Сокровище Пожирателей Смерти

Вторая учебная неделя принесла с собой перемены в атмосфере замка. Первоначальный шок от прибытия Гарри Поттера — и его последующего распределения в Слизерин — переплавился в холодное, тлеющее напряжение. Гриффиндорцы передвигались сплоченными стайками, яростно перешептываясь каждый раз, когда в коридоре мелькало зелено-серебряное пятно. Слизеринцы же держались с тихим высокомерием, опираясь на незримое присутствие мальчика, жившего в самом сердце мира Темного Лорда. — Защита от Темных искусств, — начал Драко, пока они спускались на первый этаж. — Отец говорит, что Люпин — сентиментальный слабак, но знает толк в дуэлях. — Он тоже в отчаянии, Драко, — ответил Гарри ровным, безразличным голосом. — Вчера за ужином он добрую половину времени пялился мне в затылок. Ему кажется, что в том, как я держу вилку, он узнает моего отца. Это просто жалко. Урок проходил в большом пустом классе на втором этаже. Парты были сдвинуты к стенам, а в центре комнаты стоял высокий, дребезжащий шкаф из темного, потрескавшегося дуба. Римус Люпин стоял рядом со шкафом и выглядел особенно потрепанным: мантия была в заплатках, а тени под глазами, казалось, стали еще темнее. Когда вошел Гарри, взгляд Люпина мгновенно метнулся к нему; по лицу профессора пробежала тень глубокой печали, прежде чем он скрыл ее за профессиональной улыбкой. — Добрый день, класс, — сказал Люпин; его голос гулко разнесся по пустой комнате. — Сегодня мы будем иметь дело с существом, которое питается именно тем, с чем наш предмет призван бороться: страхом. Кто-нибудь может сказать мне, что сейчас находится внутри этого шкафа? Рука Гермионы взмыла вверх, едва не попав Рону в глаз. — Это боггарт, сэр. — Верно, мисс Грейнджер. Пять очков Гриффиндору. Итак, боггарт — это оборотень. Он принимает форму того, что, по его мнению, пугает нас больше всего. Он питается ужасом, который сам же и внушает. Но у него есть слабость. Гарри прислонился к стене, скрестив руки на груди. Он смотрел на содрогающийся шкаф. Страх. Это была концепция, которую он досконально изучил под опекой Темного Лорда. Том научил его, что страх — это инструмент, которым нужно владеть, а не цепь, которую нужно носить. — Заклинание для изгнания боггарта простое, — продолжил Люпин, — но оно требует силы духа. Вы должны заставить боггарта принять форму того, что кажется вам по-настоящему забавным. Заклинание звучит так: Риддикулус. Невилл Лонгботтом пошел первым. Никого не удивило, когда дверцы распахнулись и оттуда вылез Северус Снейп; его губа искривилась в презрительной усмешке, выглядевшей поразительно правдоподобно. — Думай, Невилл, — подбодрил Люпин. — Одежда твоей бабушки… Раздался звук, похожий на щелчок кнута, и боггарт-Снейп внезапно оказался облачен в высокую шляпу с чучелом стервятника и изъеденное молью зеленое платье. Класс взорвался смехом. Гарри, однако, не присоединился к веселью. Насмешка над его отцом показалась ему безвкусной, хотя он и отметил психологическую эффективность подобной тактики. Один за другим студенты выходили вперед. Рон Уизли столкнулся с гигантским пауком, которого оперативно снабдил роликовыми коньками, заставив того кубарем покатиться по полу в запутанном клубке лап. Гермиона Грейнджер оказалась лицом к лицу с пугающе строгой профессором Макгонагалл, сообщавшей ей о провале по всем предметам. Она превратила ее в сияющую оценку «Превосходно» на экзаменационном листе. Драко столкнулся с высокой, призрачной фигурой, подозрительно напоминающей его отца, держащего письмо о лишении наследства. Он превратил письмо в билет в цирк. Затем Люпин перевел взгляд в конец класса. — Гарри. Не хочешь попробовать? В комнате воцарилась тишина. Гриффиндорцы подались вперед, горя желанием узнать, чего же боится «Темный Принц». Боится ли он Темного Лорда? Боится ли родителей, которых потерял? Или, возможно, он боится той тьмы, в которой был воспитан? Гарри шагнул вперед; его ботинки ритмично застучали по каменному полу. Он остановился в десяти футах от шкафа. На его лице читалось лишь спокойное любопытство, руки свободно свисали по бокам. — Как только будешь готов, Гарри, — мягко сказал Люпин, держа палочку наготове на случай, если что-то пойдет не так. Боггарт-паук, восстановив свою форму, развернулся. Он замер, почувствовав новый разум. Он задрожал, его очертания расплылись в серый, неясный туман, пока он искал самый глубокий, самый первобытный страх в душе Гарри Поттера. Туман уплотнился. Это не был монстр. Это не был труп. Это не был Темный Лорд. Это была Беллатриса Лестрейндж. Она выглядела точно так же, как в тот день, когда Гарри уезжал в школу: ее волосы были диким, прекрасным клубком, заколотым серебряными гребнями, а черная бархатная мантия струилась вокруг, словно дым. Но она не улыбалась. Боггарт-Беллатриса была бледна — бледнее обычного. Ее грудь тяжело вздымалась, а по передней части платья расплывались алые, цветущие пятна. Она сползала по каменной стене, а у ее ног лежала сломанная пополам волшебная палочка. Она подняла взгляд, и ее темные глаза были полны мучительного, обнаженного первобытного ужаса. — Гарри, — выдохнул боггарт; его голос был идеальной имитацией голоса женщины, которая укрывала его одеялом перед сном шестнадцать лет. — Гарри, они идут. Они нашли нас. Спаси… спаси его… Она протянула к мальчику дрожащую, скользкую от крови руку. — Не позволяй им забрать меня, мой принц. Пожалуйста… мне больно… Тишина в классе перестала быть любопытной. Она стала леденящей. Гриффиндорцы в оцепенении смотрели на женщину, которую они знали исключительно как мучительницу и фанатичку — женщину, которая вместе со своим мужем, деверем и Краучем избежала правосудия за Лонгботтомов из-за юридической формальности, что до сих пор кровоточило в сердцах Света. Но Гарри вовсе не выглядел как мальчик, столкнувшийся с монстром. Его выдержка рухнула. Лицо исказилось, превратившись в маску чистого, неразбавленного горя. Он не поднял палочку, чтобы произнести Риддикулус. Вместо этого он бросился вперед, вытянув руки, чтобы поймать падающий образ женщины. — Мама! — вскрикнул Гарри; его голос сорвался от отчаяния, заставившего вздрогнуть даже Люпина. — Нет! Я здесь! Я здесь, прекрати! Он упал на колени перед боггартом; его руки прошли сквозь призрачную кровь на ее груди. — Кто это сделал? Мам, посмотри на меня! Я убью их! Я их всех убью! — Гарри, отойди! — крикнул Люпин, бросаясь вперед, чтобы вмешаться. — Это не по-настоящему! Это боггарт! Гарри резко обернулся; его палочка наконец-то оказалась в руке, но направил он ее не на боггарта. Он нацелил ее на Люпина. Его глаза были безумны; в них пылал ужасающий изумрудный огонь, который, казалось, пульсировал в такт его сердцебиению. — Отойди от нее! — прорычал Гарри. Вежливый, полный достоинства студент исчез, уступив место загнанному в угол хищнику. — Не смей к ней прикасаться! Верни ее! Не смей показывать ее такой! — Гарри, это воплощение страха! — попытался объяснить Люпин, подняв руки в примирительном жесте. — Он показывает тебе то, чего ты боишься! — Она моя мать! Ты не имеешь права использовать ее для своего урока! Ты не смеешь над ней насмехаться! — закричал Гарри. Он повернулся обратно к боггарту, который теперь выплевывал иллюзорную кровь. Магия Гарри ударила инстинктивно — это было не отработанное заклинание, а сырая, неконтролируемая волна чистой воли. Шкаф позади боггарта разлетелся на щепки, а самого боггарта отбросило в угол, где он зашипел. — Гарри, успокойся, — взмолился Люпин, хотя его самого трясло. Это открытие давило на грудь физическим грузом. Мама. Гарри назвал Беллатрису Лестрейндж «мамой». Гарри стоял над съежившимся боггартом; его дыхание было рваным. Он смотрел на умирающий образ Беллатрисы, пока тот не задрожал и не превратился в обычное облачко дыма, отступив в тени разбитого шкафа. Класс был парализован. Невилл Лонгботтом стал белым как полотно, не сводя глаз с того места, где женщину, разрушившую жизнь его семьи, только что назвал «матерью» мальчик, которым он должен был восхищаться. Рона Уизли, казалось, сейчас стошнит. Гермиона дрожала, прижав руку ко рту. Гарри одернул мантию. Он сделал длинный, судорожный вдох, и медленно, неумолимо, маска вернулась на его лицо. Его глаза оставались жесткими, но пламя отступило, превратившись в холодный, тлеющий уголек. — Урок окончен, — прошептал Люпин; его голос звучал так, словно он постарел на сотню лет. — Я… я думаю, на сегодня достаточно. Гарри не стал ждать. Он развернулся и вылетел из класса. Новость обрушилась на школу как удар грома. К ужину в Хогвартсе не осталось ни единой души, которая бы не знала: «Мальчик-Который-Выжил» не просто жил с Темным Лордом; он любил самого жестокого лейтенанта Темного Лорда. В гостиной Слизерина царила нехарактерно мрачная атмосфера. Драко и остальные сидели вокруг Гарри, который не сводил глаз с огня; стакан с тыквенным соком в его руке так и остался нетронутым. — Тебе не следовало им этого показывать, Гарри, — тихо произнес Нотт. — Теперь они знают твое уязвимое место. — Они бы все равно узнали, — ответил Гарри лишенным эмоций голосом. — Они знали, с кем я живу. Что они думали? Что я жил в камере и меня воспитывали домовые эльфы? — Они хотели верить, что ты пленник, — сказал Драко, подавшись вперед. — Назвав ее… назвав ее «мамой»… ты сделал это для них реальным. Это значит, что они не смогут «спасти» тебя, не убив человека, которого ты любишь. — Пусть попробуют, — бросил Гарри. Он посмотрел на Драко. — Если кто-нибудь из них произнесет ее имя без должного уважения, я хочу об этом знать. И мне плевать, будет ли это первокурсник-грязнокровка или сам Дамблдор.

***

В Гриффиндорской башне царил траур. — Он назвал ее «мамой», — в десятый раз повторил Рон, глядя себе на колени. — Беллатрису Лестрейндж. Женщину, которая… она же психопатка! Она убийца! Как он мог ее так назвать? — Потому что она единственная мать, которую он когда-либо знал, Рон, — ответила Гермиона срывающимся, тонким голосом. Она плакала. — Разве вы не понимаете? Дело не в том, что ему промыли мозги, чтобы он стал злым. Ему промыли мозги, чтобы он их любил. А это разрушить гораздо сложнее. — Это какое-то извращение, — выплюнула Джинни, хотя ее глаза были красными. — Это ловушка. Реддл сделал это специально. Он дал Гарри семью, чтобы он никогда не захотел от них уйти. — Мы должны рассказать Сириусу, — решил Рон. — Он должен знать. Он-то думает, что будет играть с Гарри в квиддич и пить сливочное пиво. Он должен знать, что Гарри считает его кузину своей матерью.

***

Альбус Дамблдор сидел за своим столом, обхватив голову руками. Напротив него Римус Люпин мерил шагами кабинет. — Он не просто защищал ее, Альбус, — сказал Римус дрогнувшим голосом. — То, как он смотрел… Абсолютная, непоколебимая преданность. Он ее любит. Он любит женщину, которая не моргнув глазом убила бы каждого в этой комнате. — Я недооценил глубину эмоциональной привязанности, — признал Дамблдор тихим шепотом. — Я верил, что как только Гарри окажется среди Света, его естественные инстинкты потянут его к наследию родителей. Я не осознавал, что Том позволил Беллатрисе заполнить эту пустоту. — Он назвал ее «мамой», — повторил Римус, словно это слово было проклятием. — Как нам с этим бороться, Альбус? Как сказать мальчику, что женщина, которая его вырастила, — монстр? — Мы не будем ему этого говорить, Римус, — произнес Дамблдор, поднимая взгляд. Его глаза были жесткими и холодными от пугающей решимости. — Мы ему покажем. Мы должны создать ситуацию, в которой сердце мальчика больше не сможет игнорировать реальность поступков Лестрейндж. — А если он все равно выберет ее? Дамблдор отвел взгляд в сторону спящих портретов бывших директоров: — Значит, мы его потеряли.

***

Поздно ночью Гарри сидел в спальне. Пологи его кровати были плотно задернуты. Перед ним лежали пергамент и перо.

Мама,

Сегодня на уроке изучали боггартов. Это было… неприятно. Профессор — человек, утверждающий, что знал моего биологического отца, — заставил нас столкнуться с нашими страхами.

Я увидел тебя. Ты была ранена. Ты умирала.

Студенты Света пришли в ужас от того, что я люблю тебя. Они видят в тебе монстра. Они думают, что их шок заставит меня стыдиться. Но это заставляет меня презирать их еще больше. Их «любовь» обусловлена тем, кем, по их мнению, я должен быть. Твоя любовь всегда была тем фундаментом, на котором я рос.

Пожалуйста, передай Темному Лорду, что в школе становится неспокойно. Они начинают понимать, что я не их золотой мальчик. Подозреваю, что Дамблдор скоро перейдет от уговоров к провокациям.

Я скучаю по дому, по нашим беседам. Скучаю по библиотеке. Передай привет дяде Люциусу.

Твой сын,

Гарри.

Он запечатал письмо зеленым воском и приложил свой перстень-печатку. Затем подошел к окну и тихонько свистнул. Из совятни спустилась крупная темная сова и приземлилась на подоконник. — В поместье, — прошептал Гарри, поглаживая перья птицы. Он смотрел, как сова растворяется в тумане над озером. Он знал, что когда Беллатриса прочтет это письмо, она, скорее всего, сожжет какую-нибудь маленькую деревушку в приступе ярости, а может, просто улыбнется и закажет для него новый комплект мантий. Ему было все равно. Ему было важно лишь то, чтобы она знала. Он вернулся в постель, но долго не мог уснуть. Образ истекающей кровью Беллатрисы стоял перед глазами — как напоминание о том, что даже в мире магии и власти есть вещи, которые могут отнять. А Гарри Поттер, воспитанный самым властным человеком в истории, не собирался позволять кому-либо отнимать то, что принадлежало ему.

***

На следующее утро напряжение достигло точки кипения. Гарри сидел за столом Слизерина и невозмутимо намазывал джем на кусок тоста, когда Невилл Лонгботтом неожиданно вскочил со своего места за столом Гриффиндора и подошел к нему. Лицо Невилла было красным, а руки дрожали. — Как ты мог? — закричал Невилл. Шум зала стих мгновенно. Даже учителя замерли. Гарри не поднял глаз. — Тебе придется быть более конкретным, Лонгботтом. Я делаю много вещей, которые люди находят возмутительными. — Мои родители! Они в Мунго! Они даже не знают, кто я! А ты… ты называешь женщину, которая сделала это с ними, своей матерью?! Гарри медленно отложил нож. Он повернулся, и его зеленые глаза остановились на Невилле с пугающим, ледяным спокойствием. — Мне жаль твоих родителей, Невилл, — сказал Гарри, и на мгновение он действительно прозвучал искренне. — Правда. Потерять разум — это ужасная участь. Но меня там не было в 1981-м. Я был младенцем так же, как и ты. — Она монстр! — всхлипнул Невилл. — Она воплощение зла! Как ты можешь любить ее? Гарри встал. И весь стол Слизерина поднялся вместе с ним — в молчаливой, скоординированной демонстрации силы. — Она — женщина, которая держала меня на руках, когда мне снились кошмары, — сказал Гарри, и его голос долетел до самых дальних уголков Зала. — Она — женщина, которая научила меня первым заклинаниям. Она — женщина, которая никогда не лгала мне о том, кто она такая и чего хочет. Он сделал шаг ближе к центральному проходу. — Ты видишь монстра, потому что видишь свою боль. Я вижу мать, потому что вижу ее любовь. Обе эти вещи могут быть правдой, Лонгботтом. Но не жди, что я стану извиняться за то, что меня любит человек, которого ненавидишь ты. Моя семья не должна быть принесена в жертву твоему горю. — Семья? — Рон Уизли вскочил рядом с Невиллом. — Она не твоя семья! Мы… Поттеры были… — Поттеры мертвы! — рявкнул Гарри; его голос окончательно утратил холодность, превратившись в раскаленный добела клинок. — Они — лишь кости на кладбище! Они не воспитывали меня! Они не защищали меня! Они меня бросили! — Они умерли за тебя! — в отчаянии выкрикнула Гермиона. — И какая же это утрата, — произнес Гарри; его голос упал до шепота, который обжег, словно пощечина. — Потому что мальчик, за которого они умерли, оказался в объятиях женщины, которую они боялись больше всего. И он не променял бы ее и на тысячу Джеймсов и Лили Поттер. Последовавшая за этим тишина была абсолютной. Гарри повернулся обратно к своему столу: — Драко, кажется, я потерял аппетит. Пойдем на Чары. Выходя из Большого зала, он чувствовал спиной взгляд Дамблдора — тяжелый, разочарованный и с каждой секундой все более опасный. Гарри было плевать. Свет мог оставить себе своих мучеников. Он же оставит себе своих монстров. Они были куда лучшей компанией.