тепло дяди

Ян, Ян, Ян, Ян, Ян… Ебучий Ян. Почти треть его жизни — это Ян. Каин выучил его до мелочей. Как он жестикулировал, когда сердился. Интонации голоса, когда тот радовался, грустил, пытался что-то скрыть или солгать. Привычки, которые не были заметны никому, кроме него: сжимать волосы у корней, когда его что-то раздражает или когда ситуация кажется безвыходной; закусывание щеки изнутри, думая, что это незаметно, когда хочет рассказать что-то важное; почесывание, а если быть точнее, раздирание ногтем боковой части большого пальца, чтобы хоть чем-нибудь занять руки — возможно, у него есть СДВГ. Но это не так важно. Важнее то, что Каин знает, как он ест, как морщит лоб, как закатывает глаза и смеется себе под нос, когда шутливо тычет факи ему — Каину — в спину. Что Ян любит растворимый кофе с двумя ложками сахара по утрам, пока курит сигарету; что предпочитает сидеть на кухне и дымить в форточку, подтянув под себя ногу, вместо того, чтобы по-нормальному выйти на балкон, а ещё какую музыку он любит слушать под разное настроение и самочувствие.  Даже запах — смесь не самого дорогого парфюма из масс-маркета. От него пахнет древесным сандалом с лёгкими нотами мягкого мускуса, черным кофе, часто выкуренными сигаретами — ими пахнет уже каждая вещь Яна в доме, даже кухню заванивать умудряется, — и ничем незаменимым запахом кожи. Просто Янова бледная кожа, вымытая с мылом — вот какой запах будоражит сознание Каина сильнее, чем какие-то там духи, пшикнутые на худую шею с выступающими венами. Если бы Каин лишь мог нюхать Яна вечно, как собачка, тычась носом в него… Он бы не упускал ни единой возможности. О, да, он бы проводил кончиком носа по острой ключице, которая так часто торчит из-под растянутого воротника домашней футболки с каким-то дебильным логотипом. А сейчас Каин лишь позволяет провести себе рукой по своему животу, шумно выдыхая, когда рука обхватывает член.  Тёплая, нет — горячая, на грани с кипятком — вода била струями в шею сзади, стекая по напряженным плечам вниз по спине, очерчивая линии слабо выделяющихся мышц вдоль позвоночника. Кожа горела от высокой температуры, но именно это и нужно было для того, чтобы хоть с помощью немного болезненных и жгущих ощущений балансировать на грани реальности и окончательно из неё не выпадать. А выпасть Каину хотелось сильно, настолько, чтобы границы, выстроенные этим миром, не значили для него совершенно ничего, словно их вообще нет, да и не было никогда. Будто этот славный мальчик — не его племянник, да и не младше тот его на целые одиннадцать лет. Подумаешь, люди и с большей разницей в возрасте встречаются. Словно они не двое мужчин. Будто дядя не удовлетворяет себя почти каждый вечер мыслями о племяннике. Даже сейчас он, как позорный извращенец, закусывает губу, чтобы сдержать сдавленные выдохи, пока водит ладонью с шершавыми мозолями по стволу, в то время, как объект его обожания — его Ян — готовит на кухне за стеной свою бурду.  Грязные, грязные, грязные мысли, грязные… Каин ненавидит себя, своё искалеченное, вывернутое, порочное и больное нутро, которое так реагирует на несовершеннолетнего племянника. На то, как Ян делает совершенно невинные и банальные действия без подтекста: как он поправляет волосы, вытягивает ноги на кровати, худыми пальцами с выступающими костяшками переключает каналы на пульте, стучит ложкой по чашке, размешивая сахар. У Каина стоять будет, даже если Ян, сука, будет просто неподвижно сидеть. Или лежать… Лучше, чтобы лежал, спал, приоткрыв рот, сопя носом, поджав под себя подушку и закинув ногу на свернутое одеяло сбоку. Каин бы, как всегда, нежно провёл кончиками пальцев по виску племянника, поправляя выпавшую прядь чёрных волос. Ян бы вздрогнул от прикосновения, пока спит, а от этого, почти незаметного дрожания, у Каина внутри бы снова что-то перевернулось, затрепетало и тело бы отозвалось резко вставшим членом. Да, у него всё не в порядке с головой, у него давно искажены все морали и семейные принципы. Да и пошли к чёрту все общепринятые уставы, если с ними не выходит бороться!  О, он пробовал бороться, блять, пиздец как старался для этого! Сначала сам себя одергивал от этих мыслей, переключал их на другое, оправдывал свое влечение банальным и казалось бы, самым логичным — полным отсутствием сексуальной жизни вот уже пару лет точно. Он ещё чаще курил, чтобы сосуды уже настолько сузились, чтобы кровь не могла дойти до члена — абсурдно и абсолютно тупо, но от таких мыслей о Яне хотелось лезть на стену и Каин был бы готов поверить во что угодно. Да и в принципе сигареты должны были бы успокоить нервы. Дополнительные смены на работе брал, чтобы уже точно задолбаться до такой степени, чтобы не обращать на Яна внимание. Думал, будет приходить домой лишь, чтобы поспать и на племянника станет, ну если не всё равно, то хотя бы, перестанет так часто о нём думать. Как-то он пробовал просто не появляться дома, проводя свободное время в кругу каких-то знакомых, портвейна с соседнего алко-маркета и сигарет, но тогда было хуже — подсознание шкребло тупыми, въедливыми и упорными когтищами в грудной клетке на месте соединения ребер. «Чем же ты тогда, уёбок, лучше Авеля, пока пробухиваешь возможность подарить ему нормальную жизнь!?» — с каждым поднятым пластиковым стаканчиком проносилось в голове. Правда, Авель к тому моменту уже шесть лет как был почившим. Да и религиозная бабка, к слову, тоже давно отправилась следом. Услышь она эти мысли — наверняка бы процедила: «Ты должен говорить: “Царствие ему Небесное”». И всё же тело и чувства никогда не спрашивали разрешения. Они просто брали и накрывали сознание амфоричным гулом так, что этот звук въедался в душу сильнее, чем мазутное пятно в белую хлопковую ткань. Это не было диким желанием, похотью, выжигающей всё изнутри и глушащей остальные чувства, нет. Это была навязчивость. Она похожа на заевшую и двести раз проигранную пластинку, настолько надоевшую и при этом настолько сросшуюся с магнитофоном, что выдрать её оттуда силком нереально. В такие моменты Каин ощущал к самому себе омерзение — за слабость, перед которой не может устоять, за грязную и порочную тягу к тому, к кому уж точно никак нельзя. И всё равно ничего не мог поделать с этим, с собой.  Даже через кафельную стену ванной комнаты слышен резкий скрежет металла по сковороде. Внутри снова все переворачивается от, в принципе, и так ненужного напоминания о том, что на кухне стоит Ян. Стоит, пока ты — его дядя — вполне не по-родственному наяриваешь себе под мысли о его каких-то там привычках заметных «только тебе», ага, как же.  «Ебучий пиздец…» — думает он, откидывая голову назад, затылком прикладываясь к холодной плитке на стене. Тупая боль приятно растекается по задней части головы при ударе. И всё равно Каин не может остановиться. Продолжая ритмичные движения, он рвано выдыхает через нос каждый раз, когда мышцы живота непроизвольно сжимаются от накатывающего мерзкого удовольствия. Как же, сука, хорошо, что льётся вода, струями стуча по поддону керамической ванной, заглушая склизкие пошлые чвяканья при рывках ладони на пульсирующем члене. Как же славно, что племянник не догадывается о том, насколько сильно он влип в неизлечимо больную голову дяди.  Стоит там сейчас, наверное, ругается под нос и шкрябает вилкой антипригарную сковороду. Каин, наверное, должен был бы разозлиться на него за такое — столько бабок всадить на нормальную сковородку, чтобы потом несовершеннолетний племянник просто разодрал хорошее покрытие. А потом, что делать с этой сковородой? Выкидывать, разве что. Но он не может злиться на него, чтобы тот не сделал. Такой весь из себя домашний, с растрепанными черными волосами, в растянутой футболке и черных мягких шортах. Наверняка, Ян ещё и зевает, пока готовит, и тянет руки вверх при зевке и его вот эта блядская футболка поднимается, оголяя кусок живота не больше, чем на два пальца, но… Как бы Каин хотел хоть легеньким прикосновением кончика языка пройтись по этой бледной нежной коже под пупком. А лучше не так, нет. Каин бы вжался в него носом, с отчаянной потребностью вдыхая слабый телесный запах. Он бы прижался к коже всей плоскостью языка, проводя вверх, с болезненной жадностью пробовать-пробовать-пробовать! Вел лицом выше, очерчивая пару кругов вокруг пупка, задирая носом ткань футболки выше. А руки… а руки бы ощупывали сначала бедра, сжимаясь прямо на тазобедренной кости, лишь бы, блять, уже убедиться, что да — это Ян! Да, он реальный, теплый, с мягкой тонкой кожей и твердым скелетом под ней. Как бы хотелось вести пальцами всё дальше и выше, пересчитывать ребра, параллельно облизывать Яна всего и полностью. Каин бы выцеловал и вылизал его с головы до ног и снова к голове, к лицу, языком по шее и губами к губам… И Каин едва успевает зажать свой рот рукой настолько крепко, чтобы не выпустить сжатый скулящий выдох, как только оргазм накрывает его на этих мыслях. Он опускает взгляд вниз и, подрагивая всем телом, тихо шипит сквозь сжатые зубы. Он вновь кончил, пока в мыслях и так, и этак крутил образ племянника, мать твою! Это уже клиника, честное слово. На самого себя больше не осталось ни капли злости, вот, серьезно, только липкая усталость от этой херни. Правда, Каин, тебе двадцать восемь лет. У тебя вполне нормальная внешность, девушки на неё западают, это уж проверено. Пора бы завести себе кого-то, семью строить, ну или хоть добиться чего-нибудь в карьере, но нет же, блять. Стоишь, дрочишь на племянника под душем, воды ещё накрутил так, что сам же и ругаться будешь за счёт на коммуналку в конце месяца — молодец!