Три сломанных ребра

Глава 1

«Фрейя»

      — Милая, спускайся скорее! — Мягкий женский голос отголоском доносится с первого этажа вперемешку со стуком посуды, предвечерней суеты и спешки всех тех, кто помогал моей матери устроить сегодняшний вечер для особенных гостей отца, которых следовало встретить со всей роскошью и гостеприимством.       — Сейчас! Подожди немного! — кричу ей в ответ, забегая в свою комнату и двери прикрывая наспех, и всё равно остаётся маленькая щель. Чёрт, я не успеваю.       Отец заранее сообщил, что именно этим вечером к нам приедут его давние, по всей видимости, очень близкие знакомые, поэтому стоило подготовиться настолько идеально, насколько это возможно. Но со всеми школьными проектами я попросту не успеваю участвовать в нашей активной семейной жизни, оттого и торчу целыми днями в школе, оставаясь на продлёнку, лишь бы поскорее закончить композицию для выставки, которая должна была пройти на следующей неделе.       Её устраивали раз в году, и все предыдущие разы у меня не было возможности в них участвовать — то вместе с семьёй мы уезжали куда-то на отдых, то надо было присутствовать вежливости ради на очередном дурацком банкете, устроенном ближайшими соседями, то какая-нибудь ещё причина всплывала прямо в канун этой чёртовой выставки. Мне очень хотелось хотя бы глазком увидеть её организацию, узнать, как подготовились другие классы, и что покажут остальные ребята из школы.       Испачканные в краске кисти с палитрой летят на грязный стол, на котором не было ни единого чистого местечка, куда бы не попала капля акварели или ещё чего, что легко впитывалось в светлую древесину. Тороплюсь, забегая в ванную и, пытаясь отмыть свои ладони, намыливаю их настолько тщательно, будто бы готовлюсь к какой-нибудь чёртовой операции, а не к простому приходу гостей. Нервно поглядываю на настенные часы, отмечая, сколько минут у меня было в запасе, наспех вытираюсь полотенцем и быстрым шагом направляюсь к шкафу, распахиваю его и почти что сразу глубоко вздыхаю. Ну и что мне надеть?       Мой взгляд мечется по светло-кремовой комнате, словно бы пытаясь заразиться тем же весёлым настроением, какое всегда преследовало меня, стоит мне даже на пару мгновений остаться в своей спальне наедине, без посторонних глаз и в успокаивающей тишине. Светлые, нежные оттенки наталкивают меня на мысль приодеться легко, просто и со вкусом. И кремовое платье всегда красиво смотрится с моей светлой макушкой, разбавляя контраст и подчёркивая фигуру. Уже перед зеркалом невольно улыбаюсь самой себе, лишь бы избавиться от лёгкого чувства мандража, и перед выходом мажу на обсушенные губы гигиеническую помаду. Моя любимая — персиковая. Открываю наспех балконные двери и выбегаю из комнаты, в этот раз точно плотно закрыв двери.       В центре лестничного пролёта стояли отец и мой брат, старше меня на три года. Честно говоря, каждый раз, видя, как папа обращается с Тео, мне всегда становилось его жаль. Он всегда отчитывал Тео за любые проступки и вообще за каждое неуместное, на его взгляд, действие. Отец буквально злился и бесился от одного его вида, ругаясь так, будто мой брат изуродовал и убил человека. Он мог отругать за внешний вид, косой взгляд, или то, что брат в целом не любил смотреть кому-либо в глаза, даже нам, своей семье; папа кричал на него даже за то, какой походкой ходил Тео — с прижатыми к себе ладонями и вечно скрещёнными пальцами. Этим он напоминал мне учёного, погружённого в вечные раздумья о чём-то очень важном, но нашему отцу было всё равно, о чём тот думал. И даже сейчас они ругались.       — Ублюдок, мать твою, что с твоей чёртовой рубашкой? — Отцовские пальцы вцепились в ворот рубашки, скрюченным жестом натягивая ткань и вынуждая встать на цыпочки. — Почему она мятая? Тебя что, не учили правильно складывать вещи в шкафу или ты совсем тупой, что не можешь сделать даже это? — Он буквально злится, кричит ему в лицо, сильно сжимая челюсти и говоря сквозь сжатые зубы. Казалось, что они скрипели и вот-вот сломаются.       Папа пугал меня в таком состоянии. Я редко видела, чтобы он злился на кого-то, кроме своего сына, обращаясь с ним как с каким-то дерьмом. Я невольно вцепилась пальцами в перила, чувствуя прошедший по ногам холодок. А Тео молчит, как и всегда, он всегда молчал и ничего не говорил в ответ. Я вообще редко слышала, чтобы Тео разговаривал, в детстве мне и вовсе казалось, что он был немым, потому что вечно мычал в ответ на вопросы и неловко отводил взгляд, не желая вступать в диалог.       Как и сейчас — брат смотрит куда-то вниз, себе под ноги, пока отец трясёт его, пытаясь добиться внятного ответа. С кухни доносится стук тарелок и вскоре он прекращается, сменяясь на лёгкие и быстрые шаги, и на этаже появляется мама. Она одета в красивое обтягивающее чёрное платье, а её кудри волос, доходящие до лопаток, аккуратно уложены и мягко извиваются на конце.       — Эз, дорогой… — Она пытается осторожно отвлечь разозлённого отца. Он резко поворачивает голову, как в фильмах ужасов, и смотрит на неё, не отпуская Тео. — Отстань от него. Скоро ведь придут твои друзья, будет не очень красиво, если они увидят эту сцену.       — Какую ещё сцену, Афина? — Он отпускает Тео, слегка щурит глаза и спускается ниже на несколько ступенек, смотря на маму сверху вниз.       Впрочем, он всегда так смотрел на нас. Не потому что был высокомерным, а потому что был самым высоким в нашей семье.       — Думаешь, они меня осудят за то, что я пытаюсь воспитать сына? — Его голос меняется так быстро, что я не успеваю сморгнуть недавнее напряжение от увиденной ссоры, папа говорит спокойно и медленно, шумно выдыхая носом. — Хотя знаешь, да, ты права. Поздно что-то менять в его дерьмовом состоянии. — По тону слышу, как папа улыбается.       Мне всегда нравилась его улыбка, но не в такие моменты. Он становился словно бы другим человеком, при виде которого хочется бежать сломя голову.       — И, кстати, Эзэлстан, а не «Эз». Я же просил, — поправляет, окидывая её взглядом.       Сгибаю колени, чуть опускаясь, и заглядываю в щель лестничного пролёта, через который можно заглянуть на первый этаж, и разделяющийся буквально полом второго этажа и частью перил. Мама неловко улыбается, смотря на папу, и мнёт пальцы так, как это обычно делает Тео. Она поднимается на несколько ступенек, обхватывает пальцами в неполный оборот запястье мужчины и притягивает его к себе, что-то тихо шепча. А он в ответ только громко хмыкает, наклоняется и оставляет лёгкий поцелуй на женском лбу, слегка сминая мякотью пальцев очертания её лица.       — Тео, иди наверх и не вздумай выходить из своей чёртовой комнаты до конца вечера. — Отец медленно оборачивается в его сторону и буквально прожигает его взглядом, полным какой-то вселенской ненависти.       Тео лишь едва заметно кивает и, ничего не говоря, поднимается по ступенькам наверх. Я до ужаса хочу обнять его, но лишь растерянно смотрю ему вслед, зная, как же он ненавидел прикосновения к себе, поэтому мне оставалось только сопереживать ему и мысленно быть с ним рядом.       — И да, милая, перестань там стоять. — Я чувствую, как в глотке резко пересыхает, и со страхом опускаю взгляд, сталкиваясь с глазами отца. Он не прерывает зрительный контакт и его губы растягиваются в слабой улыбке. — Спускайся уже.       Не могу. Господи, нет, мне так до ужаса страшно осознавать, насколько мой отец был странным человеком, таким… противоестественным и непонятным. Он как чёртов космос — многогранный и совершенно неизведанный. Таинственный и неразгаданный. Буквально пару минут назад он готов был убить своего сына, а сейчас смотрел на меня взглядом, полным нежности и отцовской любви. Нервно выдыхаю, пытаясь приободриться и спускаюсь наконец вниз, медленно и неспешно, едва ли преодолевая тяжесть в онемевших конечностях.       — Платье просто прелесть. Тебе очень идёт. — Я останавливаюсь напротив него, буквально на ступеньку выше, но оказываюсь прямо на одном с ним уровне. Мне так тревожно, не могу даже объяснить, что за чувство тлеет внутри меня, зная, что он никогда не причинит мне боли.       Он всегда меня любил — он был хорошим отцом, по крайней мере, для меня. Помню его лицо с самого детства, потому что нянчился со мной только папа. Я помню, как мама рассказывала, что он вскакивал среди ночи, стоило мне лишь захныкать, и бежал в мою спальню сломя голову, а после успокаивал и ещё долго следил за мной, даже когда я усну, чтобы убедиться, что со мной всё было хорошо — папа настолько переживал за моё состояние, что не отставал от меня ни на минуту. Мне и доставалось на праздники больше подарков от него, и возил он меня в школу вплоть до старших классов, пока я сама не настояла на том, что мне всё же стоит начать самостоятельно добираться туда, потому что одноклассники меня попросту засмеют.       А вот с Тео он так не возился, мама говорила, что он любил своего сына, наверное, в первые годы его жизни, пока не стало ясно одно — что-то с Тео было не так. После многочисленных походов по врачам и, в конце концов, узнав диагноз, он попросту охладел к нему. Вся забота лежала на маме, и ей было очень сложно, потому что Тео в детстве был проблемным — часто срывался на всех окружающих, истерил по несколько часов, плакал и кричал, ломая всё вокруг. Сейчас он стал спокойнее, но, может быть, из-за этого всего папа и не хотел с ним больше заниматься. Не знаю… Как-то сложно всё это, наверное, будь у меня ребёнок таким, то я бы его несомненно любила, ведь малыш не может быть виноват в том, что просто таким родился. Но моему отцу было на это плевать.       — Всё хорошо, котёнок? — Он заглядывает в моё лицо, и я спешу поднять взгляд.       Вижу в глазах напротив вселенскую любовь, нежность, некую гордость. Он всегда говорил, что я — лучшее, что ему удалось сделать в своей жизни. Мы были как две капли воды. Светлые макушки не отличались ни на один оттенок, а цвет полупрозрачных орбит мне довелось унаследовать именно его, но в обратном порядке. Его правый глаз был карего цвета, как благородный янтарь, а левый голубого, как чистое майское небо без единого облачка. А у меня всё было с точностью до наоборот, но Эзэлстан всё равно находил в этом особенность, считая, что генами я пошла исключительно по его родственной линии, что бы это ни значило.       — Да, пап, всё хорошо. — Я пытаюсь улыбнуться ему. — Просто очень волнуюсь. Вдруг мы не понравимся твоим друзьям?       — Ну-ну, мы ведь не на каком-нибудь аукционе, чтобы понравиться паре кретинов. — Он смеётся беззлобно и оставляет лёгкий поцелуй на моём лбу, смыкая после губы в тонкую полоску и улыбаясь мне столь нежно, что недавнее паршивое чувство постепенно исчезает, канув в бездну небытия. — Всё пройдёт хорошо, не переживай напрасно.       — Поможешь расставить приборы, милая? — В напряжённый разговор, казавшийся таковым не только мне, встревает мать и мягко мне улыбается.       Киваю робко и спускаюсь вниз. Эзэлстан только посмотрел мне вслед и ласково улыбнулся, стоило мне обернуться на него, легко качнув головой, как бы поддерживая, говоря без слов «иди».       Сегодня в доме было шумно, потому что помимо нас присутствовал обслуживающий персонал, который Афина приглашала исключительно на важные мероприятия, ведь больше всего на свете ей нравилось хлопотать по дому и радовать своих близких, готовя что-то вкусное каждый день. Не могу представить себе ни дня без её фирменного завтрака — у неё просто отлично получались оладьи по рецепту её матери, моей бабушки, только жаль, что я её никогда и не видела, мне довелось познакомиться лишь с родителями моего отца. Они тоже были странными.       Наверное, так можно было назвать и мою семью. Ведь лишь на первый взгляд мы казались идеальными — никогда ни в чём себе не отказывающие, живущие в роскоши люди, с прибыльным семейным бизнесом и безупречной репутацией. За исключением только детских истерик Тео, но сейчас мой брат гораздо спокойнее, да и в целом, в далёкой юности он казался мне спокойным, нормальным.       Всегда плотно закрытые шторы в просторной гостиной были открыты нараспашку, как и ведущие на задний двор стеклянные двери, впуская внутрь тёплые весенние лучи солнца, приятно и едва ощутимо согревая комнату, и этот свежий ветерочек, от которого шторы слегка колышутся, словно листья на деревьях. Но здесь никто трапезничать не будет, ведь для этого у нас есть отдельная столовая комната, большая и просторная.       Прислуга нервно, но чётко действует по указаниям Афины, расставляя приборы в нужном порядке, как того требовали все правила этикета, и я помогала в этом в том числе, ведь мама всегда говорила, что мне надо выучить все эти правила вплоть до самого последнего. Как раскладывать ложки, вилки, расставлять тарелки, какая из них использовалась для основного блюда, а чем надо было съесть лёгкий овощной салат вприкуску, как не перепутать обычные и декоративные бокалы.       Правил было настолько много, что всё и не упомнишь, но мне, как человеку из «общества», тем более как девушке, в будущем женщине, непременно нужно вызубрить всё до мельчайших деталей, лишь бы через годы не опозориться перед гостями, устраивая какой-нибудь очередной нудный банкет, на котором все попросту едят, напиваются, накуриваются и сплетничают о людях менее важных, не столь значительных по статусу, чем все присутствующие под одним потолком.       Мама одёргивает мою руку, заметив неправильно расположенные по порядку ложки, шикает тихо что-то нечленораздельное и зовёт прислугу, которая исправит мою ошибку. Но я на неё не злилась, правда, моя мама, в самом деле, очень хорошая — она чуткая, нежная и неравнодушная до чужих бед женщина, ведь за свою жизнь я не припомню, чтобы она повышала на нас голос, била или ограничивала в чём-то.       Даже Тео не довелось разорвать хрупкую нить её самообладания, наоборот, Афина терпеливо дожидалась, пока тот наорётся вдоволь и после принималась успокаивать, по-своему, как обычно бывает с материнским инстинктом. Наверное, поэтому Тео так близок с матерью, а я — с отцом. Ведь Тео не был на нас похож, ему повезло перенять мамины гены, вплоть до цвета волос и глаз, потому он тоже был зеленоглазым шатеном.       Губы мои лишь дёргаются в неловкой полуулыбке, и я спешу выйти из столовой, чтобы не мешаться под ногами, и, тем более, не портить важный вечер. Мне до ужаса хочется вернуться в комнату, забрать кисти с палитрой и вновь спрятаться в папиной комнате, не в кабинете, заполненным до самого потолка непонятными мне бумажками, а в его просторной студии, где отец часто засиживался допоздна, куря и писав очередной портрет никогда не существовавшего человека.       Они буквально рождаются в его голове, переполненной безумными идеями, сравнимыми с простором космоса, ведь каждый раз, разглядывая внимательно эти картины, моё дыхание напрочь перекрывалось, настолько они завораживали своим видом и природным мастерством, проводя линии плавные, изгибающиеся, в половину оборотов каждого мазка.       Я всегда хотела писать портреты, но мне подобного мастерства никогда не достичь, ведь даже простые линии даются с невероятным трудом, а руки предательски немеют, в мандраже сжимая кисть настолько крепко, что многие из них пришлось давным-давно выбросить, заменив их на новые, более прочные и дорогие.       В детстве мне нравилось находиться часами в просторной светлой студии, папа всегда открывал нараспашку высокие окна, занимающие целую стену и выходящие на задний дворик, откуда можно попасть в наш семейный сад, весь усеянный лепестками ярко пахнущих цветов. И даже когда у отца наступал момент «творческого процветания», то он не выгонял меня, а наоборот, притягивал ближе, усаживая рядом с мольбертом где-то поблизости, разрешая мне следить за процессом, словно я была важной персоной и гостьей, чья оценка непременно важна.       У нас с ним особенная связь. Понимаешь?       Через несколько часов гости наконец прибыли. Эзэлстан встречал их на крыльце, а мы с мамой дожидались внутри, прямо у входа, терпеливо наблюдая сквозь маленькие тонкие окошки по обе стороны от входной двери, как гости тепло здоровались с моим отцом, ненавязчиво улыбались и обменивались рукопожатиями. Он проводит их внутрь, и мама приветствует их следом, только после решаюсь и я.       На самом деле, гостей было не столько много, сколько они привели за собой ещё людей. Жён или, наверное, даже любовниц. Кто был одет поскромнее, но изысканно, со вкусом, в идеально выглаженные платья, с уложенными причёсками и лёгким, ненавязчивым макияжем, лишь подчёркивающим очертания лиц, и драгоценными камнями там, где только их можно себе представить — кольца, ожерелья, золотые браслеты, серьги. А некоторые гостьи нарядились так, что вход им открыт в элитные бар-клубы с соответствующим контингентом. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.       Эзэлстан проводит гостей в гостиную, попутно шепнув прислуге, чтобы те подали аперитив. Афина ненавязчиво-медлительным шагом присоединяется к остальным женщинам, мило улыбаясь каждой и обсуждая с ними бытовые дела. Как сказать — кто с кем спит, где последний раз бывали на уик-энде, когда начнётся новая волна моды, чтобы поскорее закупиться новинками. О чём же ещё они могли все думать?       Я остаюсь стоять под аркой, разделяющей прихожую и гостиную комнаты. В целом, мне довелось поприветствовать всех их, так что я вполне себе могла убежать наверх, лишь бы продолжить проект, ведь школьная ярмарка наступит очень скоро, а я до ужаса боялась не успеть закончить начатое. Стоило мне только развернуться вполоборота на низких каблуках туфель, как почти что мгновенно замираю, затаив дыхание, и взглядом столкнувшись с мужчиной напротив себя. Я задираю голову и боязливо поднимаю на него глаза.       Он внимательно смотрит на меня, словно бы изучая, как какую-то диковинку, но спустя несколько мгновений его треснувшие губы дрогнули в мягкой улыбке. И раздался нежный, немного хриплый и томный голос, полный вселенского спокойствия, безмятежности и праздности:       — Не могу поверить, что это ты. — Он заражает своей сдержанностью, и это чувство постепенно, маленькими рывками, тушит беспокойство изнутри, так и пытающееся зажечься в пожар.       — Простите, но я вас не помню… сэр. — Собственный голос кажется приглушённым, прерывающимся, как в ветреную погоду, и даже про обращение я вспоминаю не сразу, спустя только пару мгновений.       — Ну конечно. — Он шире улыбается, и дотрагивается мякотью тонких пальцев до выбившихся локонов светлых волос, слегка приглаживая и заправляя прядь за ухо. Чувствую, как подступает к щекам алый огонёк, мягко огибающий уши, и ложась ровным слоем румянца на кожу. — В последний раз я бывал у вас в гостях, когда тебе не было и двух лет.       Чёрт, чёрт, я не могу вспомнить ни его лица, ни тем более имени. Я внимательно, несмотря на смущение и желание спрятаться куда подальше, оглядываю очертания его лица, проводя взглядом по каждой линии, попутно пытаясь реанимировать свою память.       Эзэлстан никогда не рассказывал мне о нём, не показывал фотографий, да и вообще, не делился тем, с кем и где проводит своё свободное от работы и семьи время. И Афина ни разу не пыталась его контролировать, потому что, я думаю, у неё не было поводов для ревности — о своём отсутствии он предупреждал и никогда не возвращался с чужим женским запахом, остатком помады на губах или какой-нибудь ещё деталью, которая могла выдать его измену.       Я заглядываю в глаза напротив и удивляюсь тому, как они переливаются в голубых оттенках, сверкают в праздной игривости и блестят от странного азарта. В нём будто присутствовали две грани, совершенно непохожие друг на друга, и они менялись с каждым актом спокойного, равномерного дыхания. Меня завораживал этот тёмно-голубой мрак в его взгляде, как на манер непроглядной толщи океана, постепенно и мягко сменяющийся на нечто более яркое, сияющее.       Я не могу оторвать взгляд от его глаз, но вынуждаю себя подняться выше, ведь он смотрит на меня так пристально и внимательно, дожидаясь, кажется, хоть какой-нибудь моей реакции, ответа, единственного слова, указывающего на все признаки жизни. Удаётся немного отвлечься, пока разглядываю аккуратно уложенные тёмно-коричневые волосы.       Губы слегка приоткрываю и пытаюсь выдавить из себя хотя бы слово, но оно предательски застревает где-то в глотке, что за одно мгновение напрочь пересыхает.       Мужчина замечает мою нерасторопность и, продолжая мягко улыбаться, всё же дополняет, разгоняя повисшее неловкое молчание:       — Знаешь, в детстве у тебя глаза были немного другого оттенка. — Не понимаю, к чему он клонит, но я рефлекторно качаю головой, едва заметно, почти не двигаясь с места. — Приятно видеть, какие чудеса совершают человеческие гены, окрашивая то, что по праву рождения выглядело совершенно иначе.       — Что вы имеете в виду? — буквально выдавливаю из себя, и мне становится ужасно неловко от того, что я так глупо теряюсь в словах, стоит смущению взять надо мной вверх.       — Не бери в голову, просто пытаюсь отвлечь тебя, малышка. — Он тихо усмехается и голову склоняет немного в бок, не переставая меня разглядывать.       Я буквально хочу провалиться сквозь землю от его пристального, изучающего взгляда. Но от неловкости могу только прижать к себе ладони, переминая между собой пальцы и не находя слов, чтобы вежливо и максимально осторожно отвязаться от мужчины.       — Ты в самом деле меня не помнишь? Отец никогда обо мне не рассказывал? — Вопросы должны звучать с искренним удивлением, но в его голосе нет ни намёка на это.       — Нет, сэр. — Наконец, вспоминаю про обращение. Снова. — Я сегодня впервые увидела всех вас.       Мужчина морщится и отмахивается. Замечает вежливое обращение к себе только на второй раз, что очень странно, но у меня нет времени об этом думать.       — Я не настолько старый, чтобы обращаться ко мне так, — протягивает шутливо и забавно щурит глаза. — К тому же у единственной дочери моего близкого друга должны быть поблажки.       Он отнимает холодные пальцы, его рука касается моей, прижатой к груди, и я вздрагиваю от такого близкого контакта, а мужчина всё равно бесцеремонно обхватывает мою ладонь и вынуждает её вытянуть, едва ощутимо, мягко касаясь губами бархатной кожи, оставляя невесомый поцелуй.       — Можно просто Люциан. — Он не перестаёт играючи улыбаться и наконец отпускает мою ладонь, которую я тут же прижимаю обратно к груди, испуганно смотрю на мужчину и дышу чаще обычного, теряя, кажется, голову. — Ещё увидимся, Фрейя.       Люциан напоследок подмигивает и спокойно, как ни в чём не бывало, проходит мимо меня, заходя в гостиную и направляясь к остальным гостям. Я растерянно, как потерянный ребёнок, оборачиваюсь вслед ему, всё ещё чётко ощущая горячее касание его губ.       Кто он, чёрт возьми, такой? И почему после разговора с ним у меня до безумия кружится голова и сердце бьётся так, что вот-вот выпрыгнет из костяного ларца?