. Его манил не столько процесс исцеления, сколько само внутреннее устройство живой плоти. Комната тонула в удушливой, неподвижной жаре киотского полдня. Мэзио Арэта сидел у окна, не шевелясь, подобно фарфоровой кукле, когда в покои с тихим, суматошным шорохом влетело маленькое живое существо. Воробей. Птица испуганно билась о лакированные перегородки, пока юноша не накрыл её своей ладонью. Движение было лишено злобы, но в нем чувствовалась абсолютная, леденящая неизбежность. Тонкие, бледные пальцы сомкнулись на хрупком тельце, ломая перья и прижимая бьющееся в агонии страха сердце к холодному дереву пола. Арэта не колебался. Острый, узкий нож для разрезания свитков тускло блеснул в его руке. Юноша перевернул птицу брюшком вверх, удерживая её тонкие лапки пальцами левой руки. Воробей издал отчаянный, пронзительный писк, когда стальное лезвие коснулось его груди. С холодным, почти благоговейным любопытством садиста Арэта вонзил острие в теплую плоть. Кожа и мелкие перья поддались с едва слышным хрустом. Точным, размеренным движением сверху вниз, словно раскрывая страницу редкой книги, он распорол птицу от горла до самого низа живота. Из аккуратного разреза толчками хлынула густая, неестественно горячая для такого крошечного существа кровь. Она мгновенно залила бледные пальцы Арэты, потекла по запястьям, пачкая шелковые рукава дорогого кимоно. Птица еще была жива. Окровавленные крылья судорожно дергались, заставляя внутренности трепетать. Арэта слегка раздвинул края раны пальцами, обнажая еще бьющееся, крошечное сердце и сизые петли кишок. Его зрачки расширились от темного, извращенного восторга: он созерцал саму механику чужой жизни, зажатую в его собственной горсти. Острием ножа он методично, миллиметр за миллиметром, отделял хрупкие ребра от грудины, наслаждаясь тем, как под его контролем угасает это маленькое, беспомощное существо. Когда воробей окончательно затих, превратившись в изуродованный, выпотрошенный комок плоти и перьев, Арэта всё еще сидел над ним, погрузив руки в теплую, липкую жижу, и завороженно смотрел на плоды своего первого, истинного творения. Когда в комнату без стука вошла Акеми и увидела Арэту, чьи руки были по локоть измазаны в свежей, теплой крови, её сердце пропустило удар. Как олицетворение Киото, города векового буддийского милосердия и гармонии, она испугалась не понарошку. За проявленную жестокость и пугающую бессердечность юношу снова наказывали самыми изощренными и суровыми способами, но все эти уроки прошли впустую. Арэта просто не знал, что значит быть «сердечным». Отвергнутый матерью с самого первого вздоха, запертый в четырех стенах, он физически не понимал, как можно любить и ценить чужую жизнь. Этот урок он так и не освоил. Начиная с этого момента в его разуме начали развиваться глубокие психические отклонения. В тихом, бледном мальчике укоренился скрытый садизм и изощренная жестокость. Медицина для него стала лишь ширмой, за которой он прятал свое желание препарировать и контролировать саму жизнь. В Эдо же всё складывалось иначе. Хиро, несмотря на изнурительные тренировки, побои и кровь, рос куда добрее своего брата. Такеши не ограничивал его в общении: Хиро много коммуницировал с самураями, стражниками и простыми людьми на улицах бурно растущей столицы. Его активный, громкий и открытый характер помогал ему легко заводить знакомства. Из него выковывали грозное оружие, но его сердце, в отличие от братова, оставалось живым и человечным. Больше всего на свете разделенные братья хотели увидеть друг друга снова. Хиро скучал по тихим вечерам в восточном крыле, а Арэте не хватало шумного брата, чьи действия всегда можно было просчитать. Но до их встречи всё еще было слишком далеко. Вместе с тем Арэта, обладавший блестящим умом, начал отчетливо понимать: во всей этой истории с их изоляцией что-то нечисто. Он быстро догадался, что правление, которое по праву крови должно принадлежать им с Хиро, незаконно удерживается в руках ослепленного властью Такеши. Понимая, что силой Эдо не одолеть, Арэта начал выстраивать секретный план восстания. Год за годом, капля за каплей, он дорабатывал сложнейшую тактическую схему свержения Сёгуната. Свой тайный свиток он прятал глубоко под циновками татами, чтобы строгая Акеми-сан ни в коем случае не смогла его обнаружить. Арэта действовал невероятно аккуратно и скрытно. Но, увы, этот план так и не был задействован в те годы у бледного шестнадцатилетнего юноши просто не было реальных физических сил и ресурсов, чтобы сдвинуть с места устоявшуюся махину власти Эдо. Так, в тишине, заговорах и бесконечных тренировках, для бессмертных олицетворений незаметно прошло долгих два века. Два столетия Сакоку, когда время для всего мира неслось вперед, а Япония оставалась запечатанной шкатулкой. Братья выросли, достигнув своего физического пика в 30–40 лет, и их взросление окончательно остановилось. *** Шел 1853 год. В один из дней покой запечатанной страны был разорван в клочья. У берегов залива Эдо, прорезая густой прибрежный туман, показались колоссальные, изрыгающие черный пороховой дым военные корабли американского коммодора Мэттью Перри. Пришли темные паруса. Век изоляции подошел к концу, и мир насильно постучал в запертые ворота Японии, неся с собой бурю, которая заставит братьев наконец встретиться ли цом к лицу. Маслянистая копоть из исполинских труб американских левиафанов заволокла все небо над заливом Урага, превращая солнечный день в грязные, удушливые сумерки. На побережье разыгрывался форменный цирк, густо замешанный на крови и животном страхе. Высокопоставленные чиновники Сёгуната, разодетые в шелка старейшины и важные самураи, чьи предки веками не знали поражений, теперь напоминали испуганных детей. Столкнувшись лицом к лицу с посланниками чужого мира, они не могли выдавить из себя ни единого членораздельного слова. Растеряв всё свое величие, «важные люди» островов нелепо размахивали руками, жестикулировали, кланялись и пытались на пальцах объяснить суровым американским офицерам, что тем нужно убираться прочь. Мэзио Арэта стоял чуть поодаль, в тени раскидистой сосны, и его скулы сводило от тошноты. Он сжимал кулаки до побелевших костяшек. В его голове, со сокрушительной ясностью, билась одна мысль: «Какими же нужно быть идиотами... Какими никчемными, слепыми кретинами, чтобы действовать настолько тупо перед лицом смертельной опасности». Арэта знал голландский. Он отчаянно надеялся, что среди этих бледнолицых тварей найдется хоть кто-то, кто поймет язык цивилизованной Европы, и рвался вперед, чтобы прекратить это позорище и начать нормальные, жесткие переговоры. Но его не пустили. Такахаси Такеши встал перед ним железной стеной. На деспотичном лице Сёгуна застыла ярость. Он был категорически против: подпускать будущего наследника Империи к этим дьявольским машинам казалось ему безумием. Вместо Арэты на переговоры отправлялись другие — напыщенные чинуши, которые умели лишь писать отчеты, но совершенно не понимали, как говорить с хищниками. А на палубе флагмана, заложив руки за спину, стоял чужеземец Александр. Его фигура в темном мундире казалась монолитом, высеченным из могильного камня, а хищная, мясницкая усмешка не предвещала ничего, кроме резни. Он не собирался играть в дипломатию. — Откройте порты, — его голос, усиленный рупором, громом пронесся над водой, сокрушая остатки самурайской гордости. — Впустите нас. Или мы сотрем эту жалкую гавань в щепки. Японские посланники на берегу лишь растерянно переглядывались. Языковой барьер сработал как смертный приговор. Не услышав четкого согласия, Александр равнодушно кивнул комендору орудийной палубы. Чужеземец расценил их молчание и нелепые жесты как открытый бунт и несогласие. — Огонь, — сорвалось с его бледных губ. А затем ад разверзся наяву. Артиллерийский залп чудовищных корабельных пушек разорвал тишину залива. Огромные чугунные ядра с воем обрушились на береговую линию, заполненную людьми. Первое же ядро ударило точно в гущу самураев из оцепления. Человеческие тела лопались, как спелые арбузы; кости превращались в белое крошево, а брызги горячей, дымящейся крови веером оросили парадные шелка старейшин. Один из чиновников, минуту назад важно размахивавший руками, теперь лежал на кровавом песке — снаряд начисто оторвал ему обе ноги вместе с тазом, оставив верхнюю половину тела содрогаться в предсмертных судорогах. Кишки, похожие на серых змей, вываливались в морскую пену, окрашивая прибой в ядовито-алый цвет. Осколки дерева и камней превратились в шрапнель: они с противным хрустом пробивали черепа, вышибая наружу серую массу, и выкалывали глаза кричащим от ужаса людям. Земля содрогалась от непрекращающихся взрывов. За секунды берег превратился в кричащее, стонущее месиво из ошметков плоти, оторванных конечностей и горящей травы. Несчастных, пытавшихся бежать, настигал свинец, превращая их спины в рваные сквозные дыры. Это была не битва. Это была показательная, хладнокровная бойня, устроенная лишь потому, что одна сторона не смогла понять другую. Арэта смотрел на этот кошмар сквозь пелену дыма и летящего в лицо пепла. Его острова тонули в крови. И именно в это мгновение, среди грохота пушек и криков умирающих, в нем окончательно умерло старое Сакоку. Наступала новая, безжалостная эпоха. Арэта не стал бежать навстречу врагу. Он не поддался слепому гневу, как Хиро, и не забился в угол, как старейшины. Среди криков, взрывов и летящего в лицо кровавого месива его разум оставался неестественно, пугающе холодным. Он решил подождать. Дать этой демонстрации силы закончиться, чтобы чужеземцы выплеснули первый пар. Видя, что береговая линия превратилась в дымящуюся братскую могилу, а хваленые самураи Сёгуната не могут сделать ничего, Такахаси Такеши наконец отступил. Деспотичный Эдо признал поражение своей гордости. Порты всё еще были закрыты, но Сёгунат принял решение поступить так, как требовал Арэта: прекратить бессмысленный балаган жестов, дождаться рассвета и заговорить. На следующий день тяжелый запах гари и пороха всё еще висел над притихшим заливом Урага, смешиваясь с утренним морским туманом. Вода выносила на берег обломки лодок и раздувшиеся тела вчерашних жертв, но левиафаны Перри стояли неподвижно, словно ждали, когда выжившие приползут на коленях. Для миссии был назначен Каяма Эйдзаэмон — единственный из высокопоставленных чиновников, в чьих глазах после вчерашней бойни осталось хоть какое-то подобие воли. И вместе с ним, скрывая стальную решимость под строгими, лишенными парадного блеска одеждами, шел Мэзио Арэта. Их шаги по мокрому деревянному настилу пирса были ровными и размеренными. Арэта ступил в шлюпку. Он знал, что идет в логово к хищникам, но страха не было. Внутри него выжгло всё, кроме ледяного расчета. Когда шлюпка подошла к железному борту американского флагмана, и японцы поднялись на палубу, матросы с суровыми, обветренными лицами расступились, сжимая в руках карабины с гранеными штыками. На мостике их уже ждали. Коммодор Мэтью Перри стоял, выпрямившись как струна, а рядом с ним, словно тень самого дьявола, застыл Александр. Его холодные, пронзительные глаза хищно блеснули при виде молодого человека. Александр ждал очередной порции нелепых поклонов и испуганного лепета, Каяма Эйдзаэмон тяжело сглотнул, готовясь начать роковую речь, но Арэта заговорил первым, заставив американцев вздрогнуть. Он остановился в нескольких шагах от чужеземцев. Никаких ритуальных приветствий. Никакого почтения. Арэта поднял взгляд, прямо и жестко посмотрев в глаза Перри, а затем заговорил. Его голос прозвучал на чистом, безупречном голландском языке, эхом разнесшись над притихшей палубой: — Вы пролили кровь на нашей земле, чтобы заставить нас слушать. Теперь мы слушаем. Говорите, зачем вы пришли, или убирайтесь в свой ад. На палубе американского флагмана воцарилась удушающая тишина. Гордый коммодор Мэтью Перри едва заметно приподнял бровь: этот юноша, в чьих жилах уже бился пульс будущей обновленной империи, посмел заговорить без страха. Александр, стоявший за плечом Перри, хищно улыбнулся, предвкушая интересную игру. Каяма Эйдзаэмон, официальный представитель Сёгуната, побледнел, но удержал лицо, понимая, что Арэта только что спас их от унизительного положения просителей Переговоры перенесли в кают-компанию. Американцы не собирались подписывать договор немедленно. Цель Перри заключалась в том, чтобы передать официальное послание президента Милларда Филлмора к императору с жесткими требованиями: открыть порты для торговли, обеспечить защиту и снабжение для американских китобойных судов и организовать угольные станции. Перри заявлял, что если письма не будут приняты, он применит силу, и что он вернется за ответом через несколько месяцев с еще более внушительным флотом. За длинным столом из темного дерева, под весом нависших чугунных ламп, начался тяжелый словесный поединок. — Сёгунат Токугава веками следовал закону Сакоку, — твердо, но взвешенно переводил Арэта слова Каямы, искусно вплетая в голландскую речь нужные интонации. — Наша земля закрыта для чужеземцев не из слабости, а ради сохранения мира. Ваши корабли нарушили покой залива. Перри холодно оперся ладонями о стол. — Мир, о котором вы говорите, господа — это изоляция от развивающегося человечества, — отрезал коммодор. Его слова звучали как приговор. — Мой президент требует лишь справедливости. Наши моряки терпят крушения у ваших берегов, а вы бросаете их в клетки. Нам нужен уголь, нужны открытые порты Урага или Нагасаки. Я привез официальные документы. Если вы откажетесь принять их здесь, мы доставим их в Эдо. Напрямую. С помощью наших пушек. Каяма Эйдзаэмон напрягся, его пальцы на коленях сжались в кулаки. Сёгунат не мог допустить варваров к столице. Арэта, сохраняя ледяное спокойствие, посмотрел прямо в стальные глаза Перри. Он понимал: Япония сейчас — это фарфоровая кукла перед чугунным молотом. Нужно было выиграть время. Любой ценой. — Мы примем ваши письма, коммодор, — произнес Арэта, и Каяма согласно кивнул, подтверждая полномочия. — Но законы империи не меняются за один световой день. Чтобы обдумать требования вашей великой державы и подготовить достойный ответ, Сёгунату необходим год. Перри переглянулся с Александром. Наглый ультиматум американцев сработал. Сёгунат дрогнул и согласился принять документы. Коммодор медленно выпрямился. — Хорошо. Мы сойдем на берег в Курихаме через три дня для официальной передачи писем, — подвел итог Перри. — После этого мои корабли уйдут. Но помните: я вернусь на следующий год. И если ваш ответ не устроит Вашингтон... залив Эдо окрасится в багровый цвет. Время было получено. Всего несколько месяцев затишья, пока «черные корабли» не вернутся обратно. Но для Арэты это время стало бесценным ресурсом. В его голове, пока Сёгунат пребывал в панике и пытался укрепить береговую линию бесполезными деревянными пушками, уже зрел пугающий, гениальный план. Чтобы победить монстра, нужно было изучить его изнутри. Понять, какими машинами они пользуются, как мыслят, в чем их сила. Обычный человек в Новом Свете, на чужбине, полной унижений и чуждых традиций, точно бы сломался или сдох. Но Арэте нужен был тот, кто выдержит всё. Этой же ночью Арэта вошел в уединенную комнату, где Мэзио Хиро, олицетворение японской армии, яростно чистил свой самурайский меч. В воздухе пахло оружейным маслом и затаенной злобой. — Зачем ты заставил Сёгунат пойти на поводу у этих варваров? — не поворачивая головы, хрипло спросил Хиро. — Мы должны были вырезать их, как только они ступили на пирс. — И умереть под их снарядами, так ничего и не изменив? — Арэта подошел ближе, его голос звучал тихо, но в нем вибрировала железная уверенность. — Посмотри на этот клинок. Он безупречен. Но против их железных монстров и пороха он всего лишь игрушка. Мы безнадежно отстали. И если мы не изменимся, нас сотрут с лица земли. Хиро резко вогнал меч в ножны, рассвирепев от слов брата. — И что ты предлагаешь? Склонить головы? Стать их рабами?! — Нет, — Арэта положил тяжелую ладонь на плечо близнеца, заставляя того встретиться с ним взглядами. — Мы обманем их. Мы заберем их силу. И для этого кто-то должен отправиться в их Новый Свет. Стать тенью на их кораблях, проникнуть в их города, выучить их проклятый язык и разузнать всё об их армиях и технологиях. Хиро замер, его глаза округлились от осознания страшной сути слов брата. — Ты... ты хочешь отправить туда меня? — хрипло выдавил он, пытаясь отстраниться. — На растерзание этим варварам?! Оставить родину, дядю Такеши?! Нет! Мое место здесь, в строю! — Только ты, Хиро! — Арэта сжал его плечо сильнее, буквально впиваясь пальцами в ткань кимоно, и в его глазах блеснул пугающий огонь. — Обычный человек там сдохнет. Сёгунатские чиновники сломаются от первого же унижения. Твой дух выдержит то, от чего сойдет с ума любой другой. Ты должен выжить там. Ради меня. Ради будущего этой страны, которая еще даже не родилась! Ты станешь нашими глазами в их аду. Ты вернешься сильнее, и тогда мы сокрушим их их же оружием! Хиро тяжело, прерывисто дышал. В его душе бушевала буря: бешеная самурайская гордость, преданность дяде Такеши, страх перед неизвестным чуждым миром боролись с горьким, удушающим пониманием — Арэта прав. Против этого американского железа у них нет ничего, кроме хитрости. — Такеши... — хрипло произнес Хиро, отводя взгляд. — Дядя Такеши никогда не отпустит меня. Он казнит тебя за одну такую мысль. А меня объявит предателем Сёгуната. Арэта горько, едва заметно усмехнулся и наконец убрал руку. Его план вступал в решающую фазу. Всё шло именно так, как он просчитал. — А мы и не скажем ему, Хиро. Такахаси Такеши не должен знать ничего. Пусть угадает об этом сам, когда будет уже слишком поздно. Когда твой корабль растворится в океанском тумане, держа курс на Америку. Хиро медленно поднял голову, его челюсти были сжаты так, что зубы скрипели, но в глазах зажглась та самая слепая, яростная решимость воина, готового шагнуть в бездну. Он принял этот вызов. Арэта отвернулся к окну, глядя на далекие огни Эдо. Хиро станет его главным козырем в будущем. А пока брат будет пересекать океан, здесь, на островах, сам Арэта начнет планомерно, шаг за шагом, разваливать закостенелый, изживший себя Сёгунат Токугава изнутри, готовя почву для рождения новой, великой Японской Империи.