тепло дяди

Темные грозовые тучи сгущались над небесами, не оставляя и шанса и без того тусклым и слабым лучам закатного солнца. Настроение у парня, как он сам сказал бы, было нормальным. Хотя, скорее привычным, нежели оно вписывалось в общепринятое «нормально». Но он вполне к этому привык. Вечер часто приходил к Яну в сопровождении с меланхолией и желанием убиться головой о стену и побыстрее. Особенно это состояние усугублялось, если он был дома один. Без вечно умевшего выводить из липких мыслей, дяди, на душе становилось как-то особенно гадко. Ян вроде и не был обиженным на существование созданием, но и благодарить жизнь за что-то, в принципе, он бы не стал торопиться. Наверное, только если за крепкие легкие, что так и не сдыхали, сколько бы сигарет он ни выкуривал и за дядю, который это разрешал. Дядя, в общем и целом, разрешал ему всё. «Трави себя как хочешь, только не подыхай, да и мне рассказывай. Должен же я знать, из какого дерьма на этот раз вытаскивать моего Яна» — говорил он. «Мой Ян» — ласковое и до одури правильное прозвище для племянника, как казалось его дяде. Дядя… У Яна и в жизни бы язык не повернулся назвать Каина таким нормативным и безликим словом. Кем угодно, даже уж лучше братом одноутробным, только не дядей. Он был очень близок, чтобы быть просто каким-то там братом его отца. Поэтому он звал его просто «Каин». Всё же, это было самое подходящее обращение к тому, к кому он испытывал столь всепоглощающее чувство благодарности за подаренное время, поддержку, нервы и заботу. Ян не был уверен, что поступил бы так же, если бы к нему на голову в двадцать один год свалился мелкий десятилетний глист с растрепанными и немного сальными волосами, лишь отдаленно напоминавший мальчишку. Нет. Ян был точно и бесповоротно уверен в том, что он бы наверняка не стал забирать такую вошь себе под крыло, в свой дом, и уж точно бы не стал таскаться с непонятно откуда взявшимся в его жизни ребенком. А Каин возился, действительно старался. Из последних денег со стипендии покупал канцелярию в школу Яну, учился готовить что-то, чем можно было бы кормить подрастающий организм, без страха вдобавок подарить ему язву или гастрит. Сидел с трясущимися руками над десятилетним, сгорающим от огромной температуры, телом мальчишки. Рвал волосы на голове, не зная что с таким-то и делать. Бегал по съемной квартире, опустошая все ящики и серванты, чтобы найти водку, купленную и припасенную изначально для того, чтобы, наверняка позвать какую-то девчонку из универа к себе, напоить и трахнуть, ну или на крайняк, чтобы распить с друзьями и веселиться, ржать, вытворять какую-то дичь, за которую утром, наверняка, будет стыдно, а потом клясться «братанам» в вечной пацанской, в отличие от тупой и лживой любви «этих шлюх», ну или как там все пацаны говорят. Но Ян в это не вникал никогда. Особенно не тогда, когда этой водкой, впитавшуюся в тряпку, Каин заботливо обтирал малолетнего Яна, чтоб уж хоть как-то сбить эту грёбанную температуру! Ян видел всё. Все молчаливые нервные срывы дяди, когда у того уже и сил не оставалось на племянника. Как Каин разрывался между тем, чтобы уже ну хоть как-нибудь окончить свой университет, работой в вечернюю смену, дабы хватало на пропитание и базовые потребности, и между воспитанием Яна. Он был благодарен Каину за то, что тот положил свою минувшую, довольно беззаботную, студенческую жизнь на алтарь во благо Яна. Каин делал всё, что мог, а что не мог, то делал через силу, может, неправильно, но старался довести до конца, чтобы у младшего был хоть шанс на нормальную жизнь. Он даже бегал в школу, отстаивал честь и оценки своего племянника, перед учителями: «Да что вы вообще понимаете?! Если, по мнению Яна, автор в произведении хотел донести не такую мысль, как показалось вам, то это повод занижать ему оценку? А где же ваше излюбленное и обсосанное вдоль и поперек «свобода слова и право на своё мнение»?! Или же это действует только на словах? Вы бы ещё начали спрашивать, что же, мать вашу, хотел сказать автор тем, что на столе лежало три яблока! Ну, то есть вы хотите сказать, что и в этих яблоках есть смысл?» «Подчеркивают проблему и трагизм отношений и душевного метания героини в любовном треугольнике? Да, знаете, что…?!». После таких «отстаиваний» оценки действительно становились лучше, но Яну всегда казалось, что учителя дотягивали его до четверок и пятерок, явно не из-за резкого снисхождения о его впрямь гениальных мыслях, записанных в тетрадки. Было что-то в глазах окружающих дикое, отстраненное и до животного напуганное, стоило Каину появиться за спиной у Яна. Он всегда это списывал на необычную внешность, заставлявшую и впрямь, будто охладевать под взглядом его селеститовых глаз. Блять, какое же слово дебильное — «селеститовые». Или «селеститные»? Не важно, Ян просто пару лет назад на экскурсии с классом в музей минералов и драгоценных камней увидел селестит. Тогда-то он и понял, каким цветом мог бы описывать глаза дяди. Голубые, светлые, ледяные — все это было слишком просто, а Яна всем нутром по жизни тянуло к более сложному, не банальному. Вообщем, он продолжал думать, что даже когда Каин отгонял от него ровесников или даже парней постарше, задиравших его, то боялись дядю исключительно из-за возраста, ну или из-за подавляющей ауры от его, вот этих ебучих, селеститовых радужек, что всегда смотрели холодно и прозрачно на других, и никогда так же холодно на Яна. Сам же Ян никогда не боялся дядю по настоящему. Боялся его расстроить, разочаровать, снова что-то натворить, чтобы Каин не расстраивался. Но никогда не страшился того, что Каин его ударит. Он не такой! Дядя, на самом деле, добрый, заботливый и очень даже лучше, чем остальные «взрослые» люди в его жизни! Каин всегда выкладывался так, как никогда не выкладывался его отец. Отец… Ян затянулся глубже, после выдыхая дым в открытую на кухне форточку, пока сидел на столом, склонившись над пепельницей. Отец, блять. Да пошёл он нахуй, этот типо «папаша»! Ян четко помнит некоторые моменты со своего детства до 10 лет. До момента, как его жизнь разделилась на две части резко и чётко. Отец, пытался вытянуть его одного, без матери, которая умерла, когда Яну было от силы года четыре. Маму Ян помнит плохо. Зато хорошо помнит момент, как она решила поздно вечером, с маленьким «Янусей» на руках, сократить дорогу домой через гаражи. Стая бездомных собак была или слишком бешена, или слишком голодна, что решила накинуться на них. Мама старалась их отогнать, а после хотя бы прикрыть своим телом Яна. Ян до сих пор четко помнит сумасшедший вопль матери, которой псы разрывали плоть яростно и беспощадно. Как мать, бежала к подъезду со свисающей с икр кожей и оставляя за собой кровавый след. Лишь бы дотащить своего ребенка до подъезда, лишь бы он выжил, лишь бы эта участь не постигла его. Визг матери, истошный и режущий слух до сих пор преследует Яна в кошмарах. Она плакала, на высоких, тонких нотах, способными пустить на стекле паутину трещин, умоляла Яна открыть эту гребанную дверь и зайти в подъезд, не оглядываясь на её разорванную плоть. Ян послушал после того, как одна из псин все же попыталась вгрызться и в него. Отец вышел, разбуженный после очередной своей нажираловки в квартире, криком матери. Он был зол, раздражителен, даже не вышел за подъездные двери, чтобы посмотреть что же случилось с его женой, с матерью, блять, его грёбаного сына! Он просто грубо схватил мелкого за руку и потянул домой. А мать так и осталась умирать на холодном бетоне, истекая кровью. Скорую вызвал кто-то из соседей, наверное, или небезразличные прохожие. Больше Ян ничего с того дня не помнит. Абсолютно. Зато на всю жизнь с ним остался уродливый шрам, тянущийся от левого уголка губы по щеке. С того дня, в отношениях между ним и отцом не поменялось ровным счетом ничего. Отец так же пил, хотя, может быть ещё больше. А ещё этот человек — мужчиной у Яна никогда не повернется язык, чтобы назвать отца — очень любил попрекнуть Яна, когда тот плакал, называя его «Янусей». Так его называла только мама. Никто и никогда больше не смел. И в самые тяжелые моменты, когда слёзы горько стекали по щекам ребенка и всё что было нужно маленькому мальчику — просто, чтоб его хотя бы оставили в покое, отец ковырял в незаживающей, гниющей ране, попрекая ласковым, детским и «бабским» прозвищем от мамы. А в 10 лет просто резко пропал. Тварь. Сил больше у Яна нет это вспоминать! Он с силой втиснул окурок в пепельницу и зарылся в черные волосы руками. Блять, какая жёсткая ирония и злая шутка судьбы вышла. Отца звали Авелем. Так, почему же, по библейским писаниям предателем и братоубицей был Каин, но как гондон поступил отец, а дядя последнюю кровь из себя выжимал, лишь бы у Яна всё было… Может, не идеально, но хотя бы было! Сраная библия и повёрнутая бабка! Это ж надо было додуматься назвать сыновей святыми Авелем и Каином. Еще и родителей Яна каким-то образом подбила назвать сына Иоанн! Хорошо, что оно легко адаптируется под общепринятую форму имени, а то травили бы его не только за уродства внешности, но и за имя, которое должно было послужить благословением, а обернулось бы проклятием. Ян усмехнулся, представляя эту картину: вот, он, Иоанн, с этим святотацким сочетанием имён в своей родословной, а вокруг только дикий ржач и шепот, а может и откровенные выкрики, типо «Где твоя арфа, святоша, или денег на неё не хватило?», «Эй, раз ты такой святой, можно Бог поскорее уже приберет тебя к своим рукам?», «Где же, блять, твой Бог сейчас, а?!». Вот тебе и «божественный план» был бы, сука. И благодарить за это можно было бы только поехавшую бабку и отца, который не смог, да и не хотел бы его защитить. Ну и хорошо, что это чмо пропало! Зато его забрал Каин, перевёл в другую школу и даже поменял Яну имя в документах. Сколько же бабла, по меркам бедного студента, он тогда отвалил! Так что, если Бог и существует, то Ян благодарен ему только за Каина, только за него. Ветер, задувающий в кухню сквозь форточку, становился холоднее. Бледная кожа начала покрываться мурашками, ощущая на себе дуновение ещё более прохладного воздуха. Остается лишь надеяться, что запах сигарет достаточно выветрился за столь короткий промежуток времени. Ян расслабил пальцы, сжимающие волосы у корней и убрал руки от головы. Скальп неприятно отозвался покалыванием, наконец почувствовав, что его больше не натягивают, словно желая оторвать от черепа. Ян недовольно зашипел и прикрыл глаза на миг. Лениво, с выражением лица великомученика, Ян поднялся со стула и захлопнул эту грёбаную форточку. Он вздрогнул всем телом, ощутив последнее прикосновение резкого продува холодного вечернего ветра. Парень снова опустился на стул без спинки, слегка сгорбившись. Стал постукивать кончиками пальцев по скатерти, набивая совсем неблагозвучный ритм. Скоро Каин вернется, может, стоит что-нибудь приготовить? Заняться, так-то, все равно нечем. Точнее, варианты есть, но они все пресные и скучные: или написать хоть-какие-то домашние задания для подготовки к завтрашнему дню, или бессмысленно пялится в экран разбитого телефона в попытках найти что-нибудь стоящие среди слоев отборной шелухи в социальных сетях. Ладно, жрать всё равно нечего, а Каин после работы по любому будет голодный, если, конечно, не решит захватить по дороге его любимые булочки из магазинчика напротив. Задолбался Ян по вечерам булками запихиваться.  *** В морозильнике валялся фарш, завернутый в целлофановый пакет. Вроде бы говяжий, но Яну как-то без разницы было чей. Главное, что мясо. Сначала он хотел сделать котлеты, но подумав о том, что их надо лепить, то просто махнул рукой и решил, что и обычных макарон по-флотски он с радостью съест.  Фарш кинул на горячую сковороду и тот сразу пошел жиром и дал в нос тяжелым мясным запахом. Всё таки — свинина. Пока фарш шипел на сковороде, было бы неплохо и лук покрошить. Да пошел к чёрту этот лук! Ян нарезал только половину луковицы и глаза стало резать прямо нестерпно. Он резким движением зашвырнул оставшуюся луковицу в холодильник, даже не обернув её в пакет. Продукты, наверное, провоняются, да и хрен с ними.  Как же жжет! Ян потер пальцами глаза, совершенно не задумавшись об этом действием, и стало только хуже, конечно же. Да какой придурок вообще грязными от лука руками трёт глаза? Ну, например, Ян. Он сразу же включил кран с холодной водой и начал пытаться вымыть термоядерный сок из своих глазниц. Когда, наконец, у него получилось открывать глаза хотя-бы на пару секунд с перерывами, он понял, что фарш-то подгорает! Да твою ж налево! Он тут же стал с усердием сдирать приставшие ко дну комочки. Вроде бы пригорело не сильно. Теперь-то что? Макароны, грёбаные рожки, которые Ян даже не додумался сварить перед жаркой фарша. Сыпанул сухие прямо в сковороду и залил водой из-под крана, после накрыв крышкой.  — Ну конечно, это же только дебилы заранее варят макароны, — саркастично хмыкнув себе под нос, он открыл холодильник, подумывая, что бы ещё добавить в это варево, чтобы, может, хоть как-нибудь перебить вкус подгоревшего фарша. Взгляд упал на полупустую банку томатной пасты и Ян подумал, что это именно то, что ему нужно.  Он добавил в сковороду две столовые ложки томатной пасты и кинул грязный прибор в раковину. Вода начала закипать, когда он лопаткой размешивал всё, что было накинуто в сковородку. В тот момент во входных дверях два раза провернулся ключ и Ян услышал как в квартиру входит Каин. Хорошо, что пришёл. Главное чтобы без своих ебучих булочек с ванильной гразурью, а то Ян, честное слово, от одного вида этой выпечки блеванет прямо в сковороду со своим кулинарным извращением. — Ян, я дома! — с резким металлическим звоном ключи опустились на крючок в прихожей. Каин прошёл на кухню, небрежно кинув куртку на потрескавшийся угловой диван на кухне, — Ты можешь перестать курить на кухне? Тут вечно воняет. Балкон для кого придумали? Голос не был резким, осуждающим или сердитым. Скорее Каин просто устал говорить одно и то же вот уже из раза в раз. Кинув резкий взгляд на дядю, Ян обернулся к вареву назад и сказал:  — И тебе добрый вечер. Я вообще-то форточку открывал. Да и сам ты куришь, чё тебе воняет постоянно? — лопатка скрежетнула по дну сковородки, перемешивая макароны, — Подай лучше приправы, какие ты там ешь.  Шаги — уверенные, неторопливые и немного уставшие. Ян понял, что дядя подошёл слишком близко раньше, чем успел как-то увидеть и отреагировать это. Тёплое дыхание коснулось уха, пока Каин доставал с верхнего ящика коробочку с хаотично накиданными туда специями, стоя прямо за спиной у Яна. Близко.  — Я сказал кухню не прованивать — значит, не прованивай. — коробка опустилась на столешницу около правой руки Яна, — хмели-сунели и чёрного перца кинь обязательно. Чё готовишь вообще? — Что-то типо макарон по-флотски, — руки потянулись к специям, перебирая пакетики в поисках нужных ему.  Каин почти по-отчески потрепал Яна по волосам, за что тут же получил шлепок по тыльной стороне ладони. Он засмеялся и неспешными шагами ушёл в сторону ванной комнаты, ехидно кинув через плечо напоследок: — Ладно, не трогаю больше. Такой праздник портить нельзя!  — Какой такой праздник ещё? — Ян резко развернулся, не выпуская из рук деревянную лопатку.  — Твою готовку раз в пол года! — Каин лениво растянул слова, захлопывая за собой дверь.  — Да пошёл ты нахер, — шутливо пробормотал племянник, вновь возвращая внимание к бурлящему красному месиву.