Языки пламени

Первое токийское утро началось со света. Не с будильника, не с голоса отца, не с привычного московского грохота трамвая за окном, со света. Он пробивался сквозь бумажные сёдзи с такой настойчивостью, словно имел на неё особые виды. Алиса зажмурилась, перевернулась на бок, натянула одеяло на голову, бесполезно. Свет просачивался даже сквозь веки, окрашивая темноту в тёплый оранжевый. Она сдалась. Открыла глаза. Потолок над ней был непривычного оттенка, не белый, а чуть кремовый, с едва заметной текстурой, напоминавшей рисовую бумагу. Стены покрыты светлыми обоями с тиснением под лён. Комната вдвое меньше той, что была в Москве, но казалась просторнее из-за обилия света и почти полного отсутствия мебели. Футон на татами, низкий столик у окна, шкаф-купе с зеркальными дверцами. На подоконнике, магнит с Кремлём, привезённый вчера из аэропорта. Единственное, что связывало это пространство с прошлой жизнью. За окном, сквозь бумажные переплёты, смутно угадывались очертания соседнего дома, старой постройки с покатой черепичной крышей, на которой блестели капли ночного дождя. Где-то в отдалении, со стороны станции Сибуя, доносился приглушённый расстоянием гул проснувшегося мегаполиса. Алиса села, поджав ноги. Татами пах прессованной соломой, запах был чужим, но не неприятным. Скорее, непривычным. Как и всё в этой квартире. Мишин футон в метре от неё уже опустел. Брат явно встал раньше, одеяло было аккуратно сложено, подушка взбита. Армейская привычка, перенятая у отца. Или просто не спалось. Учитывая последние недели, скорее второе. С кухни доносились приглушённые голоса и позвякивание посуды. Алиса накинула халат, новый, купленный Кумико к их приезду, из мягкой махровой ткани небесно-голубого цвета и вышла в гостиную. Кухня в этой квартире была совмещена с гостиной и представляла собой компактное пространство метра три в длину, оборудованное с той продуманной экономией, которая была свойственна японским интерьерам: двухкомфорочная газовая плита, миниатюрная раковина из нержавейки, холодильник под столешницей, несколько навесных шкафчиков. Никакой духовки, только рыба-гриль, встроенная в плиту. Никакой привычной сушилки для посуды, вместо неё решётка над раковиной. Миша стоял у плиты и сосредоточенно мешал что-то в кастрюле. Рядом на столешнице лежала открытая пачка риса, десяток яиц, пучок зелёного лука и пластиковый контейнер с чем-то тёмно-коричневым - кажется, мисо-пастой. Кумико вчера оставила им стартовый набор продуктов, аккуратно разложив всё по пакетам и подписав маркером: «рис», «яйца», «мисо», «тофу». - О, Лиса, - обернулся он через плечо. - С добрым утром. - Ты готовишь? - Пытаюсь. Рис с яйцом. Мама показывала когда-то. Алиса подошла ближе и заглянула в кастрюлю. Рис выглядел... съедобно. Может быть, даже вкусно. Во всяком случае, запах был приятный, тот самый, который она помнила с воскресных утр в Москве, когда мама готовила завтрак. Анна часто экспериментировала: смешивала русские и японские рецепты, добавляла то, что попадалось под руку, и всегда выходило что-то неожиданное, но неизменно вкусное. - Папа ещё спит?, - спросила Алиса. - Спит. Я решил не будить. Это было правильное решение. Отец не спал нормально с декабря, с того самого дня, когда Анну увезли в хоспис. Сначала бессонные ночи у её постели. Потом бессонные ночи над бумагами. Потом бессонные ночи просто так, потому что сон не шёл. Если он сейчас спал, то пусть спит сколько сможет. - Давай помогу, - сказала Алиса. Они вдвоём закончили завтрак: рис с яйцом и зелёным луком, мисо-суп из пасты, которую Миша каким-то чудом правильно развёл, и зелёный чай. Сели за низкий столик, поджав ноги, в этой квартире не было стульев, только дзабутоны, плоские подушки для сидения на полу. Ещё одно отличие от Москвы, к которому предстояло привыкнуть. В Москве у них была обычная мебель: стол со стульями, диван, шкафы. Здесь же всё было выдержано в традиционном японском стиле, минимум вещей, максимум пространства. Алиса вспомнила, как мама рассказывала, что японцы ценят пустоту. «Пустота - это не отсутствие, - говорила она, - это возможность». - Вкусно, - сказала Алиса, попробовав рис. - Правда? - Правда. Почти как у мамы. Миша промолчал, но она заметила, как дрогнули уголки его губ. Почти улыбка. Почти. После завтрака они вышли на крошечный балкон, просто чтобы осмотреться. Улица, на которую выходил их дом, была узкой, зажатой между двумя рядами двух- и трёхэтажных зданий с черепичными крышами. Вдоль тротуара росли вишни, голые пока, без цветов, но с набухшими почками обещавшими в апреле взорваться розовой пеной. В отдалении темнел массив парка Йойоги, а за ним, едва различимая в утренней дымке, угадывалась громада небоскрёбов Синдзюку. Контраст был разительным: тихая, почти провинциальная улица, и в нескольких километрах ультрасовременный мегаполис, пульсирующий неоном и сталью. Вчера, ночью, под дождём, Токио показался Алисе хаотичным нагромождением огней. Сейчас, в утреннем солнце, он был другим, спокойным, даже умиротворённым. Где-то внизу прошуршал шинами велосипед. Пожилая женщина в фартуке поливала цветы в кадках у соседнего дома, анютины глазки которые уже начали распускаться, несмотря на мартовскую прохладу. Две школьницы в форме прошли мимо, оживлённо болтая и размахивая ранцами. Обычная жизнь. Обычный город. Только чужой. - О чём думаешь?, - спросил Миша, вставая рядом. - О том, что мама ходила по этим улицам. Дышала этим воздухом. Смотрела на эти вишни. - Наверное. - Странное чувство. Как будто я её здесь чувствую. Не как в Москве - там было больно. А здесь... спокойнее. Словно она рядом. Миша ничего не ответил, но его ладонь легла на её плечо, жест поддержки, который не требовал слов. В последние недели эти молчаливые жесты стали их общим языком. Языком, на котором они говорили о самом важном: о боли, о потере, о любви, без единого звука. Они постояли так ещё несколько минут, глядя на просыпающийся Токио. Солнце поднималось всё выше, заливая улицы золотистым светом. Где-то вдалеке зазвонил колокол храма Мэйдзи, низкий, протяжный звук, который разносился над кварталом, как благословение. А потом услышали шаги отца и вернулись в квартиру. Николай выглядел чуть лучше, чем вчера. Всё ещё измождённым, всё ещё с тенью усталости в глазах, но уже не таким раздавленным. Он выпил чаю, съел остатки риса и объявил: - Собирайтесь. Идём смотреть окрестности. - Прямо сейчас?, - спросила Алиса. - Прямо сейчас. Надо понять, где мы живём. Мартовский воздух в Токио оказался совсем не таким, как в Москве. Влажным, густым, пахнущим морем и чем-то сладковатым: не то цветами, не то водорослями, не то соевым соусом из соседней лапшичной. Ветра почти не было. Солнце светило по-весеннему ярко, и лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя, уже начинали подсыхать, оставляя на асфальте тёмные разводы. Они двинулись вниз по улице. Кумико объяснила вчера, что их дом стоит в нескольких минутах ходьбы от станции Сибуя, но сама станция находится чуть в стороне, так что шум сюда не долетает. Район назывался Сибуя-ку, и формально это был один из центральных районов Токио, но конкретно их квартал оказался на удивление тихим. Здесь было больше жилых домов, чем магазинов, больше велосипедов, чем машин, больше стариков, выгуливающих собак, чем спешащих куда-то бизнесменов. Узкие улочки, обсаженные вишнями и гинкго, петляли между домами, создавая причудливый лабиринт, в котором немудрено было заблудиться. По пути им попадались местные жители. Пожилая женщина с таксой поклонилась и сказала «охаё годзаимасу» - «доброе утро». Мужчина в деловом костюме, явно опаздывающий на электричку, пробежал мимо, бросив короткое «сумимасэн» - «извините». Двое школьников в форме, с ранцами за плечами, о чём-то спорили на повышенных тонах, и Алиса, напрягши слух, смогла разобрать несколько знакомых слов: «мури» - «невозможно», «яда» - «не хочу», «бака» - «дурак». Мамины уроки не прошли даром. Базовой лексики хватало, чтобы улавливать общий смысл. Никто не пялился на рыжую девочку и светловолосого мальчика, по крайней мере, открыто. Токийцы вообще были мастерами игнорировать то, что выбивается из нормы. Это качество, воспитанное веками жизни в перенаселённом городе, сейчас было Соколовым только на руку. - Пап, а куда мы идём?, - спросил Миша. - Для начала, к станции. Потом посмотрим магазины, парк. Может, зайдём в храм, тут где-то должен быть Мэйдзи-дзингу. - Мэйдзи-дзингу, -повторила Алиса, пробуя слово на вкус. - Главный храм Токио. Мама рассказывала. Говорила, что в детстве часто ходила туда с дедушкой. - Да, - кивнул Николай. - Она упоминала. Говорила, что перед экзаменами всегда молилась там. Через несколько минут они вышли к станции Сибуя. Здесь тишина кончилась. Огромный перекрёсток - тот самый, знаменитый, который показывают во всех фильмах о Токио, - кипел людьми и машинами. Толпа текла через зебру во всех направлениях разом: школьники, студенты, офисные работники, туристы с фотоаппаратами. Сотни людей пересекали перекрёсток одновременно, не сталкиваясь, не замедляясь, и в этом хаосе было что-то завораживающее. Словно кто-то невидимый дирижировал этим сложным танцем, где каждый шаг был выверен до миллиметра. Алиса замерла, поражённая этим зрелищем. Она видела толпы в Москве в метро, на вокзалах, но такого, чтобы сотни людей двигались в разных направлениях, не задевая друг друга, не видела никогда. Это было похоже на танец. На сложную хореографию, в которой каждый знал своё место. - Знаменитый перекрёсток Сибуи, - сказал Николай. - Один из символов Токио. Через него проходит до трёх тысяч человек за один цикл светофора. - Три тысячи?, - переспросила Алиса. - За раз? - За раз. - Ничего себе. Они пересекли перекрёсток вместе с толпой и оказались у входа в огромный универмаг. Вывески на японском, музыка, льющаяся из динамиков, запах уличной еды: окономияки, такояки, якитори. Алиса вдохнула и вдруг ощутила что-то знакомое. Что-то, что отдавалось внутри на уровне инстинкта, глубже памяти, глубже слов. Запах соевого соуса и жареного теста, смешанный с ароматом благовоний из соседнего храма. Запах, который она не могла помнить, потому что никогда раньше его не чувствовала. И всё же он был родным. - Всё нормально?, - спросил Миша, заметив её застывшее лицо. - Да. Просто... это странно. Словно я здесь уже была. - Может, и была. В прошлой жизни. - Ты что, в реинкарнацию веришь? - В Японии многие верят, - он пожал плечами. - Мама, кажется, тоже. Она говорила что-то про то, что души возвращаются. Алиса не нашлась, что ответить. Она вообще не знала, во что верит. После похорон её отношения с богом, или с теми, кто там наверху, стали сложными. Если бог есть, почему он забрал маму? Если бога нет, кому она молилась в храме Мэйдзи вчера, мысленно прося маму быть счастливой там, где она сейчас? Ответов не было. Только вопросы, которые множились с каждым днём. Они обошли станцию, заглянули в несколько магазинов. Купили карту района, подробную, с отметками храмов, школ и больниц, выпущенную местной мэрией для новых жителей. Зашли в небольшой супермаркет «комбини», как называл их Миша, вычитавший это слово в японском разговорнике. Николай долго изучал ассортимент, пытаясь найти привычные продукты. Привычного было мало: рис в мешках, рыба в вакуумной упаковке, соевый соус в литровых бутылках, водоросли, тофу. Гречку не продавали. Пельмени тем более. Чёрный хлеб отсутствовал как класс. Он вздохнул и купил то, что было. Потом они направились к парку Йойоги. Парк встретил их тишиной и запахом сырой земли. Йойоги-коэн был огромен: семьдесят акров леса посреди мегаполиса, засаженных ещё в эпоху Мэйдзи. Дорожки, усыпанные гравием, петляли меж вековых камфорных деревьев и гингко, чьи кроны смыкались высоко над головой, образуя зелёный свод. Кое-где на стволах виднелись синтоистские верёвки - симэнава, обозначающие священные деревья. Вороны - огромные, токийские, с наглыми, почти разумными глазами, перелетали с ветки на ветку и орали хриплыми, скрежещущими голосами, совершенно непохожими на карканье их московских собратьев. Где-то в глубине парка слышался стук тайко, кажется, студенческий ансамбль репетировал к весеннему фестивалю. Храм Мэйдзи возвышался в самом центре парка, не столько одно здание, сколько целый комплекс: массивные кипарисовые тории у входа, возвышающиеся на несколько метров, сакедарные бочки, выстроенные вдоль аллеи, каменные фонари, ритуальный павильон для омовения и, наконец, главный зал: тёмное дерево, плавно изогнутые крыши, минимум позолоты. В отличие от европейских соборов, он не подавлял величием. Он укрывал. В этом было что-то глубоко успокаивающее. Николай остановился перед главными воротами и долго смотрел на храм. - Здесь мама была?, - спросила Алиса. - Да. Она мне рассказывала. Говорила, что приходила сюда молиться перед экзаменами. - О чём она молилась? - Не знаю. Она не говорила. Но, наверное, о том же, о чём все. О здоровье. О счастье. О семье. Алиса подошла к краю каменной чаши для омовения, тёдзуя, и машинально повторила жест, который мама когда-то ей показывала. Это было давно, в Москве, когда Алисе было пять или шесть и мама в шутку учила её синтоистским ритуалам. Она зачерпнула воду деревянным ковшом, омыла левую руку, правую, прополоскала рот. Движения были неуверенными, но порядок она помнила. Память тела, самая глубокая память, оказалась сильнее времени. - Откуда ты знаешь, как это делать?, - спросил Миша. - Мама показывала. Давно. Я ещё маленькая была. - Мне она тоже показывала. Он тоже совершил омовение. Потом они вместе с отцом прошли под массивными кипарисовыми воротами и остановились перед главным залом. Николай бросил монетку в ящик для пожертвований, дважды хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание ками, и замер, закрыв глаза. Его губы беззвучно шевелились, он говорил с Анной так, как привык за пятнадцать лет брака: прямо, без посредников. Алиса не знала, о чём молиться. Слишком много всего накопилось за последние три месяца. Слишком много боли, слишком много вопросов. Она просто стояла, сложив ладони, и думала о маме. О том, как мама стояла здесь, возможно, в этом самом месте. О том, что теперь её нет, но, может быть, где-то здесь в этом храме, среди запаха ладана и кипарисовой стружки, осталась частичка её души. Или хотя бы памяти. « - Мама, - мысленно сказала она, - я здесь. Я приехала. Мы все приехали. Папа, Миша, я. Мы справимся. Обещаю. Только... присматривай за нами. Ладно?» Когда они вышли из храма, солнце уже начало клониться к закату. Они медленно побрели домой, и Алиса вдруг поняла, что за весь день ни разу не заплакала. Это было маленькое, но важное достижение. Первая неприятность случилась на третий день. Они с Мишей отправились исследовать окрестности самостоятельно, отец остался дома разбираться с документами. План был простой: обойти квартал, найти ближайший парк, вернуться к обеду. Они прошли мимо череды аккуратных домиков с традиционными черепичными крышами, миновали маленький синтоистский храм, спрятавшийся меж двух жилых зданий, пересекли узкую улочку с крошечной пекарней, из которой пахло свежим хлебом, странным, сладковатым, непохожим на русский, и вышли к пустырю. Пустырь был не то чтобы совсем заброшенным, скорее недостроенным. Несколько бетонных блоков, оставшихся от какой-то стройки, застыли, как памятники чьей-то несбывшейся мечте. Пара ржавых качелей, скрипящих на ветру. Старые вишни, разросшиеся без ухода. В дальнем углу груда строительного мусора. И пятеро мальчишек. Они сидели на корточках у качелей. Одеты в мешковатые брюки и толстовки с капюшонами, несмотря на тёплую погоду. У двоих в ушах болтались серьги-гвоздики, у одного самодельная татуировка на запястье, выведенная тушью: какой-то иероглиф, слишком грубый, чтобы быть салонным. Главный, высокий, с выбритой дорожкой через всю голову сразу привлёк внимание. Он был старше остальных, лет двенадцати, и держался с той особой, ленивой развязностью, которая свойственна мелким уличным заводилам. В руке он вертел зажигалку, щёлкал ею, пуская крошечные языки пламени, и от этого звука у Алисы почему-то побежали мурашки. Как только Соколовы показались на пустыре, мальчишки замолчали и уставились на них. - Смотри, - сказал один, указывая на Алису. - Иностранцы. Слово «гайдзин» Алиса знала. Мама употребляла его иногда, не как ругательство, а как констатацию факта, когда рассказывала о своём детстве в Токио. «Гайдзин» означало «человек извне», «чужак». Буквально «внешний человек». В японском обществе, однородном и закрытом, это слово могло быть нейтральным, а могло уничижительным. В устах этого мальчишки оно прозвучало именно так. - Игнорируй, - тихо сказал Миша по-русски. - Проходим мимо. Они попытались обойти пустырь стороной, но мальчишки уже поднялись на ноги и направились к ним, перекрывая путь. Главный, тот с полосой, преградил дорогу и сказал на ломаном английском: - Эй, гайдзин. Что здесь делаешь? - Гуляем, - ответил Миша на английском. - Мы здесь живём. - Здесь живут японцы, - сказал парень. - А не такие, как ты. Миша стиснул зубы. Он прекрасно понял интонацию, даже если не разобрал всех слов. За год занятий дзюдо он научился считывать агрессию до того, как она переходила в действие. Сейчас агрессия была на поверхности, густая, как токийская влажность. Он чувствовал её кожей, каждым нервом, каждой клеткой. - Пойдём, Миша, - сказала Алиса по-русски. - Не связывайся. Но было поздно. Парень с полосой шагнул вперёд и толкнул Мишу в грудь. Тот отступил на шаг, но устоял, дзюдо научило его держать равновесие. - Оставь нас в покое, - сказал Миша по-английски. - А то что?, - парень ухмыльнулся и обратился к своим приятелям по-японски. Алиса разобрала только «коросу» - «убью», - но этого хватило, чтобы внутри всё похолодело. В следующую секунду один из мальчишек, тот что с татуировкой, схватил Алису за руку и рванул в сторону. - Лиса! Миша сорвался с места мгновенно. Год занятий дзюдо не прошли даром. Движения, доведённые до автоматизма на тренировках, сработали быстрее мысли. Он нырнул под руку нападавшего, захватил его за локоть и запястье и выполнил бросок через бедро, чистый, техничный, такой, за который тренер в Москве поставил бы «отлично». Мальчишка рухнул на землю, впечатавшись спиной в утоптанный грунт, и взвыл от боли, больше от неожиданности, чем от ушиба. Трое оставшихся бросились на Мишу разом. Он дрался отчаянно, но силы были неравны. Пятеро против одного, и противники явно имели опыт уличных драк, не турнирных, не спортивных, а тех, где бьют по лицу, по рёбрам, по паху, куда попало. Миша пропустил удар в челюсть, голова дёрнулась, перед глазами поплыли круги. Потом в живот, дыхание перехватило. Он согнулся, прикрывая лицо, и наносил удары в ответ, уже не технично, не по правилам, а так, как диктует инстинкт выживания. Кулаком в нос одному. Локтем в горло другому. Коленом в пах третьему. - Хватит!, - закричала Алиса. Она бросилась вперёд, забыв о страхе, и вцепилась в спину главного, того, с полосой. Её ногти впились в его куртку, она повисла на нём всем весом, пытаясь оттащить от брата. Парень, не оборачиваясь, отшвырнул её локтём, и она упала, больно ударившись локтем о бетонный блок. Искры из глаз. Боль вспыхнула и погасла, оставив после себя горячую пульсацию. Но этого секундного замешательства хватило, чтобы Миша вырвался. Он нанёс точный, выверенный удар в нос главному: хруст, кровь, крик. Парень отшатнулся, зажимая лицо руками. - Полиция!, - раздался вдруг женский голос. - Полиция! Сейчас полицию вызову! Мальчишки замерли. Из соседнего дома выбежала пожилая женщина в фартуке, та самая, что кланялась им утром. Она кричала что-то по-японски, и, хотя Алиса не понимала всех слов, смысл был ясен: «Убирайтесь отсюда, хулиганьё, пока я стражей порядка не позвала!» - Уходим, - процедил главный, зажимая нос, из которого текла кровь. - Ещё встретимся, гайдзин. Они растворились в переулке так же быстро, как и появились. На пустыре остались только Миша с разбитой губой и начинающим заплывать глазом, Алиса с ободранным локтем и испачканной курткой, и пожилая женщина, качающая головой. - Ара-ара, - сказала она, подходя ближе. - Вы целы? Где ваша мама? - У нас нет мамы, - ответила Алиса на английском. - Только папа. Женщина вздохнула, тяжело, по-стариковски, и поманила их за собой: - Идёмте. У меня есть йод и пластырь. Дом Танаки-сан оказался крошечным, но уютным. Традиционный японский дом: татами на полу, сёдзи вместо внутренних стен, низкий столик в центре гостиной, свиток с каллиграфией в токонома, специальной нише для предметов искусства, и фотография мужчины в чёрной рамке на алтаре. Мужчина на фото был одет в строгий костюм и смотрел в объектив с лёгкой, чуть застенчивой улыбкой. - Это ваш муж?, спросила Алиса, указывая на фото. - Да. Умер три года назад. Сердце. - У нас мама умерла, - сказала Алиса. - Недавно. Поэтому мы сюда переехали. Танака-сан, она попросила называть её именно так, с уважительным суффиксом, хотя разрешила опустить его, когда они подружатся, замолчала. Её морщинистое лицо на мгновение застыло, а потом она погладила Алису по голове. Совсем как баба Валя, сухой, лёгкой, почти невесомой ладонью. В этом жесте было что-то универсальное, не зависящее от языка и культуры. - Трудно вам будет , - сказала она. - В Японии не любят чужаков. Особенно таких, как вы. Смешанных. - Это мы уже поняли, - буркнул Миша, прижимая к разбитой губе смоченную перекисью ватку. - Но вы не сдавайтесь, - продолжала Танака-сан, ловко обрабатывая ссадину на локте Алисы. - Моя дочь тоже вышла замуж за иностранца. За американца. Уехала в Калифорнию. Я сперва была против. А теперь понимаю: любовь не спрашивает паспорта. И кровь не спрашивает. Человек - это не его происхождение. Человек - это его поступки. Она заклеила локоть Алисы пластырем, а потом достала из кухонного шкафчика коробку со сладостями и дала им по булочке с красной бобовой пастой, анпан. Булочка была мягкой, чуть сладковатой, и паста внутри неожиданно вкусной, хотя Алиса сперва отнеслась к ней с подозрением. - Приходите, если что, - сказала Танака-сан, провожая их до дверей. - Я почти всегда дома. И скажите вашему папе, пусть зайдёт, я ему тут продуктов подкину. Вы, русские, наверное, не знаете, что в наших магазинах покупать. Вечером, когда отец вернулся и увидел разбитую губу сына и пластырь на локте дочери, он ничего не сказал. Просто достал лёд, приложил к челюсти Миши и спросил: - Кто? - Местные. Пятеро. - Ты один? - Один. Николай помолчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но желваки на скулах заходили ходуном. Алиса знала этот взгляд, так отец выглядел, когда принимал важные решения. Когда решал, что пора действовать. - Завтра идём записываться в дзюдо, - сказал он. - В Японии лучшие школы дзюдо в мире. Будешь учиться у мастеров. И в следующий раз, когда к тебе полезут, ты их положишь без крови. Миша кивнул. Он ничего не сказал вслух, но по его глазам было видно: он уже принял это решение сам. Не потому что отец велел. А потому что он дал клятву. Клятву защищать сестру. И чтобы выполнить её, ему нужно было стать сильнее. Намного сильнее. Алиса сидела на футоне и рассматривала пластырь на локте. В голове крутилась одна мысль: «Они сказали, ещё встретимся». Это была не пустая угроза. Им предстояло жить в этом районе, и эти мальчишки никуда не денутся. Но и Соколовы никуда не денутся. Алиса вдруг поняла это с кристальной ясностью. Они будут жить здесь, несмотря ни на что. Потому что отступать некуда. Позади Москва, похороны, разбитая кружка и могила на Троекуровском. Впереди только Токио. Через неделю, отец семейства все же вынашивал мысли о ресторане. Идея ресторана принадлежала маме. Она вынашивала её годами, рассказывала Николаю долгими вечерами, лёжа в постели и глядя в потолок: «Представь, Коля, уютное место в тихом квартале, деревянные столы, скатерти с вышивкой. На стенах фотографии старой Москвы, матрёшки на полке, самовар. В меню борщ, пельмени, гречка с грибами, блины. Настоящая русская кухня, какой её готовили наши бабушки. Чтобы любой русский, оказавшийся в Токио, мог прийти и почувствовать себя как дома. И японцы тоже, пусть пробуют, им понравится». Николай тогда отмахивался: «Это дорого, Аня. Где мы деньги возьмём?» Она смеялась: «Накопим. Ты же у меня хозяйственный». И он действительно был хозяйственным, умел и бюджет рассчитать, и с поставщиками договориться. В армии его учили организовывать процессы, и это умение никуда не делось. Теперь, в Токио, он вернулся к этой мысли. Не от хорошей жизни, от нужды. Нужно было на что-то жить. Накоплений хватило на переезд и аренду квартиры на первое время, но они таяли с каждым днём. Николай был офицером связи, а не бизнесменом. Однако он умел работать руками и умел организовывать. Ресторан давал шанс использовать оба навыка. Помещение нашла Кумико. Небольшой одноэтажный домик на тихой улочке, в десяти минутах ходьбы от их квартиры. Раньше там была лапшичная: старая, семейная, проработавшая лет тридцать, но хозяева состарились, дети не захотели продолжать дело, и помещение пустовало уже полгода. Аренда оказалась на удивление низкой, видимо из-за неудобного расположения: не на главной улице, а в переулке, куда туристы не заходят. - Зато спокойно, - сказал Николай, осматривая будущий ресторан. - И конкуренции меньше. Ресторан в таком месте должен быть либо очень хорошим, чтобы люди специально шли, либо очень дешёвым, чтобы заходили мимоходом. Мы сделаем хорошим. Внутри было пыльно и голо. Стены, когда-то выкрашенные в бледно-зелёный, облупились, обнажив штукатурку. Пол застелен старым линолеумом, протёртым до дыр в нескольких местах. Мебель отсутствовала, только пара сломанных стульев, которые рассыпались при попытке на них сесть, да ржавая мойка в углу. Пахло пылью, плесенью и временем, тем самым запахом, который бывает в давно заброшенных помещениях. - Ну и дыра, - резюмировал Миша, оглядывая помещение. - Это не дыра, - сказал Николай. - Это наш будущий дом. И он принялся за работу. Ремонт длился два месяца. С утра до вечера, без выходных. Николай вставал в шесть, выпивал чашку растворимого кофе, нормальный кофе здесь был дорог, а растворимый они привезли с собой из Москвы, и уходил. Дети присоединялись к нему после обеда. Работы было много: ободрать старые обои, ошкурить стены, зашпаклевать трещины, вымыть окна, перестелить пол, покрасить потолок. Николай делал всё сам, сказывалась армейская привычка не доверять технику посторонним. Кумико помогала чем могла: приносила еду, находила нужные инструменты, договаривалась с поставщиками стройматериалов. Именно она предложила оформить интерьер в смешанном русско-японском стиле: татами на полу в обеденной зоне, но с обычными столами и стульями для тех, кому неудобно сидеть на коленях; фотографии Москвы на стенах, но в бамбуковых рамах; матрёшки на полке, но рядом с традиционной японской керамикой. - Чтобы было видно: здесь встречаются две культуры, - объяснила она. - Как встретились ваши родители. Алиса и Миша помогали чем могли: выносили мусор, мыли кисти, подавали инструменты. В перерывах сидели на перевёрнутых ящиках и ели онигири, которые покупали в соседнем комбини. Однажды Кумико принесла им домашний удон в термосе, и они съели его прямо на полу, сидя в кружок, как на пикнике. - А почему «Берёзка»?, -спросила как-то Алиса, когда отец в очередной раз оторвался от покраски стены, чтобы перевести дух. Николай вытер пот со лба тыльной стороной ладони. На его щеке остался след побелки. - Мама придумала. Берёза - это символ России. Такое дерево, которое везде растёт. И в городе, и в лесу, и на болоте. Красивое, стройное, с белой корой. Мама говорила: «Берёзка - это как русская душа. Снаружи простая, а внутри свет». Она хотела, чтобы ресторан был местом, где этот свет чувствуется. -А в Японии берёзы есть?, -спросил Миша. - Говорят, есть. На Хоккайдо. Но я не видел. - Значит, наше заведение будет единственным, - сказала Алиса. - Эксклюзив. Николай усмехнулся: - Эксклюзив - это хорошо. Значит, клиенты пойдут. Он оказался прав. Когда ремонт был закончен и ресторан открыл свои двери, первые посетители пришли уже в первый день. Это были местные жители, которым стало любопытно, что за странное заведение с русским названием появилось в их квартале. Они робко заглядывали внутрь, мялись на пороге, а потом, осмелев, садились за столики и начинали изучать меню. Меню было небольшим: борщ, пельмени, гречка с грибами, блины со сметаной, чай с вареньем. Готовил сам Николай, и, хотя у него не было поварского образования, еда получалась на удивление вкусной, по крайней мере, так говорили посетители. Может, потому что он вкладывал в неё душу. Может, потому что, стоя у плиты, он вспоминал Анну и старался готовить так, как готовила она. Пельмени лепил по её рецепту, тонкое тесто, сочная начинка, обязательно с лучком и чёрным перцем. Борщ варил на говяжьем бульоне, с обязательной зажаркой из свёклы и моркови, как учила Анна. Блины пёк на чугунной сковороде, привезённой из Москвы, той самой, на которой Анна пекла блины на Масленицу. - Вкусно, - сказал пожилой японец, попробовав борщ. - Очень необычно. - Это борщ, - объяснила Алиса на ломаном японском. - Русский суп. - Русский, - повторил японец и удовлетворённо кивнул. - Хорошо. Слово распространилось быстро. Уже через неделю в «Берёзку» начали заходить регулярно. Приходили местные старушки, которым нравились блины: тонкие, кружевные, с хрустящей корочкой по краям. Приходили бизнесмены, уставшие от суши и рамена и желавшие чего-то принципиально иного. Приходили хипстеры, искавшие аутентичности. Приходили даже русские эмигранты, их было немного в Токио, но они быстро прознали про «Берёзку» и стали наведываться каждую неделю, чтобы поесть настоящей домашней еды и поговорить на родном языке. Дела пошли в гору. Не быстро, но верно. Апрель 1999 года принёс с собой не только цветение сакуры, но и первое серьёзное испытание. Школа. Японский учебный год начинается в апреле, и Николай, уладив формальности с документами и визами, записал обоих детей в ближайшую муниципальную школу, ту самую, что находилась в десяти минутах ходьбы от их дома. Миша шёл в пятый класс, Алиса в третий. Разница в возрасте и языковой подготовке делала их распределение по классам неочевидным, но директор школы, пожилой мужчина с редкими волосами и добрыми, чуть усталыми глазами, смотревшими на мир сквозь толстые стёкла очков, заверил, что всё устроится. - У нас есть программа для иностранных учеников, - сказал он на медленном, тщательном английском, делая паузы между словами, чтобы собеседники успевали понять. - Сэнсэй Ямамото занимается с ними дополнительно. Ваши дети быстро освоятся. Японский язык сложен, но дети впитывают его как губка. Алиса слушала этот разговор, сидя в приёмной директора на жёстком пластиковом стуле, и чувствовала, как внутри завязывается тугой узел тревоги. Она помнила, что такое школа. В Москве её дразнили за «японские глаза», слишком узкие, слишком раскосые. Здесь, в Токио, всё должно было быть наоборот: её глаза были слишком синими, волосы слишком рыжими, лицо слишком европейским. Она была чужой и там, и здесь. Двойная чуждость, то, что мама называла «быть мостом между двумя берегами, но не принадлежать ни одному». Утром первого учебного дня Алиса долго стояла перед зеркалом в ванной, разглядывая своё отражение. Школьная форма сидела ладно, но всё равно казалась маскарадным костюмом: тёмно-синий пиджак с эмблемой школы на кармане, стилизованная сакура в кольце, белая блузка, плиссированная юбка до колен, белые гольфы, лакированные туфельки. Форма была стандартной, такой же, как у всех учеников, и в этом был смысл: унификация, равенство, отсутствие социальных различий. Но Алиса знала, что никакая форма не скроет её рыжих волос и синих глаз. - Я выгляжу как японка?, - спросила она у Миши, выходя в гостиную. Миша, уже одетый в свою форму, такой же пиджак, брюки вместо юбки, оглядел её с головы до ног. - Ты и есть наполовину японка, - напомнил он. - Я выгляжу как наполовину японка? - Ты выглядишь как ты, - сказал он, поправляя воротник, который ему явно жал. - Нормально выглядишь. Перестань. - Ты так говоришь, потому что ты мой брат. - Я так говорю, потому что это правда. Школьное здание оказалось большим, прямоугольным, серым, типовая постройка шестидесятых, каких в Японии сотни. Внутри было светло и стерильно чисто: натёртые до блеска полы, стенды с объявлениями и расписанием, аквариум с золотыми рыбками в холле, на стене, большой плакат с призывом «Гамбаримасё!» - «Давайте стараться!». Пахло мелом, чистящим средством и ещё чем-то, кажется, формой для физкультуры, которую сушили в специальной комнате. Сэнсэй Ямамото, та самая учительница, что занималась с иностранцами, оказалась молодой женщиной лет двадцати пяти, с круглыми щеками, ямочками на улыбке и заколкой в виде панды. Она встретила Алису у входа в класс и проводила внутрь, ободряюще шепнув по-английски: «Всё будет хорошо. Я рядом». Класс встретил новенькую тишиной. Двадцать пять пар глаз, тёмных, любопытных, оценивающих, уставились на Алису, и она почувствовала себя экспонатом в музее. Ямамото-сэнсэй представила её, потом попросила что-то сказать. Алиса выучила несколько фраз накануне: - Хадзимэмаситэ. Соколова Ариса дэсу. Росиа кара кимасита. Дзо ёросику онэгайсимасу. «Приятно познакомиться. Я Соколова Алиса. Приехала из России. Прошу любить и жаловать». Класс ответил вежливыми, но не слишком искренними аплодисментами. Алиса прошла на свободное место у окна и села, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Соседка по парте, девочка с аккуратным каре и серьёзным, почти взрослым лицом покосилась на неё, но ничего не сказала. Её звали Танака Юки. Алиса запомнила это имя сразу, и, как оказалось позже, не зря. Первые дни прошли более-менее спокойно. Алиса старалась вести себя тихо, не высовываться, не задавать лишних вопросов. На уроках она почти ничего не понимала, японская речь сливалась в сплошной поток звуков, в котором она могла выхватить лишь отдельные слова, но Ямамото-сэнсэй занималась с ней дополнительно, и постепенно, очень постепенно, отдельные слова начали складываться в предложения. Алиса выяснила, что знает японский лучше, чем думала. Мамины уроки, те самые, что казались в Москве чем-то необязательным, чем-то, чем можно пренебречь, не прошли даром. Базовая лексика: «аригато» - спасибо, «саёнара» - до свидания, «охаё» - доброе утро, «гомен насай» - простите. Счёт до десяти. Названия цветов и животных. Простейшие грамматические конструкции. Этого хватало, чтобы понимать общий смысл того, что говорили учителя. Но не того, что говорили одноклассники. Их язык был другим: быстрым, сленговым, полным сокращений и намёков, которые она не улавливала. Проблемы начались на второй неделе. Всё началось с мелочей. Кто-то спрятал её сменную обувь, тапочки-увабаки, обязательные для ношения внутри школы, и ей пришлось идти на урок в носках, ловя на себе насмешливые взгляды. Кто-то уронил её пенал с парты, рассыпав карандаши по полу, и никто не помог собрать. Кто-то хихикнул, когда она неправильно произнесла слово на уроке японского. Кто-то нарисовал на её тетради маленькие рожки. Мелочи, но из мелочей складывалась картина. И картина эта была безрадостной. Главной зачинщицей оказалась Танака Юки, та самая соседка по парте с каре. Она была старостой класса, отличницей, любимицей учителей. Всегда безупречно одетая, всегда с идеально выполненным домашним заданием, всегда с вежливой, чуть снисходительной улыбкой. И она первой начала открытую травлю. - Ариса-сан, - сказала она однажды, когда Ямамото-сэнсэй вышла из класса, - а почему у тебя такие волосы? - Какие?, - спросила Алиса, уже зная ответ. - Рыжие. Как у ведьмы. Класс захихикал. Алиса промолчала. Она знала, что если ответить, будет хуже. Если промолчать, тоже будет хуже, но хотя бы не сразу. - И глаза синие, - добавила другая девочка, подруга Юки. - У людей не бывает синих глаз. Только у демонов. - Она не человек, - заключила Юки. - Она ёкай. Оборотень. Прозвище прилипло мгновенно, как прилипает грязь к белой одежде. Ёкай - злой дух из японской мифологии. Нечисть. Чудовище. В японском фольклоре ёкаи были повсюду: в лесах, в реках, в заброшенных домах. И теперь, по мнению класса, один из них сидел за партой у окна. Алису начали называть так на каждом шагу. Сперва шёпотом, за спиной. Потом в голос, не стесняясь. Учителя не вмешивались, в японской школе не принято разбирать конфликты напрямую. Считается, что дети должны сами научиться находить общий язык. Что вмешательство взрослого только усугубит ситуацию. Что травля, это часть социализации. Алиса не жаловалась. Ни отцу, ни Мише. Ей казалось, что если она расскажет, то признает своё поражение. А она не могла. Она обещала маме быть сильной. Она обещала себе быть фениксом. Феникс не жалуется. Феникс горит, но не плачет. Но однажды плотина рухнула. Это случилось в дождливый вторник, через три недели после начала занятий. На большой перемене Алиса, как обычно, сидела одна за партой, пытаясь разобрать домашнее задание по арифметике, единственному предмету, где не требовалось знание языка. К ней подошла Юки с тремя подругами. - Ариса-сан, - сказала она сладким голосом, в котором не было ни капли сладости. - Мы хотим поиграть. Алиса подняла глаза. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. - Во что? - В охоту на ёкая. Ты будешь ёкаем, а мы - охотниками. Мы будем тебя ловить. - Я не хочу. - Но это же весело!, - Юки схватила её за рукав и резко дёрнула. Алиса не удержалась и упала со стула. Она больно ударилась локтем о край парты, тем самым локтем, который был ободран на пустыре месяц назад и только-только зажил. Тетради и учебники полетели на пол. Класс взорвался смехом. - Смотрите! Ёкай упал!, -закричал кто-то. - Она даже встать не может! - Потому что у неё демоническая сила не работает днём! - Или потому что она слабая. Как все гайдзины. Алиса поднялась на ноги. Локоть саднило, на глаза наворачивались слёзы, горячие, злые, но она не заплакала. Не здесь. Не перед ними. Она молча собрала свои вещи и вышла из класса. Прошла по коридору, мимо стендов с объявлениями и аквариума с золотыми рыбками, вышла на задний двор и села на скамейку под навесом. И только там, в одиночестве, позволила себе заплакать. Дождь барабанил по железной крыше навеса, монотонно, убаюкивающе. Капли стекали с краёв, образуя водяную завесу, за которой мир казался размытым, нереальным. Алиса сидела, поджав ноги, обхватив колени руками, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с водяной пылью, долетавшей из-под навеса. «Мама, - думала она, - почему ты ушла? Почему ты оставила меня одну? Ты же говорила, что переедешь в моё сердце. Но тебя там нет. Нигде нет. Я ищу тебя повсюду: в храме, на улицах, в запахах, и не нахожу. Ты была единственной, кто понимал, каково это быть чужой везде. Ты была наполовину японкой в России, наполовину русской в Японии. Ты знала, что это такое. И ты справлялась. Но как? Как ты справлялась?» Она не заметила, как к ней подошли. Просто в какой-то момент рядом со скамейкой остановились две пары ног в лакированных туфельках и белых гольфах. Алиса подняла голову. Перед ней стояли две девочки. Одна, блондинка с высоким хвостиком, с глазами цвета карамели, большими, золотисто-карими, и решительным, почти дерзким лицом. У неё был тот особый тип внешности, который в Японии называют «хафу» - полукровка, смешение кровей. Черты её лица были мягкими, но в то же время чёткими, а светлые волосы, более тёмного медового оттенка, чем у брата, струились по плечам. Другая, темноволосая, с длинной косой и мягкими, округлыми чертами лица, в очках в тонкой металлической оправе. Они смотрели на Алису без насмешки, с любопытством и толикой сочувствия. - Ты чего плачешь?, - спросила блондинка по-японски. Голос у неё был звонкий, как колокольчик. Алиса не ответила. Она просто смотрела на них, не зная, чего ожидать. После трёх недель травли любое внимание со стороны одноклассников воспринималось как потенциальная угроза. - Ты новенькая, да?, - продолжала блондинка, садясь рядом на скамейку без приглашения. - Из России? - Да, - ответила Алиса. - А я Эмма. Эмма Сано. А это Юки, - она кивнула на темноволосую. - Не путай с той Юки, которая тебя обижает. Та, Танака Юки, змея ещё та. А эта Ямада Юки. Она хорошая. Мы обе хорошие. Мы в параллельном классе, поэтому ты нас не знаешь. Ямада Юки смущённо улыбнулась и поправила очки, нервный жест, выдававший неуверенность. - Мы видели, как Танака тебя толкнула, - сказала Эмма. - Это нечестно. Впятером на одну. - Я привыкла, - сказала Алиса. - Не надо привыкать, - отрезала Эмма с неожиданной для её возраста твёрдостью. - Надо давать сдачи. - Я не умею. Меня брат учил дзюдо, но я не очень... У меня гибкость есть, а силы пока нет. - Брат - это хорошо, - сказала Эмма. - У меня тоже есть братья. Старшие. Шиничиро и Манджиро. Ну а Майки... — она замялась, подбирая слова, - в общем, он говорит, что слабых обижать нельзя. А тех, кто обижает, бить. - Ваш брат боксёр?, - спросила Алиса. - Нет, - Эмма улыбнулась какой-то особой, хитрой улыбкой, в которой читалось: «Я знаю что-то, чего ты не знаешь». - Он просто Майки. Эмма села поудобнее, и Ямада Юки примостилась с другой стороны. Так они и сидели втроём на скамейке под навесом, пока дождь барабанил по железной крыше, и разговаривали. Эмма расспрашивала о России, о Москве, о том, как Алиса оказалась в Токио. Узнав про маму, она замолчала и вдруг взяла Алису за руку, просто и естественно, как делают те, кто сам прошёл через потерю. - У нас с Майки тоже нет мамы, - сказала она тихо. - Уже много лет. Мы живём с дедушкой. - А папа?, - спросила Алиса. - Папа..., - Эмма поморщилась, и её лицо на мгновение стало старше своих лет. - Папа есть, но он постоянно в командировках. Мы его почти не видим. Только на праздники, и то не всегда. - У нас только папа, - сказала Алиса. - И Миша, мой брат. - Значит, мы похожи, - заключила Эмма. - У вас нет мамы, у нас нет мамы. У тебя есть брат, у меня есть братья. Только у меня сестры нет. Но теперь, может, будет. Она сказала это так просто, что Алиса не сразу поняла смысл. А когда поняла, почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не до конца, нет. Но лёд тронулся. Они просидели на скамейке до конца перемены, и к тому моменту, когда прозвенел звонок, Алиса уже знала: она нашла в этой чужой стране первого настоящего друга. Миша узнал о травле на следующий день. Алиса ничего не говорила, она вообще стала замкнутой в последние недели, но он заметил синяк на её локте. Тот самый локоть, который только зажил после падения на пустыре. Увидел, и всё понял без слов. Глаза его сузились, челюсти сжались, и Алиса узнала это выражение. Так Миша выглядел, когда что-то решал. Когда принимал решение, которое никто не мог изменить. - Покажи мне её, - сказал он. - Кого? - Ту, которая тебя толкнула. Танаку. - Миша, не надо. - Надо. Она видела его глаза и знала: спорить бесполезно. Если Миша что-то решил, его не переубедить. Это было у них семейное, упрямство, граничащее с одержимостью. От отца. Или от мамы. Или от обоих. После уроков Алиса показала ему Юки. Та выходила из школьных ворот в окружении своей обычной свиты, трёх подружек, которые ходили за ней хвостом, и о чём-то весело щебетала. Увидев Алису, она остановилась, и её лицо исказила пренебрежительная гримаса. - О, ёкай, - сказала она. - И кто это с тобой? Твой демон-брат? Миша не стал тратить слов. Он подошёл вплотную так, что расстояние между ним и Юки сократилось до полуметра, и сказал по-английски, медленно и отчётливо, чтобы каждое слово дошло: - Если ты ещё раз тронешь мою сестру, я тебя найду. И тебе будет больно. Очень больно. Юки отшатнулась. Она явно не ожидала такого. Её подруги замерли с открытыми ртами. - Ты не можешь мне угрожать, - пролепетала она, но голос её прозвучал неуверенно. - Я староста. Я скажу учителям. - Мне плевать, кто ты, - ответил Миша. - Я сказал - ты услышала. Угроза, это не когда я говорю. Угроза, это когда я делаю. И я сделаю, если придётся. Поняла? Юки побледнела, развернулась и почти бегом бросилась прочь. Подруги поспешили за ней, бросая испуганные взгляды через плечо. - Ты..., - Алиса смотрела на брата с каким-то новым выражением. - Ты правда бы её ударил? - Если бы пришлось - да. - Она же девочка. - Она обидела мою сестру. Пол значения не имеет. В этот момент к ним подошла Эмма. Она слышала разговор, точнее, видела его результат, потому что стояла неподалёку и наблюдала за сценой с неприкрытым интересом. - Круто ты её, - сказала она Мише одобрительно. - Ты брат Алисы? - Да. Михаил. Можно Миша. - Я Эмма. Сано Эмма. Мы с Алисой в параллельных классах. - Я знаю. Она рассказывала. Спасибо, что поддержала её вчера. - Не за что, - Эмма оглядела Мишу с откровенным любопытством. - Ты, похоже, умеешь драться. - Немного. Дзюдо занимаюсь. - Дзюдо?, - Эмма оживилась. - А мой брат каратэ. И дедушка у нас мастер. У них своё додзё. Знаешь что? Приходите к нам. Дедушка как раз набирает учеников. И тебя возьмёт, и Алису. - Меня?, - Алиса удивилась. - Я никогда не занималась боевыми искусствами. - Значит, пора начать, - сказала Эмма с той же твёрдостью, что и вчера на скамейке. - Чтобы в следующий раз, когда кто-то назовёт тебя ёкаем, ты смогла дать сдачи. Алиса переглянулась с Мишей. Тот пожал плечами, жест, который означал: «Решай сама». - Ладно, - сказала она. - Придём. После окончания уроков, Алиса с Мишей пошли в Додзё вместе с Эммой. Та решила им показать дорогу. Додзё Сано находилось в нескольких автобусных остановках от их дома, в старом квартале, где улицы были такими узкими, что две машины не разъезжались. Приходилось прижиматься к стенам домов, пропуская встречный транспорт. Здание оказалось одноэтажным, приземистым, с деревянной табличкой у входа и старым бронзовым колоколом на воротах. Над входом красовалась эмблема: стилизованный цветок сакуры, вписанный в круг, символ семьи Сано. - Это дедушкино додзё, - объяснила Эмма, ведя их по дорожке, вымощенной каменными плитами. - Он учит каратэ уже сорок лет. Раньше у него была школа в Осаке, но потом он переехал в Токио. - Каратэ?, - переспросил Миша. - А мне говорили дзюдо. - Дедушка знает и то, и другое. И ещё много чего. Айкидо, дзюдзюцу, кэндо. Он вообще-то мастер боевых искусств. Только не любит, когда его так называют. Говорит, мастер это тот, кто уже умер, а он ещё жив и учится. Эмма отодвинула сёдзи и вошла. Внутри было просторно, метров пятьдесят, не меньше, пол застеленный татами, деревянные панели на стенах, в углу маленький синтоистский алтарь с веткой сакуры и фотографией пожилого мужчины. Пахло деревом, потом и каким-то благовонием, сандаловым деревом кажется. В дальнем конце зала двое мальчишек примерно Мишиного возраста отрабатывали ката, серии формальных движений. Первый мальчик, блондин с прилизанными назад короткими волосами был невысоким, с пронзительными чёрными глазами, которые смотрели на мир с какой-то недетской глубиной. В отличие от многих бойцов, он не выглядел грозным, скорее, обманчиво хрупким, но в каждом его движении чувствовалась скрытая сила. Это был Манджиро Сано, но все звали его Майки. Второй черноволосый, с копной, стоящей дыбом, как у дикобраза. Он был выше и крепче, с резкими чертами лица, средней длины волосами и характерной чертой, двумя выступающими клыками, которые придавали его ухмылке почти звериный оскал. В драке он всегда улыбался. Это был Кейске Баджи. - Майки! Баджи!, - окликнула Эмма. - Я гостей привела! Блондин Майки, обернулся первым. Алиса увидела его лицо и на мгновение замерла. Что-то в нём было необычное. Не просто красивое, хотя черты были правильными, почти кукольными, а какое-то... двойственное. Чёрные глаза, похожие на два омута, смотрели с той особой проницательностью, которая бывает только у людей, видевших слишком много. Беззаботная улыбка, но с острыми краями. И аура странная, необъяснимая, притягивающая и пугающая одновременно. Словно перед тобой не девятилетний мальчишка, а кто-то гораздо старше. Или гораздо опаснее. - О, - сказал Майки, подходя ближе и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. - Новенькие? - Это Алиса, - Эмма указала на неё. - Моя новая подруга. Из России. - Из России, - повторил Майки с интересом, оглядывая её с головы до ног. - Иностранка, значит. А волосы какие... рыжие. Как огонь. - Наполовину, - ответила Алиса. - По матери - японка. - А это её брат Миша, - продолжала Эмма. - Он дзюдо занимается. - Дзюдо?, - Майки перевёл взгляд на Мишу и оглядел его точно так же, с головы до ног, оценивающе. - Ну, покажи, на что способен. Миша скинул куртку и вышел на татами. Майки кивнул черноволосому, Баджи, и тот тоже вышел в центр зала. Он двигался легко и пружинисто, как хищник, и во взгляде его читался азарт. - Баджи, - представил его Майки. - Мой друг. Дерётся как зверь. Если положишь его, буду уважать. - А если он меня?, - спросил Миша. - Тогда будешь уважать его. И придёшь ещё. Поединок начался. Это был не учебный спарринг. С первых секунд стало ясно: оба настроены серьёзно. Баджи двигался быстро и резко, нанося удары с неожиданных углов: каратэ, бокс, что-то ещё, явно не ограниченное рамками одной школы. Уличный стиль, отточенный в десятках драк. Миша держался в рамках дзюдо, ждал момента для захвата, уклонялся, пытался провести бросок. Несколько раз Баджи достал его, в плечо, в корпус, в бедро. Но Миша устоял. Он стоял, пригнувшись, и ждал. Момент наступил, когда Баджи слишком увлёкся атакой и открылся на долю секунды. Миша нырнул под удар, захватил его за рукав и ворот, классический дзюдоистский захват, и провёл переднюю подножку. Баджи грохнулся на татами, но тут же перекатился и вскочил на ноги, готовый продолжать. - Неплохо, - сказал он, потирая ушибленное плечо. - Для дзюдоиста. - Для дзюдоиста, - согласился Миша. - Но я не только дзюдоист. Майки засмеялся. Это был лёгкий, почти детский смех, совершенно не вязавшийся с тем холодом, который Алиса почувствовала в нём минуту назад. - Мне нравятся эти русские, - сказал он. - Пусть остаются. Дедушка, возьмёшь их? Из глубины зала, от алтаря, отделилась фигура. Мансаку Сано, сухонький, седой старик с неожиданно сильными руками и пронзительными, как у ястреба, глазами, вышел на свет. Он подошёл к татами и долго смотрел на Мишу, потом на Алису. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, так смотрят на металл, проверяя, нет ли трещин. - Дзюдо, - сказал он наконец по-японски. - Хорошая база. Но в настоящем бою одного дзюдо мало. Будешь учиться здесь - научу всему. И тебя…, - перевёл он взгляд на Алису, - Тоже. Гибкая. Это плюс. Из гибких вырастают хорошие бойцы. - Я никогда не занималась, - сказала Алиса. - Значит, начнёшь с нуля. Это даже лучше. Не придётся переучивать. Так Соколовы вошли в додзё Сано, место, которому суждено было стать для них вторым домом. Или первым? Алиса ещё не знала этого, но именно здесь, на этом татами, она проведёт следующие несколько лет. Здесь она научится драться по-настоящему, не так, как на пустыре. Здесь она подружится с людьми, которые станут её бандой, её семьёй, её пламенем. Но пока она просто стояла у дверей и смотрела, как её брат пожимает руку черноволосому мальчишке с колючим взглядом, а блондин с холодными чёрными глазами улыбается ей и говорит: - А тебя, рыжая, мы тоже научим. Чтобы ёкаев больше не боялась. Будешь нашим фениксом. И Алиса, которая никогда не терялась в ответах, вдруг не нашлась, что сказать. Только улыбнулась в ответ. Потому что в голосе этого странного мальчика было что-то, что заставляло верить: всё будет хорошо. Первая тренировка Алисы состоялась на следующий день. Мансаку принял её без лишних слов. Просто кивнул на татами: - Выходи. Она вышла, неловко ступая босыми ногами по пружинящей поверхности. Татами пах прессованной соломой и временем. - Укэми, - сказал старик. - Падения. Первое, чему учится боец, не бить, а падать. Чтобы не бояться удара. Чтобы вставать и продолжать. Если ты боишься упасть, ты никогда не пойдёшь в атаку по-настоящему. Он показал, как правильно падать: на спину, на бок, вперёд, с перекатом. Движения были отточены десятилетиями практики, минимум усилий, максимум эффективности. Алиса повторяла, и у неё получалось на удивление хорошо. Сказывалась природная гибкость, которую хвалили ещё тренеры по художественной гимнастике в Москве. Мансаку хмыкнул одобрительно: - Гимнастикой занималась? - Художественной. В Москве. - Это поможет. Гибкость в бою - преимущество, которое многие недооценивают. Жёсткие бойцы ломаются. Гибкие - гнутся, но не ломаются. Запомни это. Потом он показал ей простейший захват, кумиката, и первый бросок: о-сото-гари, большой наружный зацеп. Алиса попробовала на манекене, получилось не сразу. Потом на Майки, который вызвался быть партнёром и стоял с таким видом, будто делал ей величайшее одолжение. Он был лёгким, быстрым и ускользал от захвата с ловкостью угря. Но на третий раз Алиса всё же поймала его и опрокинула на татами. - Ого, - сказал Майки, лёжа на спине и глядя в потолок. - Ты меня уронила. - Извини, - запыхавшись, ответила она. - Не извиняйся. Это было круто. Он встал, отряхнулся, и в этот момент Алиса заметила, что его улыбка стала чуть теплее. Словно она прошла какую-то негласную проверку. Словно её признали своей. Вечером, когда они с Мишей возвращались домой уставшие, но довольные, Алиса вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствует себя... правильно. На своём месте. Словно пазл, который никак не складывался, наконец встал. - О чём думаешь?, - спросил Миша. - О том, что мама была бы рада. - Да. Определённо. Они шли по вечерней Сибуе, и неоновые вывески загорались одна за другой, и где-то вдалеке шумел знаменитый перекрёсток, и город жил своей жизнью, огромный, чужой, но уже не такой пугающий. И Алиса знала: завтра будет новый день. Завтра она снова пойдёт в додзё. Завтра она снова встретит Эмму, Майки и Баджи. И постепенно, шаг за шагом, этот чужой берег станет домом.