Карты правду говорят

      Все еще бывают хорошие дни и плохие — сколько бы Тара ни шутила про “медовый месяц”, ты знаешь, что в отношениях не бывает безоблачно. Ты все еще носишь временами медальон Калеба, все еще не берешь Зейна с собой, когда ходишь на кладбище — но сценарии твоих “если бы” становятся все запутаннее. Все, что раньше имело привкус яблок, теперь отдает освежающим, сладковатым жасмином. Маленькие мечты и грандиозные планы — ты думала, что отказалась от них, но в итоге просто отложила в долгий ящик, к которому наконец-то нашелся ключ.       Ты не то чтобы витаешь в облаках, но земля под твоими ногами подозрительно легкая. Впервые за долгие, долгие месяцы ты наконец-то чувствуешь себя живой. Все так же бросаешься в бой, но стараешься не подставляться под удары, потому что твой доктор-и-вроде-бы-бойфренд будет переживать. Ты не называешь его своим парнем, он мягко говорит о том, что вы знакомы с детства — но когда соседка с улыбкой замечает, какой у тебя заботливый молодой человек, ты больше не поправляешь ее, а только улыбаешься в ответ и говоришь, как тебе с ним повезло. Ты не видишь лица Зейна в этот момент, но готова поспорить, что уши у него покраснели. Соседка упоминает, что давненько тебя не видела, и теперь краснеть приходится уже тебе.       Ты говоришь себе, что живешь на два дома — что есть твой дом и есть ваш, но правда в том, что у себя ты в последнее время бываешь редко. Заскочить раз в несколько дней, забрать что-то из вещей, полить цветы и на следующий день снова уехать. Зейн тактичный, Зейн не задает вопросов — молча освобождает больше полок в своем шкафу и наконец-то устанавливает в ванной плафон с освещением, которое тебе нравится. Старый светильник тоже остается — для нюдсов он все еще незаменим. Не то чтобы ты зачастила с откровенными фотографиями, но они здорово снижают интерес Зейна к переработкам, и сегодня эта уловка срабатывает так же безотказно, как и на прошлой неделе.       — Знаешь, — тихо произносишь ты, бездумно вырисовывая ногтем узоры на груди Зейна. Немного отдышавшись после близости, ощущая в теле приятную легкость и одновременно усталость, ты всегда становишься немного болтливой, — а ведь Тара была права.       — Права в чем? — переспрашивает он, продолжая мягко поглаживать твое бедро.       Ты не хочешь пересказывать ему все эти глупости про карты и судьбу — он не тот человек, который поверил бы в предсказания, да и ты сама в них не шибко веришь. Вместо этого ты говоришь что-то совсем другое, что, впрочем, тоже является правдой:       — Что ты понравился мне сразу, когда мы встретились снова. А может, просто с самого детства не переставал.       Его рука на твоем бедре замирает, грудь под твоей рукой вздымается чуть выше и резче, чем до этого.       — С детства?.. — тихо переспрашивает Зейн на выдохе, уверенный, что ему послышалось. Слишком хорошо, чтобы быть правдой — как и все в последние несколько месяцев. Слишком правильно, как затишье перед бурей или как сон, что вот-вот станет ночным кошмаром.       — Ты очень нравился мне, — признаешься ты, и чувствуешь, что на щеках снова выступает румянец. Куда, казалось бы, смущаться, если вы в одной постели, все еще перепачканные друг другом? Но об этом факте своей биографии ты не рассказывала никому — знала только Джозефина, и то потому, что сама догадалась. — Иногда я думаю, что если бы ты не уехал тогда…       — То что? — спрашивает Зейн без намека на спокойствие — в его взгляде, направленном на тебя, лишь бесконечный трепет. Он притягивает тебя еще ближе, касается губами макушки, и ты чувствуешь безграничную, щемящую нежность — и уже знакомые искры желания.       — То мы бы оказались здесь же, но на несколько лет раньше, — произносишь ты, и твоя рука скользит уже ниже, по его животу. — Может…       Ты умолкаешь, не решаясь произнести имя Калеба, пока тебя обнимает другой мужчина. Может, если бы Зейн тогда не уехал, то ты не влюбилась бы в своего сводного брата, не разрывалась бы на части, не ощущала себя предательницей. Но он уехал, а Калеб был рядом — заботился о тебе, дул на твои коленки, которые щипало от зеленки, лез в драки с мальчишками, которые к тебе приставали… И бросал взгляды, по которым становилось очевидно: он не прочь пристать к тебе сам.       Но что-то всегда шло не так, всегда было не вовремя — а когда ты собрала волю в кулак и решила сама ему признаться, в твою жизнь вдруг вернулся Зейн и напрочь спутал все карты. Ты снова сказала себе, что момент неподходящий — и пока пыталась разобраться в себе, стало уже слишком поздно…       Зейн кладет руку тебе на спину — мягко поглаживает, заземляет, напоминает, что ты не одна, что ты здесь, с ним, и нет нужды сходить с ума, размышляя о том, что не сбылось.       Ты негромко вздыхаешь, улыбаешься — устало, чуть печально, но с благодарностью — и немного меняешь свое положение, чтобы целовать его было удобнее. Твоя рука спускается от его живота вниз.       Ты позволяешь себе одну последнюю мысль перед тем, как снова окунуться в желание. Калеб, как ни крути, был твоим старшим братом. Он заботился о тебе, он желал тебе только счастья. Наверное, он бы тебя понял. Наверное, он бы тебя простил.       Наверное, он поборолся бы за тебя… но этого ты уже не узнаешь.

***

      Несколько дней спустя в новостях сообщают о взрыве в одном из жилых районов Скайхэвена. И это не первый и не последний взрыв за последний год, но история о двух детях — о девочке, потерявшей брата — сдавливает тебе горло, не дает дышать. Ты достаешь из прикроватной тумбочки медальон Калеба, сжимаешь жетон так, что он до боли врезается в пальцы, но даже это не помогает тебе отпустить эту новость.       Ты ищешь параллели там, где их нет, чем серьезно тревожишь Дженну. В конечном итоге она решает, что проще отправить тебя на задание, чтобы ты сама убедилась: это просто совпадение. Совпадение или нет, ты решаешь действовать немедля. Тем же вечером врешь Зейну, что тебе попалась горящая путевка на горнолыжный курорт, спрашиваешь, отпустят ли его с тобой. Ты знаешь, что ответ нет — на прошлой неделе он говорил тебе, что скоро уедет в очередную командировку. Он знает, что ты врешь, и ты знаешь, что он знает, но об этом вы не говорите.       — На Новый год можем поехать туда вместе, — предлагает он как бы между делом, и твои глаза загораются впервые с тех пор, как ты прочитала про взрыв в новостях.       Уже перед выходом ты надеваешь на шею медальон Калеба — что немного успокаивает Зейна, ведь ты не берешь его с собой на рискованные миссии, — и собираешь волосы шпильками со снежинками. Шпильки он подарил тебе “просто так”, но по удивительному совпадению ровно в тот день, когда вашим похоже-что-отношениям исполнился месяц.       Зейн целует тебя на прощание. Ты обещаешь писать, но не знаешь, “будет ли на курорте ловить связь”. Он на это только смеется — не очень весело, но и не печально.       Ты надеешься, что эта миссия ответит на твои вопросы. Закроет, наконец, твой гештальт, и ты выбросишь из головы все глупые тревоги, которые все еще трепыхаются где-то в дальнем ящике. Зная правду, ты сможешь отпустить призраков, оставить прошлое в прошлом.       Ты впервые за год садишься в самолет до Скайхэвена — и будь что будет.

***

      Небесный остров все так же гудит жизнью — активнее, чем Линкон, техничнее, чем любой город Земли. Пока Калеб учился в Академии, ты достаточно часто приезжала в Скайхэвен, может, не каждые выходные, но точно не реже одного раза в месяц. На первый взгляд ничего за год не изменилось — кроме, пожалуй, знания, что ты тут теперь незваная гостья. Калеба, который всегда ждал тебя, всегда встречал на платформе, Калеба, в объятия которого ты бросалась, едва выбравшись из шаттла, больше нет. Его нет в Скайхэвене, его нет в живых, и впервые за год ты, кажется, начинаешь осознавать это в полной мере.       Вместо твоего брата тебя как будто сопровождает его призрак — вот кафетерий, в котором вы разыгрывали парня и девушку; вон за тем поворотом — площадка, на которой он играл в баскетбол с однокурсниками. Ты достаешь телефон и пишешь смс-ку Зейну, чтобы хоть как-то отвлечь себя от воспоминаний: “Я добралась до станции! Впереди подъем в горы, напишу сразу, как поймаю сигнал”. Мелькает мысль добавить “люблю” или хотя бы “скучаю”, но вы пока официально все-таки не встречаетесь, а если и встречаетесь, то совсем недолго. Ты больше не сомневаешься в своих чувствах, но все-таки думаешь, что еще слишком рано признаваться в них кому-то, кроме себя самой.       Наконец, впереди возникает пропускной пункт тренировочного корпуса Флота Дальнего космоса. С этого момента ты выключаешь телефон, прячешь его во внутренний карман куртки вместе с часами охотника, и готовишься долго и выразительно врать. Это Зейн знает тебя достаточно хорошо, чтобы замечать ложь — но за более чем год работы в ассоциации ты поднаторела не только в убийстве странников. Ты знаешь, что он знает, что ты не в отпуске, но продолжает подыгрывать, не спрашивая, почему ты звонишь ему «после отбоя».       Ты примеряешь на себя роль офицера-новобранца с неожиданной для самой себя легкостью. Благодаря тому, что ты немало времени провела в Скайхэвене, а также тому, что тебе когда-то рассказывал Калеб, ты достаточно легко заводишь разговоры с сослуживцами, мимоходом упоминая локальные местечки, благодаря которым капитан подразделения мигом признает в тебе “свою”.       Ты надеешься, что это позволит тебе позднее расспросить его про нового полковника, из-за которого весь флот стоит на ушах — но возможность предоставляется раньше, чем ты сама того ожидаешь. Раньше, чем успеваешь как следует подготовиться — хотя ты не знаешь, к чему вообще готовиться, и просто пытаешься себя ничем не выдать.       Все разделяется на “до” и “после”, когда ты слышишь этот голос. Никогда в жизни ты не понимала фразу “не верить своим ушам” так буквально. Должно быть, ты действительно сошла с ума, потому что это не может быть Калеб. Кто угодно, только не он. Голос знакомый, но эти резкие, ледяные интонации… нет, этого просто не может быть.       Ты вспоминаешь о предложении Зейна пойти к психологу, о том, как ты тогда оскорбилась и отказалась наотрез… возможно, он был прав — задумавшись об этом, ты упускаешь момент, когда новый полковник объявляет, что в рядах Флота по-прежнему есть предатель, и не успеваешь сбежать.       Тебя удерживает на месте гравитация, и эта гравитация тебе знакома. Не с курсов физики, не с тренировок по управлению эволом — нет, тебе знакома именно эта гравитация. С этой гравитацией ты училась резонировать, когда открыла в себе такую способность. Эта гравитация помогала тебе взлетать выше неба на самых обычных качелях…       Эта гравитация прижимает тебя к земле, и ты падаешь на колени не потому, что давление так велико, а потому, что ноги тебя больше не держат. Тебя хватают под руки и утаскивают в допросную — напоследок ты успеваешь только увидеть до боли знакомую спину в совершенно незнакомой тебе военной форме.

***

      Допрос — пытка. У тебя дрожат руки, губы и колени, сдавливает горло и предательски щиплет в глазах. Ты не можешь смотреть на мужчину перед собой и не можешь не смотреть — слишком боишься отвести взгляд, слишком боишься, что призрак, обретший плоть, снова останется одним лишь плодом фантазии. Тебе, наверное, нужно не к психологу, а сразу к психиатру — но это подождет.       Призрак выуживает из-за шиворота твоей-не-твоей униформы цепочку с медальоном, и тебя мелко-мелко дергает — будто кто-то сунул руку тебе прямо под ребра, проковырял в сердце сквозную дыру и светит в нее фонариком. Того и гляди, устроит театр теней с тобой в главной роли.       Ты не хочешь казаться слабой, но быть сильной точно не можешь. Призрак смотрит холодно, незнакомо, и выплевывает колючие слова под стать своей репутации самого молодого и страшного полковника во всем Флоте.       Призрак наклоняется к тебе возмутительно близко, и от тихого шепота “кругом камеры” дыру в твоей груди пробивает током. Потому что в этом голосе — не призрачный холод, не незнакомец из космоса, не несгибаемый командир флота. В этом голосе — Калеб, твой от первой до последней буквы, всегда на твоей стороне. Калеб, в которого ты боишься верить, но очень, очень хочешь.       Призрак настойчиво расспрашивает тебя об Эфирном ядре, и ты знаешь, что ты все еще слишком шокирована, слишком растеряна, чтобы как следует врать — но все равно пытаешься. Призрак с лицом любимого человека давит — уничтожает морально, сжимает горло вполне физически. Удавка, что отслеживает твое состояние, должна бы пищать, выдавая тебя с головой — но у тебя так сильно гудит в ушах, что ты не слышишь. Ты не слышишь ничего, кроме голоса, по которому так скучала. Пусть с чужими интонациями, пусть из уст призрака-незнакомца, пусть ледяной, почти ненавидящий — только бы продолжал говорить.       Но он замолкает после твоего очередного “я не знаю!”, и ты наконец-то слышишь писк дурацкой удавки. Пульт в руках призрака гаснет в ту же секунду, и воцаряется тишина. Сердце делает два удара, пропускает третий, когда в допросной вдруг включается свет.       При свете ламп призраков не бывает.       Вот он, Калеб, настоящий, живой — стоит прямо перед тобой, и на его лице, которое всего секунду назад было маской незнакомца, такая же растерянная радость, что и у тебя.       — Я напугал тебя? — спрашивает он осторожно, замирает, не решаясь и шелохнуться, а в знакомых фиалковых глазах — боль, точное отражение той, что ты весь этот год видела в зеркале.       Ты бросаешься в его объятия, не думая. Потому что это уже инстинкт, это потребность, это та проклятая деталь пазла, которую ты потеряла и не надеялась уже найти. За этот год ты собрала себя, убедила, что суть картинки видна и так, да и вообще, главное — процесс.       Сильные руки обнимают тебя в ответ, и военный мундир под твоей щекой очень плотный и немного шершавый, и Калеб пахнет не стиральным порошком, как ты привыкла, а порохом — но он все еще теплый, все еще обнимает крепко-крепко, прижимает твою руку к своей щеке.       — Должно быть, я сплю, — говоришь ты дрожащим голосом, и тебе множество раз снился взрыв, после взрыва ты каждый раз просыпалась в слезах, но после такого сна — после такого сна ты проснешься в истерике, ты проснешься и помчишься в Скайхэвен, ты будешь носом рыть землю на кладбище, если придется, если останется шанс, что это может случиться взаправду.       Но нет — Калеб только сжимает твою руку крепче, ободряюще шепчет, что это он, что он вернулся, что все будет хорошо — и ты веришь.       Ты наконец-то веришь, что это он. Веришь, что все будет хорошо.       И когда это осознание, наконец, опускается на тебя, ты плачешь — плачешь не от боли, а от облегчения, от чувств, что распирают изнутри, ищут выхода. Но в твоей груди больше нет дыры, через которую они выплескивались весь этот год, и ты просто тихо роняешь слезы, уткнувшись ему в грудь. Ты почти ожидаешь, что он будет притворно ворчать, что ты насквозь промочила его драгоценный китель (такое пару раз случалось, когда он был в форме пилота, и эта глупая шутка каждый раз вызывала у тебя улыбку), но он только крепче прижимает тебя к себе и едва ощутимо целует в висок.       Ты не веришь в судьбу, не веришь в таро, не веришь в призраков.       Но в чудеса — в чудеса ты, пожалуй, начнешь теперь верить.

***

      Следующий час проходит для тебя в состоянии аффекта — голова немного квадратная и гудит после всех пролитых слез, но ты все равно счастлива — счастлива настолько, что это больно. Ты кусаешь губы, а они все равно расплываются в улыбке. Улыбка эта немного дрожит, и Калеб, видя это, крепче сжимает твою руку. Ты хотела бы ощущать его большую и теплую ладонь в своей, но вы по-прежнему в командном центре, и Калеб изображает незнакомца-полковника, так что ты чувствуешь только холодную кожу перчаток.       Ему идет новая форма, но смотреть на него почему-то немного больно. Как будто эта форма крадет у тебя его настоящего.       По этой причине, как только вы оказываетесь у него дома, как только он надевает гражданское вместо мундира — ты, не думая, бросаешься вперед и повисаешь на нем, как коала. Ты больше не охотница на задании, ты больше не незваная гостья.       Спустя год ты, наконец, снова в Скайхэвене — и тебя тут, оказывается, ждали. В прихожей находится свободный крючок для куртки, в ванной — пустая полка. Спальня тоже находится, и тебя должна бы грызть совесть за то, что ты отбираешь у Калеба его же собственную комнату, но…       Но совесть тебя грызет не за это — а за то, что на экране телефона ты видишь целый град уведомлений. Почти все — от Зейна, еще не встревоженного, но уже беспокойного.       «Я в порядке, забыла сегодня телефон в номере», печатаешь ты и сразу отправляешь. В идеале было бы ему позвонить, но Калеб за стенкой и может в любую минуту тебя окликнуть, а от одной мысли, что у Зейна все-таки появятся вопросы — вопросы, на которые ты не факт, что сможешь ответить, — желудок проваливается куда-то в пол.       — Ужин будет готов через… — Калеб заглядывает в дверной проем и, видя выражение твоего лица, умолкает. — Все нормально?       — Да, — поспешно киваешь ты и прячешь телефон в карман. Он продолжает вибрировать уведомлениями уже оттуда, и тебе приходится натянуто улыбнуться, — кое-кто волнуется, что я долго не выходила на связь, только и всего.       На этом «кое-кто» Калеб чуть щурится, но молча кивает и исчезает в сторону кухни. Ты переводишь дух, но узел в желудке завязывается еще туже. Разговор с Зейном по возвращении в Линкон будет тяжелым, но ты уже поднаторела в этом деле и примерно представляешь, как все пройдет. С Калебом тебе говорить обычно не требовалось — вы понимали друг друга без слов.       Сейчас он тоже явно что-то понял… но что?       Ты выходишь из спальни, и в гостиной уже накрыт ужин. Все твои любимые блюда, которые ты в шутку перечисляла по дороге от командного центра до его дома, Калеб умудрился приготовить в такой короткий срок. Твое сердце пропускает удар, переполненное нежностью и благодарностью за заботу. И уже знакомый укол вины ты тоже ощущаешь — но теперь роли переменились. Ты виновата уже не перед Калебом, а перед Зейном… или перед обоими, если на то пошло.       — Не стоило так утруждать себя, — смущенно бормочешь ты, усаживаясь за стол. Узел в желудке затягивается намертво.       — Ради тебя — еще как стоило, — произносит Калеб с улыбкой, и его взгляд точно просвечивает тебя насквозь.       Ты не спрашиваешь, как он провел этот год, и он тоже не задает тебе сложных вопросов, но в воздухе витает напряжение такое тугое, что его как будто можно потрогать. Между вами повисает неприятная тишина, и пока ты раздумываешь, как бы ее нарушить, гостиную озаряет вспышка молнии, удар грома следует почти сразу после.       Ты вздрагиваешь и роняешь нож на пол.       — Мы ждем кого-то в гости? — усмехается Калеб и эволом поднимает твой нож. Покачав головой, протягивает тебе свой. Он улыбается, но тебе вдруг становится неуютно, точно ты снова на допросе, а не на ужине с близким человеком. И ты снова знаешь, что врешь, и врешь неумело.       — Это твой дом, так что сам мне скажи, ждешь ли кого-то, — отвечаешь ты, уже не так сильно вздрагивая от нового раската грома. Ты верила, что распрощалась с астрофобией еще в детстве, но здесь, в Скайхэвене, грозы слишком близко. Словно божество, ими повелевающее, давно точило на тебя зуб и наконец-то до тебя добралось.       — Мой дом — твой дом, — Калеб смотрит внимательно, пронизывающе. Касается руки, мягко гладит пальцы в попытке успокоить, отогнать твою тревогу. Ты тихо выдыхаешь, чувствуя, как плечи слегка расслабляются. Ты приподнимаешь уголки губ, киваешь и спешишь сменить тему.       Потому что твой дом… ты давно уже не знаешь, где он. Слишком давно.       После ужина ты убираешь со стола, Калеб загружает посудомойку. Он уточняет, действительно ли тебя больше не пугает гроза, и только после тщательных заверений, что ты в порядке и вообще умираешь от недосыпа, уходит в душ.       Как только ты слышишь шум воды, то забираешься под одеяло с головой и, немножко поколебавшись, набираешь Зейна. Он отвечает после первого же гудка, хотя уже не надеялся, что ты ему сегодня позвонишь. Вы говорите о всяких мелочах, ты вдохновенно врешь, что очень устала, пока покоряла очередной склон, но слова застревают в горле после очередного раската грома. Зейн тихо говорит, что там, где он сейчас, тоже бушует гроза. И правда — десяток секунд спустя уже на его конце провода слышен шум. Ты резко выдыхаешь, и он шепотом успокаивает тебя, уговаривает закрыть глаза и лечь спать. Он знает, что обычно ты звонишь всего на пару минут, но все равно предлагает остаться на линии, пока ты не уснешь.       Это — риск, тем более неоправданный, что звуки душа за стенкой уже стихают.       Ты соглашаешься, и голос Зейна постепенно убаюкивает тебя, и гроза уже не так и страшна — гораздо страшнее тебе наутро, когда ты не можешь вспомнить, что же сказала Зейну в полусне, что он ответил сообщением: «я тоже».

***

      Когда ты просыпаешься, то в первые пару секунд все произошедшее кажется сном. Слишком хорошо, чтобы быть правдой… но ты в незнакомой спальне, в которой простыни пахнут так же, как пахли дома у Джозефины, а за окном — кровавая полоска рассвета, что стелется по облакам неровными мазками.       Завтрак с Калебом когда-то был обыденностью, но теперь, спустя год, это настоящее чудо. От радости, что он жив, что он рядом, тебе кажется, что ты паришь над землей. В Скайхэвене эта мысль играет особыми красками, и ты, не в силах сдержать улыбку, говоришь об этом Калебу. Говоришь невпопад и некстати, пока он расписывает, что хотел бы показать тебе сегодня — но зато каждое слово дышит искренностью, которой в тебе в последнее время было так мало.       Калеб улыбается и протягивает тебе руку. Коротко, но чувственно пожимает пальцы, и твое дыхание перехватывает.       — Больше я никуда не исчезну, мелкая. Теперь мы всегда будем вместе.       «Всегда» несколько охлаждает твой пыл.       — Мне придется вернуться в Линкон, как только расследование завершится, — говоришь ты осторожно.       — Брось, неделя-другая отпуска тебе не повредит. Никто и не заметит.       — Кое-кто может, — бормочешь ты себе под нос, и Калеб на этих словах недовольно пожимает губами.       Ты чувствуешь дискомфорт и слегка ерзаешь на стуле, точно пытаешься усидеть на иголках. В целом так оно и есть — чуть меньше суток, как вы встретились, а ты до сих пор не нашла в себе сил рассказать старшему брату (и по совместительству — парню, в которого ты влюблена уже лет пять), что у тебя появился бойфренд.       Вся эта ситуация — абсурд, безумие чистой воды, и по-хорошему надо срочно что-то придумать, но ты понимаешь, что после такого признания все поменяется. Ты не уверена, что именно произойдет, но понимаешь: семейная идиллия кончится.       Ты так долго была ее лишена, что решаешь продлить чуть дольше. Совсем чуть-чуть, еще несколько часов, максимум один день, и ты все ему расскажешь.       В таких обещаниях проходят три дня — самые странные в твоей жизни. Ты и Калеб всегда были близки, и его возвращение — это как включившийся тумблер. Все системы мгновенно подстроились и переключились, но какой-то провод нет-нет да коротит, когда Калеб берет тебя за руку.       Раньше, до аварии, в этом не было ничего такого (хотя было, конечно), и твое сердце хоть и делало небольшой кульбит, но ты напоминала себе: Калеб — твой брат, сейчас не лучшее время. Теперь, когда он так же бережно берет твою ладонь в свою, ты невольно вспоминаешь другие руки. Руки, которые покрыты сеткой шрамов, руки, которые вытворяли с тобой такое…       Ты краснеешь и отводишь взгляд, и со стороны вы с Калебом в этот момент донельзя похожи на парочку на первом свидании. Калеб никак это не комментирует, но улыбается многозначительно и заправляет прядь волос тебе за ухо.       Узел в твоем желудке завязывается все туже, чтобы на четвертый день стать невыносимым. Ты клянешься, что непременно расскажешь обо всем Калебу прямо с утра, но, проснувшись, обнаруживаешь только записку — срочные дела Флота, раньше ужина его можно не ждать. Ты кусаешь губу и проклинаешь каждого генерала, который только может быть в этом повинен, но решаешь хотя бы провести время с пользой.       Полчаса спустя ты переступаешь порог госпиталя Ива, лучшего медицинского центра Скайхэвена, в котором сейчас наблюдается малышка Мия. Ты хочешь навестить ее — не только из-за расследования, но и из-за щемящего чувства, что только ты способна понять боль девочки.       Какими бы ни были твои намерения, медсестру они не волнуют. Будь ты дважды охотница и трижды адъютант полковника Калеба, визиты запрещены лечащим врачом, и точка. Наверное, это и к лучшему, что девочке предписан покой, но ты решаешься на отчаянную попытку — и выигрываешь, пусть и не так, как задумывала изначально.       Едва только завидев знакомую спину в белом халате, ты срываешься с места. Окликаешь Зейна почти на бегу, и, наверное, тебя должны выставить вон за то, что ты набросилась на врача, но этот врач оборачивается и, несмотря на растерянность, мелькающую за стеклами очков, с легкостью ловит тебя и прижимает к себе.       — На лыжной трассе свернула не туда? — тихо вздыхает он, и твой желудок проваливается куда-то вниз, потому что ты вообще не подумала об этом исходе, ты не думала ни о чем кроме того, как рада его видеть.       Ты отстраняешься, и лицо у тебя виноватое, но ты видишь, что Зейн, несмотря ни на что, искренне улыбается. Облегчение накатывает такой сокрушительной волной, что ноги перестают держать — и ты прижимаешься к нему снова.       — Это… долгая история, — тихо бормочешь ты, уткнувшись ему в шею, и он тихо вздыхает у тебя над ухом. Он чуть сжимает твою талию и, наконец, отстраняется — чувствует слишком много любопытных взглядов, направленных на вас.       — Можешь ничего не говорить, я понимаю.       К горлу подкатывает комок, и все, на что тебя хватает — кивнуть и сменить тему. Потому что тебе кажется, что Зейн сейчас понимает гораздо больше, чем ты сама, и это почти пугает — что кто-то знает тебя наизусть.       Он помогает тебе встретиться с Мией, представляет девочке, как свою подругу — и ты чувствуешь странное раздражение из-за этого слова, потому что тебе казалось, что вы давным-давно перевернули эту страницу. И дело наверняка в ситуации, но потом, после визита, ты продолжаешь крутить эту мысль в голове. И это было бы отличным предлогом прояснить, наконец, что у вас с Зейном за отношения, но ты трусливо пасуешь и почти сбегаешь, прикрываясь делами.       Конечно, поиски Кеви — важно и срочно, и это нельзя откладывать… но какой смысл во всех этих оправданиях, когда Зейн видит тебя насквозь?

***

      Ты находишь мальчика, ты держишься, держишь форму и делаешь, что должна.       Ты позволяешь себе сломаться, когда слышишь в трубке голос Зейна — знакомый, спокойный, мягкий и уже в следующую секунду — встревоженный, как только он слышит твой судорожный вдох.       Ты собиралась рассказать ему обо всем и попросить о помощи. Ты знала, что он тебе не откажет, ты хотела как лучше, ты планировала…       — Можно я приеду? — шепчешь ты сдавленно, и в ответ Зейн только уточняет, где ты сейчас, чтобы вызвать тебе такси.       Сорок долгих минут спустя машина останавливается возле отеля в самом сердце Скайхэвена. Накрапывает мелкий дождь, но несмотря на него Зейн ждет тебя у крыльца. Сам открывает дверь машины, протягивает руку, и ты позволяешь своим плечам опуститься и немножко расслабиться впервые с того момента, как вышла из палаты Мии.       Пока вы поднимаетесь в номер, Зейн не спрашивает ничего — только берет твои руки в свои, бережно растирает твои заледеневшие пальцы, но болезненная синева все никак не проходит.       Он усаживает тебя на край кровати, а сам уходит, чтобы набрать тебе горячую ванну. Ты не знаешь, сколько времени проходит — ты способна только пялиться в пространство, пока твой мозг отрешенно фиксирует обстановку в номере, неразобранный чемодан в углу и половинку шоколадки на прикроватной тумбочке. Будь ты в норме, ты бы непременно поддразнила Зейна и его извечную любовь к сладкому, но ты не в норме. Ты растеряна и потеряна, но ты не одна — и эта мысль напару с горячей водой наконец-то возвращает твоему телу крупицы тепла.       — Расскажешь, что случилось? — спрашивает Зейн, пока ты, завернувшись в слишком большой халат, выжимаешь волосы полотенцем. В его голосе — ни намека на настойчивость, только сдержанное любопытство и беспокойство за тебя.       У тебя нет сил, чтобы улыбнуться, но уголки губ приподнимаются сами собой. Ты снова садишься на кровать, и Зейн осторожно отбирает у тебя полотенце. Ты предпочла бы держать что-нибудь, пока рассказываешь обо всем, что узнала от Кеви, и бездумно играешься с завязками халата.       Вместе вы разрабатываете целую спасательную операцию — не самое сложное, что выпадало на вашу долю, но на кону жизнь ребенка. Ставки высоки, и ты невольно обхватываешь себя руками. Пояс, который ты столько времени мучила, развязывается, и Зейн, слегка покраснев, поспешно отводит взгляд.       — Что, неужели не нравится? — ты насмешливо фыркаешь, надеясь, что твой голос звучит достаточно беспечно. — С глаз долой…       — Не говори глупостей, — он вздыхает и чуть качает головой в ответ на твое ребячество. — Ты же знаешь, что это не так. Просто… — он умолкает на полуслове, но ты знаешь, что он хочет сказать. Зейн всегда ставит на первое место твои желания и твой комфорт, и сомневается, что ты сейчас способна на активное согласие.       Ты в своих способностях сомневаться не привыкла — к чему ты привыкла, так это к его прикосновениям, которые способны успокоить тебя, как бы ни было страшно или тяжело. Его губы скользят по твоей шее, руки — по телу, и дышать становится одновременно сложнее и гораздо легче.       Крепкое мужское тело прижимает тебя к матрасу, и тебе уже все равно на безумную миссию, на тяжелый разговор, что вам предстоит, когда все будет позади. Будь то на земле или в небе, над людьми всегда властвует гравитация, но сейчас ты целиком принадлежишь только Зейну.       После, пока ты приводишь себя в порядок, он заказывает в номер легкий ужин. Ты уже приходишь в себя достаточно, чтобы без зазрений совести нырнуть ложкой в тарелку с его десертом — Зейн притворно возмущается, ты показываешь ему язык и провокационно слизываешь-сцеловываешь крем с уголка его губ.       В воздухе между вами витает вопрос, который Зейн боится задать. Ты боишься ответа — и это возвращает вас почти к самому началу. Почти, потому что ты, на самом деле, уже все знаешь и все решила — просто озвучить это должна другому человеку.       Твой телефон вибрирует в кармане — четвертый звонок за три минуты. Ты тихо вздыхаешь и поднимаешься на ноги.       — Кажется, мне пора, — произносишь ты, хотя можешь ничего и не говорить, ведь все уже написано на твоем лице.       Зейн невольно хмурится. Ты знаешь — он хотел бы, чтобы ты осталась, и, если быть до конца честной, ты хотела бы, чтобы он удержал тебя, настоял на своем. Но он слишком чутко контролирует все свои желания и порывы — и вместо того, чтобы остановить, вызывает тебе такси, мягко целует на прощание и отпускает с тихим “до завтра”.       Возможно, он не удерживает тебя как раз потому, что знает: ты вернешься.

***

      Такси останавливается где-то в центре — ты выбрала случайный торговый центр неподалеку от отеля и, выбравшись из машины, сразу набрала Калеба.       — Ну наконец-то! Мелкая, ты хоть представляешь, как меня напугала? — восклицает Калеб, и от неподдельного облегчения в его голосе внутренности скручиваются в тугой узел.       — Извини… работа, — уклончиво отвечаешь ты. Это не совсем ложь, но и не правда — и от этого тебе становится еще более тошно. — Ты уже закончил с делами Флота?       — А ты как думаешь? — произносит голос у тебя прямо над ухом, и ты подпрыгиваешь, мысленно ругая себя за такую реакцию. А еще охотница, черт возьми. Калеб ухмыляется, но в его взгляде сквозит что-то тревожное.       Ты хочешь спросить, как он так быстро оказался поблизости, но внезапно замечаешь у него за спиной странника. Дальше все разворачивается быстро — вы отстреливаетесь от монстров, Калеб сдерживает их гравитацией, ты усиливаешь его способности резонансом. Все просто.       А потом появляется человек — или нечеловек, что зовет себя Вайпером. Вроде и нападает, но нехотя, почти играючи, точно проверяет почву. Калеб метким ударом, подкрепленным эволом, отправляет его в полет через всю площадь, и срывается следом.       Ты не слышишь, что Вайпер говорит Калебу. Ты не видишь змееподобную ядовитую ухмылку, потому что ему в лицо прилетает кулак твоего брата.       Ты только видишь, как Калеб резко оборачивается на тебя, и от его выражения у тебя кровь стынет в жилах. Ты не знаешь, что между ними произошло и что тебе теперь делать. Ты веришь, что знала бы, если бы только расслышала слова Вайпера, но…       — Надо же, какой прыткий. И когда только успел столько засосов сестренке своей наставить? — шипит Вайпер и сам же смеется своей шутке. Смеется сквозь боль, и смешно только ему, ну и ладно — он давно так не веселился.       У Вайпера лицо разбито в кровь — но Калебу все равно больнее.