Карты правду говорят

      Слова Вайпера набатом гремят в ушах. “Надо же, какой прыткий…”       — Калеб, ты в порядке? — произносит дорогой, любимый голос, но Калебу впервые в жизни ничего не хочется ей отвечать.       — Порядок. Жаль только, упустил его, — произносит Калеб чуть резче, чем планировал, но это сейчас самая мягкая интонация, на которую он способен. В висках предательски стучит — того и гляди, активируется чип Торина. Ему бы успокоиться, а лучше вовсе забыть слова Вайпера, но она протягивает к нему руки, мягко гладит его ладони своими.       Ее явно обеспокоила встреча с Вайпером — она задает множество вопросов. На половину из них Калеб не может ответить по долгу службы, на другую пока просто не хочет. Он не способен не то что внятно отвечать или хотя бы умело врать — не может думать ни о чем, кроме..       “...столько засосов…”       В любой другой ситуации комментарий Вайпера, пожалуй, показался бы ему остроумным… вот только речь идет о ней.       Калеб выдергивает руку и спешит снять с себя толстовку. Обернуть ее, укутать своим теплом и своим запахом, спрятать как от дождя, так и от любопытных глаз. Он бы предпочел спрятать ее от всего мира — но с этим, кажется, немного опоздал, и его никто об этом даже не предупредил.       Или Вайпер все-таки ошибся? Она ведь вот, рядом, чуть устало улыбается и довольно прикрывает глаза, принимая заботу, и что-то бормочет об анализе данных. Калеб бережно приобнимает ее за плечи, и когда она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него, то он, наконец, замечает на ее шее россыпь красноватых пятнышек, что до этого были скрыты ее волосами, дождем и сумерками.       Калеб ни разу не эксперт в засосах, если не считать тех, которыми хвастались его соседи по общежитию в Академии по утрам — но на их коже они выглядели темнее и глуше, обычные, непримечательные уже синяки.       На ее тонкой коже они расцветают так ярко, что он хочет предложить ей приложить к ним лед.       При мысли, что такие яркие они из-за своей свежести, а лед уже вполне мог приложиться в несколько другом смысле, его слегка мутит.       Она приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но Калеб поспешно — и, если честно, несколько грубо, — перебивает ее:       — Давай просто вернемся домой?       Если бы только вернуться во времени было так же просто; теперь, когда их прошлого дома нет, это и вовсе кажется невозможным — но отпускать ее без борьбы Калеб тем более не готов.       Следующие сутки они оба проводят, делая вид, что ничего не случилось и не изменилось — Калеб старательно изображает, что не знает, где она была вчера вечером; она так же старательно притворяется, будто не расследует действия Флота.       Он сушит ей волосы, пока она ерзает на краешке кровати и теребит высокий ворот домашнего свитера. Она все еще рядом, все еще его мелкая, все еще тянется к нему, все еще держит на своей орбите. Даже если закрывает дверь на ночь и звонит кому-то, шепчет тихо-тихо, чтобы слов было не разобрать.       Калеб говорит себе, что сейчас самое важное — что они снова вместе, что они дома. И что он готов на все, чтобы так было всегда.

***

      Когда она лжет, будто собирается встретиться с одноклассниками, но заходится в приступе кашля, Калеб ощущает мрачное удовлетворение, ведь ему теперь даже не нужно придумывать причину, чтобы она осталась дома. Она продолжает юлить, он — притворяться, и это так непохоже на них, что удовлетворение быстро сменяется всепоглощающим страхом.       Он уже давно перестал узнавать себя в зеркале, с тех самых пор, как надел форму полковника, а может, и того раньше… Но она — она тоже теперь другая. Где та милая младшая сестра, что во всем следовала за ним, за какой дверью спряталась от него? И ведь ничего, если так подумать, не изменилось — она все так же смотрит на него, будто планета вращается вокруг Солнца по одной только его воле. Их по-прежнему тянет друг к другу сила больше самой гравитации.       Тогда почему их разделяет стена из лжи, страхов и чужих прикосновений?       И даже ее неумелая попытка побега — не первая на его памяти и наверняка не последняя — ощущается по-другому. Раньше, когда она сбегала из дома, он всегда знал, что она вернется.       Теперь, когда Калеб протягивает ей таблетку снотворного, его сердце заходится от ужаса — не из-за того, что она потом обо всем догадается; нет, он боится, что теперь она, если сбежит, то больше уже не вернется.       Калеб сидит на диване в гостиной, пустым взглядом гипнотизируя дверь ее спальни. Его коммуникатор захлебывается уведомлениями, ведь вот-вот должна начаться зачистка, но ему все равно. Несколько пропущенных звонков ничего не изменят, но если он не будет уверен, что она так далеко от эпицентра, насколько это возможно, то никогда не доведет начатое до конца.       Но отступать в любом случае поздно, он уже поднялся слишком высоко, заложил слишком много виражей, привлек слишком много внимания… Пути назад просто нет.       Пиковая точка мертвой петли, в которую он себя загнал, отдает невесомостью. Сколько бы опыта ни было у пилота, сердце каждый раз замирает, как в первый, проваливается в горло, спешит выскочить из-за пределов грудной клетки, пока гравитация не успела его поймать.       Вот и сейчас сердце Калеба бьется где-то в горле, пока он жадным взглядом обводит лицо своей мелкой, чуть обветренными губами целует кончики ее пальцев. Она немного хмурится даже во сне, и Калеб хочет коснуться складки между ее бровей, разгладить, уберечь ее сон ото всех тревог — но если он позволит себе даже эту малость, то непременно захочет большего. Захочет остаться и оставить ее подле себя, навсегда зависнуть в их маленьком мире на двоих, в этой невесомости, в которой она принадлежит ему одному.       Но мертвая петля уже пройдена, пора выходить из пике и возвращаться с небес на землю — землю, что ему отвратительна, но на которой он может быть полезен Флоту. На этой земле у него пока есть власть — может, он не всемогущ, но вполне способен ее защитить. Этого достаточно, чтобы заставить Калеба отпустить ее руку, поднять его на ноги и отправить в ночь.       Этого достаточно, чтобы ненадолго оставить ее одну и сосредоточиться на задании. Но для мягкой посадки… для мягкой посадки этого мало. И порой даже лучший пилот, даже когда его рука тверда, а железная птица покладиста и послушна каждому движению, может упасть.       Но Калеб другой — Калеб обманул саму смерть. Что ему какая-то турбулентность?

***

      Операция завершается глубоко за полночь, в самый темный предрассветный час. Эфирное ядро надежно запечатано в контейнер, и Калеб лично убеждается, что тот, как и положено, оказывается в хранилище Флота. По-хорошему нужно сразу подать краткий рапорт, о чем ему с истеричной тревогой напоминает формальное начальство, засыпая коммуникатор уведомлениями. Вот только его настоящее начальство проснется еще не скоро, и Калеб всерьез задумывается, не послать ли рапорт ко всем чертям, когда ему приходит еще одно уведомление — о подозрительном гражданском, арестованном во время зачистки.       Да и гражданский он, похоже, весьма условный — бывший военный медик.       Черт побери.       Калеб не уверен, что хочет знать детали, что хочет присутствовать при допросе. Он может и ошибаться, в конце концов — мало ли в Скайхэвене таких персонажей? Сообщение совсем краткое, ни имени, ни деталей. Но интуиция редко обманывала Калеба, и сейчас она трубит, что таких совпадений не бывает. Не после того, что он узнал за последние двое суток. Не в ту ночь, когда мелкая пыталась сбежать из-под его носа. И уж точно не рядом с домом Кеви.       Калеб только устало жмурится, поправляет фуражку и направляется в допросную. Если на том стуле просто окажется неудачливый гражданский, то Калеб оставит все на своих подчиненных и с чистой совестью вернется домой. Но если это и в самом деле Зейн, то полковнику лучше услышать обо всем из первых уст — даже если некоторые вещи он предпочел бы не знать.       Калебу даже не нужно заглядывать в стекло допросной — еще на подходе он слышит из динамиков печально знакомый голос.       — Скажите, доктор Ли, почему вы оказались ночью в зоне локдауна?       — У меня была назначена встреча, — невозмутимо отвечает голос, и Калеб невольно морщится. Проклятый снеговик, похоже, никогда не теряет самообладания. Это несправедливо — ей на том стуле было явно не по себе, и Калебу еще пришлось дополнительно ее припугнуть…       Он невольно качает головой, прогоняя непрошенные мысли, и делает короткий жест своему ассистенту, чтобы тот продолжал допрос, не обращая на него внимания. Чем меньше народу знает, что Калеб жив, тем лучше — и Зейн точно не входит в список тех, кого стоит посвящать в эту тайну.       — С кем именно вы собирались встретиться и зачем?       — Это должно было быть свидание, — отвечает голос после короткой заминки, — но мы не договорились о месте встречи заранее. Я просто искал точку, где будет ловить связь.       Ассистент (кажется, его зовут Лиам) механично кивает и уже собирается задать следующий вопрос, когда Калеб нажимает кнопку на панели, отключая внешний микрофон.       — Он лжет, — говорит он безапелляционно, с плохо сдерживаемой злостью, — именитый доктор, приехал в командировку — и вдруг ночное рандеву? Доктор Зейн известен тем, что женат на своей работе.       Лиам нервно сглатывает и послушно кивает, показывая, что все понял и больше на спокойный тон арестованного не купится. Калеб отжимает кнопку микрофона.       — Скажите, — произносит ассистент, все еще тревожно косясь на полковника. Офицер явно чувствует себя не в своей тарелке, зато соображает на лету, — с кем именно у вас предполагалось свидание?       Калеб догадывается, что последует за этим вопросом, но когда Зейн произносит ее имя, это все равно ощущается как предательство. Он хочет рявкнуть, что это тоже вранье, хочет ворваться в допросную и лично встряхнуть Зейна за шиворот, а еще лучше бы дать ему такого пинка, чтобы тот пробкой вылетел с небесного острова и навеки забыл туда дорогу. И мелкую — мелкую чтобы тоже забыл.       — Если вы с ней свяжетесь, она все подтвердит, — флегматично добавляет Зейн, проворачивая в груди Калеба невидимый нож. — Честно говоря, надеюсь, что вы это сделаете. Она не выходит на связь со вчерашнего вечера, это совсем на нее не похоже.       Калеб с силой сжимает зубы. Снеговик втянул мелкую в опаснейшую авантюру и еще привлекает к ней дополнительное внимание!       Он снова отключает микрофон, и, когда ассистент поворачивается к нему, у того по лицу стекают бисеринки пота — до того страшное у полковника лицо в эту минуту.       — Достаточно, — сухо произносит Калеб. Ни разу не достаточно, но он уже не хочет, не может слышать подробностей, — похоже, он все-таки ни при чем.       Зейн еще как при чем, но младший офицер слишком напуган, чтобы перечить полковнику, который явно ведет свою игру. К сожалению, счет в этой игре пока складывается отнюдь не в пользу Калеба — но если все-таки задержать отчет, то под этим предлогом можно и Зейна еще какое-то время придержать в камере. Как минимум пока Калеб не решит, что ему вообще с ним делать, а как максимум — пока счет не изменится в его пользу. Впрочем, какой бы счет ни вел Калеб в своей голове, сейчас он хочет только одного — вернуться домой, чтобы убедиться, что мелкая все еще там, все еще под его защитой.       Уже начинает светать, когда он, наконец, выходит из здания штаба. Небо подернуто предрассветной дымкой, и в воздухе звенит тишина, в которой не слышно птиц — только двигатели утренних шаттлов. В этой напускной безмятежности Скайхэвена нет ничего райского, но за годы она стала Калебу привычной и почти родной. Способна ли его мелкая искренне полюбить этот город, каждая травинка, каждый кирпичик в котором — фальшь?       Даже сам Калеб стал искусной подделкой себя прежнего — мертвая рука, ложные идеалы Эвера, которым пришлось присягнуть, чтобы выжить, да еще чип, что стирает воспоминания, незаметно подтачивая грани его личности, затирая все неугодные и неудобные швы.       Калеб оглядывается на здание штаба и вновь стискивает зубы. Драгоценное время утекает сквозь пальцы даже не песком, жидкой ртутью, оставляя после себя лишь ядовитые пары, от которых горло сжимается и болит в груди. Нет, что бы с ним ни делали, за какие бы ниточки ни тянули, его любовь к ней была, есть и будет настоящей.        А за настоящее нужно держаться всеми силами.

***

      Когда она просыпается и вылетает из комнаты, то выглядит немного обезумевшей — как в детстве, когда однажды в выходной подумала, что проспала школу и важную контрольную. Губы у Калеба сами собой растягиваются в улыбке, но в следующую секунду он вспоминает: у мелкой волосы торчат во все стороны и футболка наизнанку потому, что у нее вчера была назначена встреча. Встреча, про которую она ему соврала. Встреча, которую его соперник ее подельник назвал “свиданием”, даже не усомнившись, что она подтвердит его слова.       Калеб удерживает ее от падения, когда она врезается в него, крепко хватает за запястья. Равновесие возвращается к ней, она снова твердо стоит на своих двоих, но не спешит отпускать — лишь немного ослабляет хватку, но не позволяет вырваться. К счастью, она и не пытается.       — Доброе утро, — он заставляет себя улыбнуться и делает вид, что не смотрит на экран ее телефона, на котором открыт диалог с Зейном.       — Давно вернулся? — спрашивает она натянуто и поспешно отводит взгляд. Калеб, наконец, отпускает ее руки, и она тотчас делает шаг назад. Калебу не хочется говорить с ней о делах, ни о своих, ни о ее. Однако он рассказывает ей и про локдаун, и про мальчишку, и даже про осколок эфирного ядра. Умалчивает только о докторе, попавшем под горячую руку, потому что к этому разговору никто из них не готов.       — Ты в порядке? Не ранен? — на ее лице, как и всегда, искреннее беспокойство, и на мгновение Калеб думает, что просто ошибся. Что все по-прежнему и даже лучше, что мелкая, как и раньше, отвечает ему взаимностью. Что он больше не трусливый юнец, что боялся невзаимности, и что Джозефина больше тоже не преграда, и что мелкая непременно одумается, что бы ни творилось в ее голове и что бы ни сотворил с ней Зейн за этот год. Но она опускает руку, которую протянула к Калебу, так его и не коснувшись. Обхватывает себя руками, смотрит в пол и тревожно кусает губу, как делает всегда, собираясь с мыслями. Она явно собирается сказать что-то важное, но Калеб нутром чует, что пока не готов это услышать.       К счастью, в этот момент звонит его телефон — и, хоть новости отнюдь не счастливые, он рад этой отсрочке. Что угодно, чтобы продлить агонию, подпитать иллюзию, что все хорошо.       Пока мелкая уходит к себе собираться — она заметно опустошена смертью Мии, но от утешений Калеба мягко, но непреклонно отказывается, — он отправляет короткое сообщение своим подчиненным, чтобы выпустили доктора, как только он подпишет соглашение о неразглашении. Немного подумав, добавляет вдогонку предписание покинуть Скайхэвен в течение суток. Если они встретятся и Зейн проболтается о стычке с Флотом, мелкая сразу сложит два и два. Она уже заподозрила его в чем-то — лучше пока не подливать масла в огонь, что разгорается на месте их некогда доверительных отношений.       На кладбище они добираются порознь. Пока она говорит с Кеви и прощается с Мией, Калеб вынужден выплевывать приказы подчиненным и невозмутимо лгать журналистам, когда все, чего ему на самом деле хочется — быть рядом с ней, держать ее в объятиях и мягко гладить по плечам. Успокоить, утешить, отвлечь; сцеловать со лба эту хмурую складку, проблески слезинок из уголков ее глаз.       Но он не может сделать этого, когда вокруг слишком много свидетелей. Когда он все еще при исполнении высочайших приказов, а она, пусть даже его адъютант, все-таки посторонняя.       Калеб предпочел бы держать ее подальше от всего этого. От Скайхэвена, от Флота, от эфирных ядер… но как удержать ее подальше от себя, а себя — вдали от нее, когда она — его полюс, его магнит, его маленький маяк, его дом?       Она — все, что осталось от его дома, который никогда не был по-настоящему его. И когда он слышит ее голос на вилле профессора, он может только молиться, что окончательно спятил, что она просто мерещится ему везде. Потому что если она в самом деле попадет на радар профессора Люциуса, если она глубже увязнет в паутине, что сплел вокруг нее Эвер… никакая сила, никакой эвол гравитации не вырвет ее из этих пут.       Калеб должен уберечь ее. Любой ценой.       Вот и все.

***

      “Вот и все”, — отрешенно думаешь ты, глядя на погасший экран телефона. Ты предложила Калебу встретиться на крыше главного здания Академии, чтобы вместе полюбоваться взрывом сверхновой. Ты, может, на многое закрываешь глаза, но все равно понимаешь: Калеб считает, что это свидание.       Ты считаешь, что это предательство, но не отступаешься, только постукиваешь ногтем по маячку, вживленному в медальон, и мысленно просишь прощения. Но не у того Калеба, которому собираешься его отдать, а у того, которому этот медальон когда-то подарила вместе со своим сердцем.       Того Калеба, несмотря ни на что, ты любила. Того Калеба, который сейчас ждет тебя на крыше… ты его не знаешь. Не понимаешь. Не узнаешь.       Но и себя ты тоже больше не узнаешь. Два года назад все было понятно и просто. Ты знала, чего хочешь. Знала, кого любишь. Ты нынешняя — полная противоположность. Ты боишься слова “любовь”, бежишь от него, как от огня. Бежишь от Зейна, пусть даже знаешь, что с ним никакой огонь не страшен, хотя еще две недели назад все было очевидно каждому, у кого есть глаза, и ты была уверена, что отказалась от своих “если бы”.       Командировка в Скайхэвен сперва укрепила твое осознание, заставила убедиться в правильности твоего выбора, а потом Калеб снова ворвался в твою жизнь и перевернул все вверх дном.       Ты и раньше боялась потерь, но теперь этот страх выходит на совершенно новый уровень, когда сама мысль парализует, наполняет безграничным, всепоглощающим ужасом. Умом-то ты понимаешь, что дело в пережитом, что это все из-за взрыва, который на корню загубил твою первую любовь, не дав ей как следует прорасти, но что с этим делать, совершенно не представляешь. Ты пытаешься защитить свое глупое сердце, но в итоге только ранишь себя и тех, кого любишь… да, любишь. Да, во множественном числе.       Ты бесконечно разглядываешь собственные чувства под лупой, взвешиваешь на незримых весах, перебираешь слова, точно гири, ища те самые, которые остановят качели в твоей голове. Ты все никак их не находишь, ведь возвращение Калеба превращает эти весы в катапульту. Кто летит и куда, как рассчитать траекторию, как уберечь хрупкие стены, что ты возвела вокруг себя — об этом ты тоже не знаешь решительно ничего.       Ты бросаешь еще один тоскливый взгляд на телефон. Написать бы сейчас или позвонить Таре — пусть разложит свои дурацкие карты, в которые ты не веришь; пусть отпустит череду шуток про твою личную жизнь… Но ты на задании, и возвращение Калеба — секрет, который тебе не принадлежит.       Ты встряхиваешь головой, прогоняя непрошенные мысли, и, наконец, направляешься к смотровой площадке. Незнакомый или нет, Калеб ждет тебя там и наверняка уже беспокоится.       Когда ты возвращаешь на шею Калеба его медальон, он улыбается с той щемящей, пронзительной нежностью, за которую ты когда-то его и полюбила, и на мгновение тебе кажется, что он вот-вот тебя поцелует. Ты приоткрываешь губы, забывая, как дышать; но мгновение проходит, и он только притягивает тебя к себе и обнимает — крепко-крепко, точно пытается обхватить самую твою душу, и это кажется интимнее, чем любой поцелуй, который он мог бы тебе подарить.       В небе над вами — сияние сверхновой, что погибла тысячи, миллионы лет назад, но из-за чудес этого мира продолжает светить. Объятия Калеба, что согревают тебя в эту промозглую, ветреную ночь, похожи на эту сверхновую. Отголосок великой силы… или эхо взрыва.       Вы задаете друг другу уклончивые вопросы, на которые ни один из вас не ждет ответа. Вы танцуете вокруг правды, кружитесь по ней, как по тонкому льду, вот только за последний год ты научилась не бояться ни льда, ни холода.       Даже если этот вечер — не свидание, ты усилием воли прогоняешь прочь все посторонние мысли и сосредотачиваешь свое внимание на Калебе. Встряхиваешь головой, послушно меняешь тему разговора, когда он в очередной раз уходит от прямого ответа. Ты даешь себе и ему притвориться, что все хорошо, еще на один вечер. Ты уже поднаторела в притворстве, ведь не впервые за эту неделю даешь себе крайний срок. В последний ли раз? Ты одинаково боишься того, что снова струсишь, и того, что все-таки решишься.       Калеб обнимает тебя, растирает твои плечи, чтобы было теплее, и шепотом рассказывает обо всем, что знает о сверхновой. Ты слушаешь, но не слышишь.       В твоих глазах стоят слезы — когда Калеб замечает их, ты винишь во всем ветер, но на самом деле эта ночь, эти слезы — это прощание. Может, и не окончательное, но первое, которое ощущается настоящим. Как будто этот раз и впрямь будет последним не только на словах.       Ты устремляешь взгляд на сверхновую, на ослепительную волну, оставшуюся на месте целого мира. Твой прежний мир, в котором когда-то было место только для вас двоих, тоже разрушается — не так ярко, но не менее смертоносно.       Сегодня этот мир кончается в последний раз, потому что завтра ты все узнаешь. Все, что хотела… и что не хотела.

***

      Электронные часы не бьют в полночь, не пищат и не щелкают. Вместо них начало новой эры в твоей жизни отмеряет входная дверь, что тихо клацает в двенадцать-ноль-две, сигнализируя, что Калеб ушел.       Ты дергаешь дверную ручку своей спальни и уже не чувствуешь удивления, когда она оказывается заперта. Ты достаешь пистолет и стреляешь — и твои руки не дрожат, даже когда ты вспоминаешь, что это Калеб учил тебя стрелять, даже когда вместе с замком ломается что-то внутри тебя. Будь рядом Зейн, он сказал бы, что это просто шок, что ты не чувствуешь боль не потому, что ее нет, а просто потому, что боли слишком много.       Но Зейна нет рядом, ты одна, ты ничего не можешь ему рассказать — остается только делать то, что должна, единственное, в чем ты по-настоящему хороша: сражаться.       Когда трекер в медальоне Калеба приводит тебя на заброшенный испытательный полигон, ты чувствуешь только удивление и легкое раздражение из-за прервавшегося сигнала.       А потом на твоих глазах девочка-подросток становится монстром.       Теперь дрожат не только руки: колотит тебя всю, в желудке варится страх напополам с отвращением, и от этой смеси тебя тошнит. Ты держишься на тонкой-тонкой ниточке надежды, что Калеб здесь только ради зачистки, что он не знает, что это за место, что он…       Он в своей форме полковника, и, ровно как неделю назад, когда допрашивал тебя в штабе, он своим бесстрастным голосом заново пробивает у тебя в груди рану, которую сам нанес и сам залечил. Ты огрызаешься, ты отстреливаешься от странников, уклоняешься на чистом инстинкте. Калеб сражается с тобой бок о бок, и ты, как и прежде, читаешь язык его тела как открытую книгу. Но резонировать почему-то сложнее — полковник стреляет и расшвыривает врагов гравитацией, ожидая удобного момента. Ты находишь в себе силы протянуть ему руку, и его кожаные перчатки обжигают холодом, словно капли дождя на них заледенели.       Ты падаешь одновременно с последним монстром: ноги отказываются тебя держать, и ты чувствуешь, что порвала джинсы и разбила коленки, но тебе плевать.       Полковник поднимает тебя на руки, и шепот у него мягкий, как тогда, в допросной, но это не приносит облегчения. На тебе нет удавки, но дышать ты все равно не можешь.       Нога начинает пульсировать болью, но не в колене, а ниже, и ты запоздало осознаешь, что тебя укусили. Ты чувствуешь легкую лихорадку, и, наверное, именно из-за нее в голове слегка мутится — ты смотришь в любимое лицо и совсем его не узнаешь, хотя знаешь, что должна. Твое ускользающее сознание шепчет, что сиреневые глаза, что смотрят на тебя с беспокойством, на самом деле должны быть зелеными с россыпью золота.       Ты зовешь его по имени, но тьма, наконец, накрывает, и ответа ты уже не слышишь.       Ты не знаешь, сколько именно времени проводишь в отключке, но просыпаешься уже у Калеба дома. Он, все еще облаченный в форму полковника, с сосредоточенным видом обрабатывает рану на твоей ноге, бережно придерживая лодыжку.       Ты дергаешь ногой в попытке вырваться, но его хватка мгновенно становится железной.       — Не дури, — коротко отвечает он, не отрывая взгляд от раны. Кажется, ты провела без сознания немало времени, потому что почти все ссадины и порезы на твоих ногах уже очищены и обработаны.       — А то что? Полковник Ся снова меня запрет? — ты скрещиваешь руки на груди и бросаешь на Калеба уничижительный, как тебе хочется думать, взгляд. На деле в твоем взгляде куда больше боли, чем гнева, и это ранит Калеба куда сильнее.       Даже если он упорно не подает виду.       — Если потребуется, — холодно чеканит он, надевая тебе на руку браслет-сканер. Ты пострадала куда сильнее, чем чувствуешь, но гораздо меньше, чем можно ожидать от стычки такого масштаба. В твоей отключке виновата разве что общая усталость — твой эвол истощен гораздо больше, чем можно было ожидать после одного-единственного резонанса с близким человеком. Вот только близким ли?..       — Мне это не нужно, — ты не делаешь попыток вырваться, всем своим видом изображаешь послушную куклу. Ты знаешь, что Калеба это злит, ведь вы оба понимаете, что эта покорность — напускная.       — Тебе нужно держаться от всего этого подальше. Просто… позволь мне защищать тебя, как раньше, — Калеб бережно берет твою ладонь в руки и подносит к губам. В его голосе — нежность и забота, к которым ты так привыкла, и едва сдерживаемый пыл отнюдь не братской любви.       Ты отдергиваешь руку, точно обжегшись, и в этот раз он позволяет тебе отстраниться.       — Мне не нужна твоя защита. Я даже не знаю, кто ты теперь.       Калеб замирает, и тепло в его глазах мгновенно стекленеет. Полковник выпрямляется в полный рост, возвышается над тобой, и малодушное желание съежиться и отползти подальше ты подавляешь с большим трудом. Он наклоняется вперед, удерживает тебя за запястья нечеловеческой хваткой, из которой никак не вырваться.       — Я все тот же Калеб. Твой Калеб. Но ты… ты… — слова застывают в горле, царапают губы, но так и не срываются с языка. Она больше не его, и, оглядываясь назад, Калеб боится спрашивать, была ли она по-настоящему его хоть когда-то.       — Я другая, — ты вглядываешься в его лицо, слегка щурясь. Если это все тот же Калеб, то ты все равно его не узнаешь, — но я тоже всегда была такой.       Ты всегда хотела быть сильной, всегда рвалась к свободе. Тебе нужен был не защитник, а партнер — и за это осознание ты заплатила высокую цену.       — Поэтому ты выбрала его? — шипит Калеб, наклоняясь ближе. — Потому что он слишком занят, чтобы тебя защищать, чтобы видеть опасности вокруг тебя?       Сердце пропускает удар. Ты не ожидала, что Калеб догадается, или, может, просто хорошо себя убедила. Он смотрит на тебя с болезненной мольбой, словно не хочет верить в свои же слова, словно ждет, что ты бросишься все отрицать.       Ты с силой сглатываешь ком в горле, но не отводишь взгляд.       — Я выбрала себя, только и всего. Так случилось, что эту версию меня выбрал не ты.       — Я выбираю тебя любую, ну как ты не понимаешь? — Калеб склоняется прямо к твоему лицу, и твое сердце пускается в галоп — но отнюдь не из-за его близости.       Калеб, очевидно, считает по-другому, потому что вдруг целует тебя. С силой, со страстью, со всем, что столько времени сдерживал… и на что ты больше не можешь ответить.       Ты резко отворачиваешь голову, и он мгновенно отстраняется. Хватка на твоих руках разжимается, и с губ Калеба срывается легкий смешок, в котором нет ни грамма веселья.       — Полагаю, уже поздно предлагать тебе сделать вид, что ничего не было и мы все еще брат и сестра?       Ты украдкой утираешь губы и виновато отводишь взгляд. Делать вид и впрямь слишком поздно, ведь ты уже не помнишь, когда в последний раз относилась к Калебу как к брату.       — Возможно, нам пора по-настоящему ими стать, — произносишь ты, снова повернувшись к нему лицом, — но не прямо сейчас.       Сейчас вам обоим нужно время, чтобы все переосмыслить и принять. Не просто распутать этот клубок чувств и эмоций, а разрубить его и сплести заново. И это вам придется сделать порознь.       — Локдаун кончится через три дня. После ты меня не увидишь, пока сама этого не захочешь, — холодно произносит Калеб, после чего разворачивается и уходит прочь.       Замирает на мгновение в дверях, и, не оглядываясь, бросает:       — И передай Зейну, что если он хотя бы раз обидит тебя… твой брат не останется в стороне.