Часть 8
Мой дорогой принц,
Слухи долетели до Поместья быстро: Рудольфус услышал об этом от своего человека в Отделе обеспечения магического правопорядка, а затем и дорогая Цисси прислала весточку через Люциуса. Мое сердце едва не разорвалось от восторга! Ланцет! О, Гарри, я почти вижу это наяву: то, как ты, держишь голову, твой взгляд абсолютного, божественного превосходства, когда этот маленький мальчишка Лонгботтом рухнул.
Я так глубоко, так неистово горжусь тобой. Я провела весь день в дуэльном зале, раз за разом повторяя ту же связку заклинаний, просто чтобы почувствовать связь с тобой сквозь мили. Помнишь, когда тебе было десять, ты плакал, потому что у тебя никак не получалось правильное движение запястьем? Тогда я сказала тебе, что однажды ты заставишь им замолчать весь мир, и ты это сделал. Мой мальчик. Мой гениальный, смертоносный мальчик.
Не позволяй Дамблдору смутить тебя. Он — человек, который боится солнца, потому что слишком долго прожил в тени собственной «добродетели». Ты и есть солнце, Гарри. Ты — тот огонь, который выжжет гниль этой школы.
Будь собран. Будь хладнокровен. Но знай: когда ты вернешься на Йоль, тебя будет ждать подарок, по сравнению с которым этот Ланцет покажется детской игрушкой. Я скучаю по звуку твоего смеха в коридорах. Поместье стало слишком тихим без твоего сердца.
Со всей моей любовью и гордостью,
Твоя мама, Беллатриса.
Гарри с шумом выдохнул; он и сам не заметил, как затаил дыхание. По телу разлилось тепло. Светлые могли называть ее монстром, но ни один монстр не мог писать с таким нежным, яростным обожанием. Для них она была ночным кошмаром; для него — единственным человеком, который по-настоящему видел огонь в его душе и не пытался его потушить. Он бережно спрятал письмо в нагрудный карман, поближе к сердцу, и перешел ко второму. Пергамент был более простым, хрустящим и едва уловимо пах старыми книгами.Гарри,
Слухи о твоем выступлении в Дуэльном клубе достигли Министерства сегодня утром. Даже Фадж, при всей его бесконечной некомпетентности, был впечатлен, хотя я подозреваю, что он не до конца осознает уровень мастерства, необходимый для выполнения Ланцета в шестнадцать лет.
Я доволен, Гарри. Не только потому, что ты победил, но и потому, что ты сделал это с той элегантностью, которой я от тебя ожидаю. Ты продемонстрировал, что сила наиболее эффективна, когда она дисциплинирована.
Несомненно, после этого Дамблдор попытается натянуть поводок. Позволь ему. Чем сильнее он тянет, тем больше выдает собственное отчаяние. Ты делаешь именно то, что тебе было предназначено: доказываешь, что спаситель Света был лишь фантомом, созданным ими самими.
Будь осторожен с Лонгботтомом. Загнанное в угол животное с комплексом мученика может быть непредсказуемым. Но я полностью уверен в твоей способности с ним справиться.
Ты становишься тем мужчиной, которого я предвидел, когда впервые посмотрел на тебя, Гарри. Эта мысль приносит мне больше удовлетворения, чем я могу выразить в письме.
Сохраняй бдительность. С нетерпением жду наших бесед.
Т.М.Р.
Гарри уставился на инициалы. Том редко подписывал письма чем-то, кроме официальной печати. Увидеть инициалы Т.М.Р. было редким знаком близости. Фраза «приносит мне больше удовлетворения, чем я могу выразить» заставила пульс Гарри участиться. Он всю жизнь искал одобрения человека, перекроившего мир, и получить его было сродни коронации. — Хорошие новости? — спросил Драко, поглядывая на черную сову. — Лучшие, — ответил Гарри, наконец беря в руку вилку.***
В то время как Гарри Поттер наслаждался завтраком в залитом солнцем Большом зале, в доме номер двенадцать на площади Гриммо проходило совершенно иное собрание. Сириус Блэк обмяк на стуле, обхватив голову руками. Римус Люпин выглядел так, будто не спал неделю. Минерва Макгонагалл, Артур Уизли и Кингсли Бруствер сидели в мрачном молчании, ожидая директора. Вошел Дамблдор и, впервые на памяти присутствующих, не стал ни с кем здороваться. Он просто сел и опустил нить воспоминаний в Омут памяти, стоявший в центре стола. — Я хочу, чтобы вы все это увидели, — произнес Дамблдор уставшим голосом. — Это со вчерашнего занятия Дуэльного клуба. Серебристый свет спроецировал сцену на стену. Они смотрели, как Гарри двигается с пугающей, хищной грацией. Смотрели, как он играет с Роном, а затем комната коллективно затаила дыхание, когда началась дуэль с Невиллом. Когда проекция дошла до момента применения Ланцета Лестрейндж, у Молли Уизли вырвался сдавленный всхлип. Образ Гарри — откинутая назад голова, жестокая, торжествующая улыбка, скрюченная рука — был настолько идентичен Беллатрисе Лестрейндж в бою, что от этого леденела кровь. Белые осколки света уничтожили щит Невилла, и мальчик рухнул. Дамблдор взмахнул палочкой, и изображение исчезло. — Он использовал Ланцет, — прошептал Сириус. — Это ее прием. Ее визитная карточка. — Дело не только в самом заклинании, Сириус, — сказал Римус, его желтоватые глаза затуманились. — Дело в намерении. Ты видел его лицо? Он… он наслаждался этим. — Я обучала многих студентов, — сказала Минерва Макгонагалл; ее голос дрожал от подавляемых эмоций. — Я видела высокомерных и одаренных. Но я никогда не видела, чтобы шестнадцатилетний мальчик демонстрировал такой уровень… — А Министерство? — спросил Кингсли, и его глубокий голос пророкотал по кухне. — Что говорят там? — Министерство в восторге, — выплюнул Артур Уизли, в сердцах хлопнув ладонью по столу. — Фадж считает это «великолепной демонстрацией таланта британского волшебника». Он уже поговаривает о том, чтобы Гарри устроил публичное выступление на годовщине Образовательной реформы. Они не видят в этом Темных искусств, Кингсли. — Реддл потратил целое десятилетие, легализуя подобные заклинания, — сказал Дамблдор, вставая и меряя шагами маленькую комнату. — Ланцет технически является «сенсорными чарами высокого уровня» согласно новым правилам Министерства. — Мы должны вытащить его оттуда, — прорычал Сириус, вскочив так резко, что стул с грохотом упал на пол. — Альбус, мне плевать на все! Мы идем в школу, забираем его, переносим порталом сюда… — А что потом, Сириус? — Дамблдор обернулся, и его голубые глаза блеснули внезапным, острым холодом. — Мы похищаем мальчика, который, как мы только что убедились, способен постоять за себя в бою. Если мы заберем Гарри силой, мы не спасем его. Мы лишь подтвердим каждую ложь, которую Реддл когда-либо говорил ему о Свете. Мы станем похитителями. Мы станем злодеями. — Он назвал ее «мамой» в моем классе, — мягко напомнил Римус. — И вчера вечером он написал ей. Я видел сову. Он постоянно с ними общается и не выглядит как пленник. — Да, — согласился Дамблдор. — Он — центральная фигура Реддла. Воспитав Гарри таким образом, Реддл решил свою главную проблему. Он и пророчество обошел, и подчинил силу Гарри себе. Если Гарри Поттер — символ надежды Света — станет Темным волшебником, у Света просто не останется почвы под ногами. — Мы с Молли пытались, — сказал Артур сорвавшимся голосом. — Ужин… мы пытались показать ему, что такое семья. Альбус, он смотрел на нас как на насекомых. Он не ребенок. — Он сын Джеймса и Лили! — взревел Сириус. — Он должен быть там, где-то внутри! — Сириус, — с грустью начал Дамблдор, — Гарри не знает Лили и Джеймса, но знает Беллатрису. — И что же нам делать? — подала голос от дверей Джинни Уизли, которая все это время тайком подслушивала. Лицо ее было жестким. — Мы не можем просто позволить ему остаться на Слизерине и стать следующим Темным Лордом. — Мы должны сменить поле боя, — сказал Дамблдор. — Если эмоциональные призывы не работают, мы должны обратиться к его интеллекту — и к его эго. Гарри горд. Он считает себя неуязвимым. Мы должны показать ему истинную цену власти, которой он владеет. Я собираюсь сдвинуть учебную программу в сторону более глубокой истории Темных искусств — не той версии, что одобрена Министерством, а к правде. — А Невилл? — спросил Римус. — Он единственный, кто может по-настоящему отразить боль Гарри. Мы должны помочь Невиллу найти собственную силу. Если Гарри увидит мальчика, который перенес то же, что и он, но выбрал иной путь… Сириус опустился обратно на стул, выглядя постаревшим и сломленным. — Ты видел его, Альбус. Ему не нужен другой путь, ему нравится тот, по которому он уже идет. Собрание завершилось в тяжелой, удушающей тишине. Когда участники потянулись к выходу, Дамблдор остался за столом, глядя в Омут памяти. Он вспомнил молодого Тома Реддла, сидящего в пыльном приюте: Я могу заставлять вещи двигаться, не прикасаясь к ним. Я могу делать людям больно, если захочу. Гарри был другим. Гарри не хотел делать людям больно из-за того, что был зол. Гарри причинял боль, потому что считал это своим правом. И это, как с холодным содроганием осознал Дамблдор, делало его куда более опасным, чем когда-либо был Том Реддл в шестнадцать лет.***
Гарри лежал в своей кровати. Письма от Беллатрисы и Тома были спрятаны под подушкой. Он чувствовал, как вокруг него гудит магия замка. Он вспомнил, как Невилл смотрел на него, но не почувствовал вины. Он ощущал странное, отстраненное чувство справедливости. Лонгботтомы сражались за мир, в котором Гарри воспитывался бы у магглов. Его мама сражалась за мир, в котором он был принцем. Он знал, на чьей он стороне. Гарри протянул руку и коснулся прохладного стекла окна, вглядываясь в темные глубины воды. Где-то там, во мраке, двигался гигантский кальмар — молчаливая, могущественная сила, которой не нужно было объясняться перед поверхностным миром. Гарри закрыл глаза. Во сне он был не в спальне Слизерина. Он снова оказался в поместье Реддлов, стоя на балконе: Том по одну сторону от него, Беллатриса — по другую. Внизу море фигур в серебряных масках преклонило колени, подняв палочки в безмолвном, мерцающем салюте. Он бы хотел, чтобы это стало реальностью.
Пока нет отзывов.