Языки пламени

Июнь 1999 года. Июнь в Токио встречал рассвет рано. Первые лучи солнца, ещё не набравшие полную силу, пробивались сквозь бумажные сёдзи, заливая комнату мягким, рассеянным светом. В такую рань, в половине шестого, город ещё спал, даже вездесущие цикады, чьё монотонное жужжание стало привычным фоном, ещё не проснулись. Тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как на кухне мерно капает вода из плохо закрученного крана. Николай Викторович лежал на своём футоне, глядя в потолок. Сон ушёл около часа назад, как всегда, без предупреждения, оставив после себя только сухость в глазах и вязкую, привычную усталость. За полтора года, прошедшие после смерти Анны, он так и не научился спать по-человечески. Проваливался в дрёму на несколько часов, а потом просыпался, то ли от внутреннего толчка, то ли от тишины, которая всё ещё казалась ему неестественной. В Москве, на Профсоюзной, даже ночью было шумно: соседи за стеной, машины под окнами, гул большого города. Здесь, в их токийской квартире, ночью было тихо, как в склепе. И эта тишина будила его вернее любого будильника. Он сел, опустив ноги на татами. Суставы привычно хрустнули, возраст давал о себе знать. Сорок лет, не старость, но после двадцати лет армейской службы тело помнило каждую травму, каждую бессонную ночь, каждый марш-бросок. Он потёр шею, разгоняя кровь, и бросил взгляд в сторону комнаты детей. Дверь была приоткрыта, и в щель было видно два футона: Миша на одном, Алиса на другом. Спали. Это хорошо. Николай поднялся и, стараясь не шуметь, прошёл на кухню. Включил чайник. Достал с полки пачку растворимого кофе, привычка от которой он не собирался отказываться. В Японии пили зелёный чай, и он тоже его пил, но утро начиналось только с кофе. Чёрного, горького, без сахара. Такого, какой они пили с Анной в их первую совместную зиму, когда денег не хватало даже на нормальную еду, но на кофе Анна всегда находила несколько рублей. «Без кофе ты злой», - говорила она, протягивая ему кружку. И он не спорил. Потому что это была правда. Чайник закипел. Николай заварил кофе, сел за стол и посмотрел в окно. За стеклом, в сером утреннем свете, просыпался квартал. Госпожа Танака уже вышла поливать свои анютины глазки, она всегда вставала рано, как и он. Курьер на велосипеде проехал, разбрасывая газеты. Где-то вдалеке прогудела электричка. Обычное утро. Обычная жизнь. Только теперь, спустя полтора года после переезда, эта жизнь начала казаться ему... нормальной. Не чужой. Не временной. А настоящей. Он сделал глоток кофе и задумался. Сегодня у «Берёзки» был выходной, первый за две недели. И он собирался провести этот день с детьми. Не в ресторане, не за бумагами, не в бесконечной суете, которая поглотила их после открытия. А просто дома. Вместе. Он вспомнил вчерашний вечер. Алиса и Миша вернулись из додзё уставшие, но довольные. Миша рассказывал о своём знакомстве с Дракеном, тем самым парнем с татуировкой дракона на виске, и о том как они вместе чинили карбюратор. Алиса, сидя за столом и уплетая пельмени, рассказывала о второй тренировке, о том, как она чуть не уронила Майки. «Чуть-чуть, - говорила она, и её голубые глаза сияли. - Но он сказал, что я прогрессирую». В её голосе Николай услышал то, чего не слышал уже давно. Гордость. Не за кого-то, а за себя. Это было новое чувство для его дочери. И он был рад. Но была и другая мысль, которая не давала ему покоя. Мысль о том, что дети растут слишком быстро. Что каждый упущенный день, это день, который он не провёл с ними. Что они всё больше времени проводят в додзё, с друзьями, в своей новой жизни, а он остаётся в стороне, просто отец, который готовит борщ и пельмени. Это было неправильно. Анна бы сказала: «Коля, не смей винить себя. Ты делаешь всё, что можешь». Но Анны не было. И он винил себя сам. Сегодня он собирался это исправить. Алиса проснулась от запаха. Это был не привычный утренний запах риса и мисо-супа, который Миша обычно готовил на завтрак. Это был другой запах, густой, мясной, с нотками чёрного перца и лаврового листа. Запах, который мгновенно перенёс её в Москву. В их старую квартиру на Профсоюзной. В воскресное утро, когда мама с самого раннего утра начинала готовить обед. Она села на футоне, принюхиваясь. Бульон. Определённо, бульон. И ещё что-то. Кажется, тесто. - Миша, - позвала она шёпотом. - Ты чувствуешь? - Ага, - донёсся сонный голос с верхнего яруса. - Пельменями пахнет. - Папа готовит? - Похоже на то. Они выбрались из постелей и, наскоро одевшись, вышли на кухню. Картина, которую они застали, была достойна запечатления: Николай Викторович, огромный, плечистый мужчина, стоял у стола, закатав рукава до локтей, и месил тесто. Его большие ладони погружались в белую массу с той особой, уверенной нежностью, с какой обращаются только с чем-то очень важным. Рядом на плите булькала кастрюля с бульоном, а на разделочной доске лежал кусок говядины, ожидающий своей очереди. - О, - сказал он, обернувшись. - Проснулись. С добрым утром. - Пап, ты что делаешь?, -спросила Алиса. - Пельмени. Настоящие. Как мама учила. - Сегодня какой-то праздник? - уточнил Миша, присаживаясь на табурет. - Праздник это когда семья вместе, - ответил Николай. - А мы вместе. Значит, праздник. Алиса переглянулась с братом. Отец редко говорил о маме, точнее, он вообще почти не говорил о ней с тех пор, как они переехали. Не потому что забыл. Потому что не мог. И то, что сегодня он сам, без напоминаний, начал этот разговор, было значимо. Очень значимо. - Я хочу вас научить, - продолжал Николай, не прекращая месить тесто. Его пальцы ритмично вдавливались в упругую массу, складывали её, переворачивали, снова вдавливались. - Пельмени - это не просто еда. Это..., - он запнулся, подбирая слова. - Это память. Ваша мама говорила, что, пока мы лепим пельмени, она рядом. Потому что рецепт её. И пока мы его помним, она жива. В кухне повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу, за окном начиналось цую, сезон сливовых дождей, да как мерно дышит кастрюля с бульоном. Алиса смотрела на отца и видела то, чего не замечала раньше: седину на висках, которая за последний год стала заметнее, глубокие складки в уголках глаз, усталость, затаившуюся в серых глазах. Отец старел. Не физически, физически он был всё тем же крепким, плечистым мужчиной, который мог и гвоздь забить, и карбюратор перебрать. Но внутри у него что-то надломилось. И это «что-то» он тщательно скрывал за работой, за заботой о детях, за бесконечной суетой «Берёзки». - Я хочу научиться, - сказала Алиса тихо. - И я, - добавил Миша. Николай кивнул и подвинул им по куску теста. - Тогда мойте руки и вставайте к столу. Урок первый: тесто. Процесс лепки пельменей был медитативным. Алиса поняла это почти сразу, как только погрузила пальцы в мягкое, податливое тесто. Оно было тёплым, живым, казалось, оно дышало. Отец замесил его по всем правилам: мука, вода, яйцо, щепотка соли. Никаких секретных ингредиентов, только то, что было под рукой. «Пельмени не любят сложностей, - говорила мама. - Чем проще тесто, тем вкуснее». Николай показывал медленно, терпеливо, с той основательностью, которая была свойственна ему во всём: от ремонта карбюратора до приготовления борща. Он раскатывал тесто длинной скалкой, привезённой из Москвы, старой, деревянной, с потёртыми ручками, а потом рюмкой вырезал кружочки. Рюмка тоже была московской, из бабушкиного сервиза. - Тесто должно быть тонким, но не слишком, - объяснял он. - Если слишком тонкое, порвётся при варке. Если слишком толстое, будет как резина. Мама говорила: «Тесто должно просвечивать, но не рваться». Как сама жизнь. - Мама была поэтом, - заметила Алиса, раскатывая свой кусочек теста. Получалось не очень: тоньше с одного края, толще с другого. - Она была философом, - поправил Николай. - Просто говорила о простых вещах. Но в простых вещах и скрыта вся философия. Он разложил кружочки на присыпанной мукой доске и принялся за начинку. Говядина и свинина в равных пропорциях, лук, чеснок, чёрный перец, соль. Никаких экзотических специй, никаких экспериментов. Классика. - Мама говорила: «Пельмени - это как любовь. Чем проще, тем искреннее», - Николай ловко, двумя движениями ножа, измельчил мясо. - И ещё: «Не жалей начинки. Жадность в пельменях - это жадность в душе». - А ты жалел?, - спросил Миша. - Когда мы только поженились, да. Молодой был, глупый. Она меня переучила. Он начал лепить. Его пальцы двигались с отработанной точностью: кружок теста на ладонь, ложка начинки в центр, защипнуть край, сложить пополам, защипнуть уголки, и готовый пельмень отправлялся на присыпанный мукой поднос. Один. Второй. Третий. Ритм был завораживающим. В этом ритме было что-то от музыки, что-то от медитации, что-то от вечности. - Теперь вы, - сказал он. Алиса взяла кружок теста. Он был прохладным и чуть влажным на ощупь. Она положила начинку, слишком много, как выяснилось, потому что при попытке защипнуть края фарш полез наружу. - Меньше, - поправил отец. - Вот столько, - он показал на своём куске. - И не дави слишком сильно. Тесто должно чувствовать твои руки, а не бояться их. Алиса попробовала снова. Получилось лучше. Третий пельмень был почти идеальным. Четвёртый совсем. - У тебя мамин талант, - сказал Николай. - Правда? - Правда. Она тоже с первого раза всё схватывала. Миша, сидевший рядом, сосредоточенно пыхтел над своим пельменем. У него получалось хуже, тесто рвалось, начинка вываливалась, но он упорно продолжал, не жалуясь. - У тебя тоже получается, - подбодрил его отец. - Просто ты слишком стараешься. Пельмени не любят, когда их боятся. Расслабься. - Я не боюсь. - Боишься. Боишься сделать неправильно. Но в пельменях нет «правильно» и «неправильно». Есть «вкусно» и «невкусно». А чтобы было вкусно, нужно просто... любить. Любить тех, для кого ты их лепишь. Миша поднял глаза на отца. Что-то в его взгляде изменилось, словно он впервые увидел Николая не как родителя, а как человека. Как мужчину, который потерял жену и теперь учит детей готовить её любимое блюдо, потому что это единственный способ сохранить её рядом. - Я люблю, - сказал Миша тихо. - Вас обоих. И маму. - Тогда всё получится. Они лепили пельмени почти два часа. За это время на подносе выросла целая армия: ровных, аккуратных, выстроенных рядами, как солдаты на плацу. Николай, глядя на них, усмехнулся: - Прямо как мой взвод когда-то. Только эти не стреляют. - А жалко, - сказал Миша. - Могли бы. - Всё, что нужно, они уже сделали. Накормили семью. А это важнее, чем любое сражение. Он отправил первую партию в кипящую воду, и кухня наполнилась тем самым запахом, который Алиса помнила с детства. Запахом дома. Запахом безопасности. Запахом мамы. Они сели за стол ждать, когда пельмени сварятся. Николай заварил чай. За окном по-прежнему шуршал дождь, мелкий, монотонный, типичный для цую. Капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. В комнате было тепло и уютно, и Алиса вдруг поймала себя на мысли, что именно так должен выглядеть дом. Не квартира, не помещение, не временное пристанище, а дом. Место, где пахнет пельменями. Где отец сидит за столом, помешивая чай. Где брат, всё ещё перепачканный мукой, пытается соскрести её с рукава. - Расскажи про маму, - попросила вдруг Алиса. - Как вы познакомились? Николай отставил чашку и задумался. Его взгляд ушёл куда-то вдаль, туда, где прошлое ещё не стало воспоминанием. Туда, где Анна была жива, молода и смеялась так, что соседи снизу колотили по батарее. - Это было в восемьдесят шестом, - начал он. - Я тогда служил в войсках связи, в Москве. Был международный симпозиум, что-то про телекоммуникации. Я отвечал за оборудование: радиостанции, кабели, всякая такая штука. А ваша мама работала переводчицей. - На симпозиуме?, - уточнила Алиса. - Да. Её наняли как переводчика с японского на русский. Она тогда только приехала в Москву по студенческому обмену. Училась в МГУ, на филфаке. И подрабатывала переводами, чтобы сводить концы с концами. - Она хорошо говорила по-русски? - С акцентом, - Николай улыбнулся, и в его серых глазах на мгновение мелькнуло тепло. - Очень милым. Она путала падежи и говорила «я пойду в магазин и куплю хлеб и молоко и сыр и всё что там есть». Никогда не ставила запятых, - он помолчал. - Я влюбился в неё с первого взгляда. Она - нет. - Почему?, - спросил Миша. - Потому что я был дурак, -Николай усмехнулся. - Подошёл к ней на второй день симпозиума и сказал: «Девушка, вы такая красивая, что у меня все провода перегорели». А она посмотрела на меня и ответила: «Провода не горят, товарищ офицер. Они плавятся. Вы плохой связист». Алиса прыснула. Миша тоже улыбнулся. - И что дальше?, - спросила Алиса. - Дальше я пытался её впечатлить. Приносил цветы, она говорила что у неё аллергия. Приглашал в ресторан, она говорила что занята. Пытался говорить по-японски, она смеялась и говорила, что мой акцент ужасен. Так продолжалось месяц. - А потом? - А потом она заболела. Грипп. Лежала в общаге с температурой под сорок. И я, дурак, приехал к ней. Привёз куриный бульон в термосе. Сварил сам, первый раз в жизни. И она, лёжа в кровати, красная от температуры, посмотрела на меня и сказала: «Коля, ты ужасный повар. Но ты добрый. Я, наверное, выйду за тебя замуж». - И ты что?, - спросила Алиса. - Я сказал: «Я научусь готовить». И научился. Она научила. На кухне повисла тишина. Вода в кастрюле булькала, пельмени всплывали один за другим, и этот звук был похож на тихую музыку. Алиса смотрела на отца и видела: он всё ещё там, в той московской общаге, рядом с Анной, которая красная от температуры, но всё равно смеётся над его куриным бульоном. - Она мечтала о ресторане, - сказал Николай. - С самого начала. Ещё в Москве. Говорила: «Коля, представь уютное место, где пахнет борщом и пельменями. Где на стенах фотографии Москвы и Токио. Где люди могут прийти и почувствовать себя как дома». Она говорила об этом так часто, что я начал верить, что это возможно. - И теперь это возможно, - сказала Алиса. - Да. Теперь – да, - Николай посмотрел на кастрюлю. - Жаль, что она не видит. - Она видит, - сказал Миша. - Я уверен. Николай не ответил. Он встал и подошёл к плите, чтобы снять пельмени. Его спина, обычно прямая, сейчас была чуть сгорбленной, словно груз воспоминаний давил на плечи. Пальцы, сжимавшие шумовку, чуть заметно дрожали. Алиса встала и подошла к нему. Обняла со спины, прижавшись щекой к его пояснице. От него пахло мукой, табаком и тем самым одеколоном, который он всегда покупал, простым, мужским, без изысков. - Спасибо, пап, - сказала она. - За что? - За то, что ты есть. За то, что ты нас не бросил. За то, что ты готовишь пельмени. Николай замер. Потом его плечи дрогнули, один раз, другой. Он не обернулся, но его рука накрыла ладонь Алисы и сжала. - Это вы меня не бросили, - сказал он. - Вы - всё, что у меня осталось. Пельмени они съели прямо на кухне, сидя за низким столиком, макая их в сметану и уксус. Вкус был именно таким, каким помнила его Алиса: насыщенным, мясным, с лёгкой перчинкой. Маминым. - Похоже?, - спросил Николай. - Очень, - ответила Алиса. - Не совсем, - честно сказал Миша. - Но близко. - Близко - это уже хорошо. В следующий раз будет точнее. После еды они убрали со стола, и Николай, взглянув на часы, сказал: - У нас ещё есть время до вечера. Чем хотите заняться? - Может, в парк?, - предложила Алиса. - Дождь вроде стих. - Давайте в парк, - согласился Миша. - А потом в додзё. У нас сегодня нет тренировки, но я хочу позаниматься самостоятельно. Мансаку-сэнсэй сказал, что я могу приходить, когда захочу. - Хорошо, - кивнул Николай. - Тогда собираемся. Они оделись и вышли. Дождь действительно почти перестал, только отдельные капли падали с листьев, потревоженные ветром. Воздух был влажным и прохладным, пах озоном и мокрой землёй. Парк Йойоги встретил их тишиной, нарушаемой лишь криками ворон да шорохом гравия под ногами. Огромные камфорные деревья, посаженные ещё в эпоху Мэйдзи, возвышались над дорожками, как стражи. Они гуляли не спеша. Николай рассказывал о своём детстве, о том, как рос в военном городке под Москвой, как пошёл по стопам отца, как впервые сел за руль грузовика в пятнадцать лет. Дети слушали, задавали вопросы, смеялись. Это был один из тех редких дней, когда прошлое не причиняло боль, а становилось источником тепла. К вечеру они зашли в додзё. Мансаку разрешил Мише позаниматься самостоятельно, и тот полчаса отрабатывал броски на манекене. Алиса сидела на скамейке и наблюдала, а Николай стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на сына с гордостью. В этом зале, пахнущем прессованной соломой и временем, его сын становился сильнее. Становился мужчиной. И Николай, глядя на него, думал о том, что Анна была бы рада. - Хороший у тебя брат, - сказал он тихо Алисе. - Я знаю. - И сестра у него хорошая. - Я знаю, - повторила она и улыбнулась. Когда они вернулись домой, уже смеркалось. Дождь снова усилился, теперь это был полноценный ливень, барабанивший по крышам с такой силой, что приходилось повышать голос, чтобы быть услышанными. Они только успели переодеться в сухое, как в дверь позвонили. Николай открыл. На пороге, мокрые до нитки, стояли Майки и Эмма. У Майки в руках был пакет, который он прижимал к груди, пытаясь защитить от дождя. Его светлые волосы, обычно взъерошеные, сейчас обвисли и прилипли к лицу, а чёрные глаза смотрели на мир с тем же невозмутимым спокойствием, что и всегда. У Эммы - букет промокших, но всё ещё красивых гортензий. Её волосы медового оттенка потемнели от влаги, а большие золотисто-карие глаза сияли, несмотря на непогоду. - Мы пришли в гости!, - объявил Майки, даже не думая извиняться за вторжение. - У нас гостинцы! - Заходите скорее, - сказал Николай, отступая в сторону. - Вы же насквозь мокрые. - Это не страшно, - ответил Майки, стаскивая кроссовки в прихожей. - Вода - это жизнь. Так дедушка говорит. - Дедушка ещё говорит, что от воды бывает простуда, - добавила Эмма, входя следом и отряхивая волосы. - Но Майки его не слушает. Алиса принесла полотенца. Пока Майки и Эмма вытирались, Николай разбирал пакет с гостинцами. Внутри оказались дораяки, целая коробка, штук двадцать, и ещё какие-то сладости в ярких обёртках. - Это из кондитерской у дома Сано, - объяснила Эмма. - Мы подумали, что вам понравится. - Очень кстати, - сказал Николай. - У нас как раз пельмени остались. Будет ужин. - Пельмени!, - глаза Майки загорелись. - Те самые, русские? Из Москвы? - Из Москвы, - подтвердила Алиса. - Папа нас сегодня учил готовить. - Я хочу попробовать! И научиться! - Всему тебя учи, - усмехнулся Миша. - Ты и так всё схватываешь на лету. - Это потому что я гений, - ответил Майки без тени иронии. - Но пельмени это другое. Это магия. - С чего ты взял?, - спросила Алиса. - Потому что вы их едите и становитесь счастливыми. Я заметил. Это было сказано так просто, что Алиса на мгновение растерялась. Майки действительно замечал. В этом была его особенность, он видел то, мимо чего другие проходили, не задерживая взгляда. Он замечал, как меняется лицо Миши, когда тот говорит о матери. Замечал, как дрожит голос Николая, когда тот упоминает Анну. Замечал, как Алиса касается ладонью груди, там, где под футболкой висел невидимый талисман. Николай разогрел пельмени и выставил их на стол вместе с дораяки и чаем. Эмма, попробовав, зажмурилась от удовольствия: - Это невероятно! Что внутри? - Мясо, лук, перец, - перечислила Алиса. - Ничего особенного. - Нет, - возразила Эмма. - Не просто мясо. Там что-то ещё. Что-то тёплое. - Это душа, - сказал Николай. - Так моя жена говорила. За столом воцарилась короткая пауза. Майки, который только что собирался отправить в рот очередной пельмень, замер. Его чёрные глаза, обычно холодные и пронзительные, на мгновение стали серьёзными. - Ваша мама..., - начал он. - Она умерла, - сказал Миша. - В прошлом году. - Наша тоже, - ответил Майки тихо. - Давно. Я её почти не помню. Он положил пельмень обратно на тарелку. Эмма опустила взгляд. Повисла та особая, неловкая тишина, которая бывает, когда двое незнакомых людей вдруг обнаруживают, что разделяют одну боль. - Но вы помните, - продолжал Майки, глядя на Алису. - Вы помните свою маму. И готовите её еду. Это хорошо. Значит, она жива. - Жива, - повторила Алиса. - Где-то там. - Она коснулась ладонью груди. - Вот именно, - Майки снова взял пельмень. - Поэтому я и говорю, что это магия. Ваша мама превратилась в пельмени. - Майки!, - возмутилась Эмма. - Это не смешно! - Я не смеюсь. Я серьёзно, - он посмотрел на Николая. - Когда человек умирает, он не исчезает. Он остаётся в том, что он сделал. В том, что он любил. В том, чему он научил. Ваша жена научила вас готовить пельмени. Теперь вы учите своих детей. А они когда-нибудь научат своих. И так далее. Это и есть бессмертие. Николай долго смотрел на Майки. В его глазах читалось что-то среднее между удивлением и уважением. Этот невысокий мальчишка с пронзительными чёрными глазами и светлыми волосами, говорил вещи, которые не всегда понимали даже взрослые. - Сколько тебе лет?, - спросил он наконец. - Девять. - Ты говоришь как человек, который прожил в три раза больше. - Я много думаю, - ответил Майки. - Дедушка говорит, что это плохо. Что от мыслей устаёшь. Но я не устаю. - Это хорошо, - сказал Николай. - Это значит, что у тебя сильный дух. Майки улыбнулся, той самой улыбкой, которая была и детской, и опасной одновременно. - Я знаю. После ужина, когда дождь за окном немного стих, Эмма предложила поиграть в карты. У неё с собой оказалась колода ханафуда, традиционных японских игральных карт с изображениями цветов и животных. Николай, который никогда не играл в ханафуду, с интересом наблюдал, как дети раскладывают карты. - Это как наши «Дурак» или «Пьяница», - объяснила Алиса. - Только сложнее. - Я запомню, - сказал отец. - Как-нибудь научите. - Обязательно! Они играли больше часа. Майки, как обычно, выигрывал - но без злорадства, а с какой-то спокойной констатацией факта. Эмма, напротив, горячилась и каждый раз расстраивалась, когда проигрывала. Миша играл сосредоточенно, молча, просчитывая ходы. Алиса же просто наслаждалась процессом - тем, как карты шуршат в руках, как свет лампы отражается в их глянцевой поверхности, как за столом собираются люди, которые ещё год назад не знали друг друга, а теперь сидят и смеются. - Хороший вечер, - сказал Николай, когда игра закончилась и гости начали собираться. - Очень, - согласилась Эмма. - Мы придём ещё? - Обязательно. В любое время. - Тогда завтра?, - предложил Майки. - Завтра в додзё. А вечером сюда. - Договорились! Они ушли, оставив после себя мокрые следы в прихожей и пустую коробку из-под дораяки. Алиса смотрела, как их фигуры растворяются в дождливых сумерках, и чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которое она испытывала сегодня весь день. - Хорошие ребята, - сказал Николай, закрывая дверь. - Очень, - подтвердил Миша. - Особенно Майки. Он странный, но... крутой. - Он напоминает мне вашу маму, - сказал Николай задумчиво. - Та же способность видеть суть вещей. Та же лёгкость. И та же грусть в глазах. Алиса подумала, что отец прав. В Майки действительно было что-то мамино, не внешнее, нет, а какое-то внутреннее свечение. Словно он носил в себе огонь, который не мог потушить даже самый сильный дождь. С того воскресного дня повелось: каждый выходной в «Берёзке» собирались гости. Иногда это были Майки и Эмма, иногда Баджи, иногда Дракен с Шиничиро, иногда все разом. Николай готовил борщ и пельмени, дети помогали накрывать на стол, и ресторан, который в будние дни был местом работы, по выходным превращался в место встречи. Эти вечера стали тем, что семья Соколовых потеряла с уходом Анны, и тем, чего семье Сано не хватало с уходом их матери. Они создавали новую традицию. Новую форму жизни. Новую семью, пока ещё не названную, но уже реальную. Однажды, после особенно шумного ужина, когда Майки и Баджи устроили импровизированный спарринг прямо между столиками, а Дракен с Мишей обсуждали какую-то редкую модель карбюратора, Шиничиро отвёл Николая в сторону. - Можно вас на минутку? Они вышли на улицу. Дождь, который шёл весь день, наконец прекратился, и в разрывах облаков показались первые звёзды. Шиничиро стоял, прислонившись к стене, и курил, та самая сигарета, которую он всегда носил за ухом. В свете уличного фонаря его лицо, такое похожее на лицо младшего брата, казалось старше своих лет. Чёрные волосы, чёрные глаза, тёплая, но усталая улыбка. - Я хотел поблагодарить вас, - сказал он. - За что? - За то, что вы делаете. Для Майки. Для Эммы. Для всех нас, - он помолчал, стряхивая пепел. - Наш отец... он не очень присутствует в нашей жизни. У него бизнес, командировки. А мама умерла давно. И всё, что у нас есть, это дедушка. Но дедушка старый. А здесь, - он кивнул в сторону ресторана, - здесь Майки оживает. Вы, наверное, замечали? - Замечал, - сказал Николай. - Он всегда был... особенным. Но после смерти мамы он закрылся. Стал таким, каким вы его видите сейчас, с этой улыбкой, которая пугает больше, чем любой крик. Но с вами, с Алисой, с Мишей, он становится другим. Живым. - Дети вообще оживают, когда чувствуют, что они не одни, - сказал Николай. - Я это по своим знаю. Шиничиро кивнул. Он выглядел уставшим, в свои девятнадцать он уже нёс на себе груз ответственности за младших брата и сестру, но в его глазах теплилась благодарность. - В общем, спасибо, - повторил он. - Если вам что-то понадобится, любая помощь с рестораном, с ремонтом, с чем угодно - только скажите. Мы теперь..., - он запнулся. - Мы теперь одна семья, да? - Да, - сказал Николай. - Одна семья. Они пожали друг другу руки и вернулись в ресторан. Позже, когда все разошлись, а посуда была вымыта, Алиса стояла на кухне и заваривала чай. В ресторане было тихо. Только холодильник гудел в углу да дождь снова начинал накрапывать за окном. Миша сидел за столом и листал какой-то журнал по мотоциклам, который дал ему Дракен. Николай возился с кассой. - Пап, - позвала Алиса. - М? - Как думаешь, мама была бы рада? Николай поднял голову и посмотрел на дочь. Его взгляд был спокойным, усталым, но в нём не было той боли, которая читалась в первые месяцы после похорон. - Думаю, да, - сказал он. - Она всегда хотела, чтобы у нас был дом, полный гостей. Чтобы пахло едой. Чтобы смеялись дети, - он обвёл взглядом пустой зал. - Это оно и есть. Дом. Алиса подошла и села рядом. Миша отложил журнал и тоже подошёл. Они сидели втроём: отец и двое детей, и тишина была не гнетущей, а уютной. Той самой тишиной, которая бывает после хорошего дня. - Я люблю тебя, пап, - сказала Алиса. - И я тебя. - И я, - добавил Миша. Николай обнял обоих и прижал к себе. В последнее время он всё чаще думал, что теряет их, что они растут, отдаляются, уходят в свою жизнь. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал: они всё ещё его. Всё ещё семья. И пока они вместе, ничего не страшно. Следующая неделя выдалась насыщенной. Додзё, школа, помощь в ресторане, дни сливались в один непрерывный поток. Но Алиса заметила, что внутри этого потока появилась структура. Или скорее, ритм. Утром - тренировка. Днём - школа. Вечером - «Берёзка». И где-то между всем этим, моменты общения с друзьями, которые становились всё более важными. Майки теперь называл её «Химэ» постоянно, и это прозвище прилипло намертво. Даже Мансаку иногда называл её так, правда с иронией. «Химэ, не спи на татами», - говорил он, когда она замешкалась. «Химэ, бросок был слабым». «Химэ, ты дерёшься как бабочка, а должна как оса». Баджи по-прежнему смотрел на неё тем самым взглядом, тяжёлым, оценивающим, но теперь в нём появилось что-то новое. Любопытство. Он словно пытался понять, кто она такая. Или, может быть, решал для себя, достойна ли она быть частью того, что задумал Майки. Однажды, когда они после тренировки сидели на скамейке у входа в додзё, Баджи подошёл к ней и сел рядом. Без предисловий, без объяснений, просто сел. Его чёрные волосы, были всё ещё влажными после душа. - Ты странная, - сказал он. - Спасибо, - ответила Алиса без тени обиды. - Ты тоже. - Я знаю, - он помолчал. - Майки говорит, ты - феникс. Что это значит? - Это значит, что я не сгораю. - Совсем? - Сгораю. Но потом возрождаюсь. Баджи нахмурился. Он явно пытался осмыслить эту метафору , и не мог. - Это из-за твоей мамы? - Откуда ты знаешь? - Майки сказал. Что ваша мама умерла. И что ты поклялась стать фениксом, - он посмотрел на неё. - Красивая клятва. У меня такой нет. - А какая есть? - Никакой. Я не даю клятв. Клятвы - это обещания, которые ты не можешь сдержать. - А если можешь? - Тогда это не клятва. Это план. Алиса задумалась. В словах Баджи была своя логика, жёсткая, приземлённая, лишённая романтики. Но в ней был смысл. - А что ты планируешь?, -спросила она. - Стать сильным. Таким сильным, чтобы никто не мог обидеть меня или тех, кто мне дорог. - Это похоже на клятву. - Нет. Это просто цель, - Баджи встал и направился к выходу, но на полпути обернулся. - Кстати, твой бросок сегодня был лучше, чем вчера. Продолжай в том же духе, Химэ. И ушёл. Алиса смотрела ему вслед и думала, что Баджи, при всей его грубости, был, пожалуй, самым честным человеком, которого она встречала. Он не пытался казаться лучше, чем есть. Не пытался нравиться. Он был собой, и этого было достаточно. В тот же вечер, когда Алиса и Миша убирали со столов после закрытия «Берёзки», в ресторан зашёл Шиничиро. Он был один, без Майки и Эммы, и выглядел задумчивым. Его чёрные волосы были в лёгком беспорядке, а тёплые, усталые глаза смотрели куда-то вдаль. - Не помешал?, - спросил он, заглядывая в дверь. - Заходи, - сказал Николай, который как раз заканчивал с кассой. - Чаю? - С удовольствием. Они сели за столик в углу. Николай принёс чайник и две чашки. Шиничиро, обхватив чашку ладонями, долго молчал, глядя в тёмную жидкость. - Что-то случилось?, - спросил Николай. - Нет. Просто..., - Шиничиро вздохнул. - Я хотел спросить у вас совета. - У меня? - Да. Вы - отец. У вас двое детей. Вы их растите один. А я... я пытаюсь заменить отца Майки и Эмме, но у меня не очень получается. Николай отставил чашку и посмотрел на Шиничиро с интересом. - Почему ты так думаешь? - Потому что Майки меня не слушает. Эмма слушает, а Майки нет. Он делает вид, что слушает, но на самом деле живёт по своим правилам. И я боюсь, что однажды эти правила приведут его к беде. - Майки особенный ребёнок, -сказал Николай. - Ты и сам это знаешь. - Знаю. Поэтому и боюсь. Николай помолчал. Он думал о том, что Шиничиро, по сути, ещё сам ребёнок. Девятнадцать лет, это возраст, когда ты только начинаешь жить, а он уже тянет на себе ответственность за младших. - Знаешь, что я понял за последний год?, - сказал он наконец. - Дети не слушают родителей. Они на них смотрят. И делают то же, что видят. - То есть... - Будь примером. Не пытайся контролировать Майки. Просто покажи ему, каким должен быть мужчина. Старший брат. Лидер. Он смотрит на тебя, и учится. Даже если ты этого не замечаешь. Шиничиро задумался. - Вы правы, - сказал он. - Я всё время пытаюсь его воспитывать. Может, надо просто... быть рядом? - Именно. Быть рядом - это самое важное. Мои дети не всегда меня слушаются. Но они знают: что бы ни случилось, я здесь. И этого достаточно. Шиничиро кивнул. В его глазах читалось облегчение, то самое, которое приходит, когда находишь простой ответ на сложный вопрос. - Спасибо, - сказал он. - Вы хороший отец. - Я стараюсь. Как и ты. Они допили чай, и Шиничиро ушёл, пообещав завтра заглянуть в «Берёзку» с Майки и Эммой. Николай смотрел ему вслед и думал о том, что семья - это не всегда кровь. Иногда это выбор. И Шиничиро, сам того не зная, уже выбрал его семью своей. Следующие несколько недель прошли в том же ритме: тренировки, школа, ресторан, вечерние посиделки. Постепенно круг общения расширялся. В додзё стали появляться новые лица, Майки как и обещал, начал собирать вокруг себя будущих членов Тосвы. Первым пришёл Пах-чин здоровяк с добрыми глазами, который говорил мало, но дрался мощно. Его крупная фигура и неизменная бандана стали привычной частью пейзажа. Потом Пэян, его друг, шумный и неуклюжий, но преданный до мозга костей. Он вечно спотыкался о собственные ноги, но в бою преображался. Потом близнецы Кавата, Нахоя и Соя, которые с первого взгляда прониклись симпатией к Алисе и тут же объявили её своей «русской сестрой». - У меня теперь есть русская сестра!, - заявил Нахоя, и его глаза сияли. - У меня тоже!, - добавил Соя. - Мы будем её защищать!, -хором закончили они. Алиса смеялась, глядя на них, а Майки, стоя в стороне, улыбался той самой улыбкой, которая означала: всё идёт по плану. Миша и Дракен, в свою очередь, практически поселились в «S.S. MOTORS». Шиничиро, глядя на них, качал головой и говорил, что если так пойдёт дальше, то он останется без работы, эти двое всё делают за него. Но в его голосе слышалась не досада, а удовлетворение. Ему нравилось, что мастерская ожила. И где-то в центре всего этого была «Берёзка» - ресторан, который из обычного заведения превратился в штаб-квартиру. Здесь собирались после тренировок. Здесь обсуждали планы. Здесь мирились после ссор. Здесь Николай, стоя у плиты, наблюдал за всем этим и думал о том, что Анна была бы счастлива. Однажды, когда Алиса помогала отцу закрывать ресторан, она спросила: - Пап, ты не жалеешь? - О чём? - О том, что мы переехали. Что открыли «Берёзку». Что в нашей жизни столько людей. Николай вытер руки полотенцем и задумался. - Знаешь, - сказал он наконец, - когда умерла мама, я думал, что моя жизнь кончена. Что остались только вы и долг. Что я должен вырастить вас, поставить на ноги, а там, будь что будет. Но теперь..., - он обвёл взглядом пустой зал, в котором ещё витал запах борща и пельменей. - Теперь я понимаю, что жизнь продолжается. И она не хуже. Просто другая. - А мама? - Мама всегда будет со мной. С нами, - он коснулся ладонью груди. - Но это не значит, что надо перестать жить. Надо жить так, чтобы она, глядя на нас оттуда, улыбалась. Алиса подошла и обняла его. Он был тёплым и пах борщом, как всегда. - Она улыбается, - сказала она. - Я знаю.