Три сломанных ребра

Глава 8

«Фрейя»

      Незадолго до этого, после того, как мы благополучно вернулись домой, отец со всей своей серьёзностью строго-настрого сказал мне:       — Не общайся с Люцианом. Ваше общение до добра не доведёт.       Тогда я лишь робко кивнула и убежала в свою комнату, но стоило дверям захлопнуться позади моей спины, как меня охватил гнев. Неконтролируемая ярость вскипела в кровяном русле, закипая и медленно выпуская невидимый дым — который на деле перевоплотился в остатки уже сломанного небольшого мольберта.       Он с грохотом рухнул буквально за секунды, стоило мне только схватиться за него и с силой ударить об пол. Старый, ни в чём не повинный мольберт, давным-давно испачканный в многочисленных красках акварели и гуаши даже не пискнул — только тихо треснул и образовал на своей деревянной поверхности глубокие шрамы, как от ножа по коже.       Как меня всё достало! Все отцовские ограничения чувствовались подобно тяжёлым кандалам на ногах, ограничивающие и не позволяющие вылететь птичкой из полуоткрытого окна. Туда, вперёд, ввысь — прямиком в чистое небо без единого облачка.       Ещё с полчаса я просидела в ванной, неохотно смывая с себя мягкой губкой остатки чужих прикосновений, вспоминая которые невольно вздрагиваю и лёгкая улыбка касается моих губ. А когда я опустилась на постель, придерживая замотанное на голове полотенце, телефон на прикроватной тумбочке тихо пискнул, уведомляя о новом сообщении. Развернулась боком, ложась на живот, и, несмотря на внезапную усталость по всему телу, я дотягиваюсь до телефона и открываю сообщения.       Даже не требуется читать содержимое — я знала, кто это был, потому почти что сразу сохраняю номер, подписывая по имени.       Но сокращаю — Люц, а не Люциан.       Коротко улыбаюсь своей маленькой шалости — мне хотелось прочувствовать маленькую власть. Отец никогда не позволял сокращать своё имя, по крайней мере, я так думала до недавних пор. Но я сделала это с его близким другом.       Думала, что мы будем недолго переписываться, но стоило мне лишь моргнуть ненадолго, как замечаю, что за окном уже постепенно разливался тёплый солнечный свет, проникая в комнату сквозь не до конца зашторенные окна. Мы проболтали всю ночь, а я этого даже и не заметила. Люциан был таким лёгким в общении. Мы обсуждали всякую мелочь и ерунду — он побольше рассказал о себе, о своей работе, даже поделился некоторыми случаями из психиатрической клиники.       Напоследок я отправляю ему сообщение, что побегу собираться в школу. Последние дни перед весенними каникулами всегда простые, мы почти не учимся и веселимся с ребятами, а учителя лишь качают головами и улыбаются нашим подростковым проказам. Потому недавно и проводилась ярмарка — она разгружала наши мысли и позволяла набраться сил на будущие семестры, по крайней мере, так из раза в раз высказывался директор школы.       Но не успела я подняться с нагретой постели, как телефон завибрировал в преддверии чужого звонка. Я почти что сразу поднимаю трубку и прикладываю к уху, прежде убрав выбившийся локон светлых волос за ухо.       — Не мог дождаться, когда наступит утро, чтобы тебе позвонить. — Сквозь слова я чувствую его улыбку.       — Вы могли бы позвонить мне и ночью. Всё равно ведь не спали. — Я говорю вполголоса, чтобы никого не разбудить в доме.       — Мало ли. Вдруг твой отец против нашего знакомства.       Я промолчала и решила не говорить, что Эзэлстан всё же против. Решила не говорить и о его запрете нашего общения.       Вместо этого я лишь отвечаю:       — Ну и какая разница? Мне ведь нравится проводить с вами время, это главное. — Я разворачиваюсь, не отнимая телефона от уха, и переворачиваюсь на спину.       — Во сколько заканчиваются твои занятия? — Люциан аккуратно переводит тему.       — После обеда. А что такое, что-то случилось?       — Нет, — следует лаконичный ответ. Короткая пауза и продолжение: — Как ты смотришь на то, чтобы я заехал за тобой после занятий, и мы где-нибудь прогуляемся?       В черепной коробке тут же вспыхивают вчерашние воспоминания банкета. Мы точно так же решили прогуляться, а потом он всем своим весом придавливал меня к капоту машины. Дрожь пробежала по всему телу и во рту резко пересохло. Я нервно облизнула губы, чувствуя, как мелкие молнии возбуждения сомкнулись в одной-единственной точке внизу. Чёрт.       — Да… конечно… Ну то есть, я буду не против! Хорошо, — отвечаю нервно и это не остаётся незамеченным.       — Вспомнила вчерашний вечер? — Стоило мне на секунду задуматься, как Люциан с такой лёгкостью проникал в мои мысли, как ответ пришёл на ум сам по себе.       Конечно, он же психиатр. Кому, если не ему, заметны изменения в чужом поведении.       Я не ответила, а он не унимался:       — Прежде чем ты пойдёшь чистить зубы, давай кое-что по-быстрому сделаем? — Его голос вдруг смягчается и становится на тон ниже. Это ещё сильнее возбуждает меня.       Я невольно скрещиваю колени, сжимаюсь изнутри. Точка кипения медленно нагревается, и мне хочется завилять бёдрами, но я сдерживаю этот порыв внутри себя.       — Что вы хотите попробовать?       — Просто слушай и выполняй всё, что я скажу. — Он замолкает на несколько мгновений. — Закрой глаза.       Я почти что сразу же выполняю его просьбу без промедления. Его голос мягкий и обволакивает всё моё тело, мне казалось, что Люциан находился здесь, рядом со мной, в моей постели и прямо сейчас нависал надо мной. Ладонь плавным жестом гладит мою кожу, я едва вздрагиваю, представляя его прикосновения — она неторопливо спускается ниже, оглаживая кожный покров и слегка надавливая.       Касания искрятся и тело поддаётся соблазну, этому горячему чувству, разлившемуся постепенно остывающим воском. Пальцы поддевают ткань трусиков, невесомо касаются подушечками лобка.       — А теперь расслабься: разведи для меня ноги и покажи, как ты себя трогаешь.       Веки слабо дрожат. Щёки краснеют с моментом осознания происходящего, я до сих пор не верю в то, что мы занимаемся таким развратом через телефонный звонок, но я буквально не могу остановиться.       Пальцы под натиском разливного голоса послушно ласкают сокровенное место, раздвигая половые губы и раз за разом касаясь слегка набухшего от возбуждения клитора.       Люциан словно бы передо мной. Он внимательно смотрит за процессом, готовый в любой момент перехватить инициативу. Дыхание учащается и костяной ларец вздымается всё быстрее. В постепенно нарастающий такт пальцев, я вся сжимаюсь, острые коленки неумолимо дрожат, как и всё моё тело. Я рефлекторно выгибаюсь в пояснице; пальцы сильнее сжимают телефон — по ту сторону слышится спокойное равномерное дыхание.       От мимолётного осознания того, что доктор Эллсворт управлял всем процессом и внимал каждому моему вдоху, я возбудилась только сильнее.       — Я…       А он, уловив момент, сладко произносит, и его слова разносятся в черепной коробке как в тумане:       — Кончи для меня. Давай же.       Быстрее, быстрее.       — Чтобы никто не услышал. Никто, кроме меня.       Губы отчаянно смыкаются в полоску. Я попеременно дышу: задерживаю вдох и лишь спустя мгновения тяжело выдыхаю, не двигаясь и не позволяя лишним мыслям испортить кульминацию.       Ещё один повторяющийся жест пальцев — и я сквозь сомкнутые губы приглушённо застонала, выгибаясь и дрожа всем телом.       Я кончаю с резким чувством провала сквозь горячо нагретую постель. Пальцы разжимаются и телефон скользит куда-то под плечо, но тело не переставая неконтролируемо дрожит, а сквозь плотно сжатые веки зажигаются яркие точки далёких звёзд — они приносят мне удовольствие одним только своим появлением.       Выдыхаю на последнем полустоне кульминации. Поначалу не обращаю внимания на постепенно нагревающуюся точку на плече и растерянным взглядом оглядываю постель, только после вынимаю наполовину погружённый под тело телефон и прикладываю к уху. В этот раз выбившийся светлый локон мне не мешает — организм заметно расслабился, и я не чувствую лёгкого привычного раздражения, когда волосы щекочут кожу.       — Понравилось? — Он улыбается, судя по голосу, и я улыбаюсь в ответ.       — Спасибо большое. — Выдыхаю и вытягиваюсь. Разглядываю собственные мокрые пальцы, наблюдаю за тем, как тянется тонкая нитка возбуждения между подушечками. Это он меня довёл до оргазма. — Спасибо, Люц.       И намеренно повторяю благодарность дважды, выделяя коротко обозначенное имя. Замираю в предвкушении ответа.       — Не за что. — Он не выказывает ничего против того, что я так к нему обратилась. Меня это так радует, просто словами не передать. Сейчас для меня это очень важно. — Тогда до скорой встречи. Более не смею тебя задерживать.       Я прощаюсь с ним с тяжестью на сердце. Хотелось растянуть разговор с ним хотя бы ещё на чуточку подольше. Но мысли о предстоящей встрече вызывали взбудораживающий трепет в костяном ларце — и являлись для меня некой опорой, надеждой на то, что остаток утра и время в четырёх школьных стенах пройдёт быстрее, чем то обычно случается.       Так и произошло. От нетерпения стрелки часов неустанно тикали, оповещая о скорой встрече. Я только и делала, что дёргалась за школьной партой, отсчитывая каждую секунду. И стоило звонку прозвенеть среди коридоров, как я тем же мгновением вскочила на ноги, по-быстрому положила принадлежности в рюкзак и вместе с ним выбежала из кабинета, наспех прощаясь с ребятами.       Доктор Эллсворт встретил меня у ворот школьного здания. Он курил, облокотившись бёдрами о машину, стряхивал пепел и, кажется, выглядывал меня из толпы остальных учащихся. Его взгляд медленным оборотом разглядывал каждого выходящего и, в конце концов, остановился прямо на мне — в то же мгновение улыбка коснулась его губ. Он бросил тлеющий остаток сигареты себе под ноги и придавил его напоследок носком вычищенных оксфордов.       Как только я остановилась напротив него, ласковый низкий голос произносит со всей нежностью:       — Выглядишь просто очаровательно. — Тёплые лучи солнца переливаются в серо-голубых орбитах, изгоняя запомнившийся мне холод в чужих глазах.       А я просто не могу сдержать улыбку, когда смотрю в его красивые черты лица. Мне хочется любоваться им целую вечность. Каждый раз, когда доктор Эллсворт неотрывно, будто бы очарованный, смотрел на меня, внутри зарождался тугой узел странного желания, просто словами не описать, как мне хотелось, чтобы он никогда не отрывал от меня своего взгляда.       — Запрыгивай в машину. Покатаемся.       На одно мимолётное мгновение мне вспомнился тот самый вечер банкета, когда всё завертелось в один сплошной ураган эмоций и чувств. То короткое ненавязчивое обещание с его уст стало отправной точкой. Порой в черепной коробке пробегали тревожные мысли, как и сейчас, пока ветер приятно щекочет кожу оголённых плеч — что стало бы, если тогда я не согласилась сбежать вместе с ним?       Признаться честно, в тот вечер я приняла приглашение почти что спонтанно, из чувства внутренней борьбы, бунта и желания отомстить отцу, потому что больше всего на свете мне хотелось побывать на школьной ярмарке, а не светиться на очередном скучном банкете. А друзья потом спрашивали, почему я так и не пришла, хотя до ужаса хотела и буквально горела этим желанием, а мне не оставалось ничего, кроме как отмалчиваться и пожимать плечами.       Всё это как будто бы сладкий сон, которому просто-напросто нет конца. Но всякий раз, когда я бросаю взгляд на мужчину, то непременно понимаю — это в самом деле происходит со мной. Всё это по-настоящему. Он здесь — рядом со мной.       И сердце его бьётся прямо под моим ухом, когда он ласковым объятием прижимает меня к себе, сейчас, когда мы стоим на набережной, на самом краю берега реки старого Лондона, пока апрельский ветер приятным касанием щекочет, вынуждая локоны волос лезть в глаза. А доктор Эллсворт только беззлобно смеётся, почти что мягко и беззаботно, ненавязчивым жестом заправляя прядь волос мне за ухо, смотря в моё лицо этим своим взглядом, от которого меня буквально уносит. Хочу, чтобы это продолжалось целую вечность.       Знаешь, мне нравилось в нём всё.       Его мягкие прикосновения, когда он всякий раз тянулся к моей ладони, обхватывая собственной, согревая и даруя мне такую лёгкость на душе — рядом с ним исчезали все мои внутренние переживания и заботы.       Его праздно-азартный голос, когда доктор Эллсворт, сжалившись надо мной после нескончаемых уговоров поделиться ещё интересными случаями из своей работы, рассказывал мне их словно бы на одном дыхании, что я просто слушала и слушала его, восхищаясь тем, как он справлялся с такой тяжёлой врачебной стезёй.       В конце концов, его взгляд. Именно эти глаза околдовали меня, и я свято верила в это, потому что невозможно заглянуть в душу человека, прежде не взглянув в полупрозрачные орбиты. Они существовали в реальности — они жили и переливались.       В солнечных лучах Лондона, словно бы становясь вмиг светлыми. И в тенях невысоких зданий, перевоплощаясь своей оболочкой темнее и подчёркивая праздную азартность. Кажется, это чувство являлось его первостепенным. Я видела в этих переливающихся звёздных орбитах одну и ту же эмоцию, но такую многогранную, исполненную тысячами иных актёров, хотя всё куда проще — таким был сам Люциан. Настоящим и живым.       Мы только и делали, что гуляли по красочным и спокойным улицам светлого города и делились друг с другом сокровенным. И даже простыми мелочами — ему нравился вкус вишни, а он, я уверена, запомнил, что мне больше по душе клубничное мороженое. Люциан со всей своей игривостью, не скрывая жгучего взгляда, лишь внимал каждому моему слову, разогревая во мне всё сильнее желание нескончаемо говорить и говорить, ведь он слушал меня, не перебивая, качая моментами головой, как бы соглашаясь, а порой и лучше — поддерживал, сопереживал и делился советами.       Их я старалась запомнить особенно сильно. Ведь, скрепя сердце, я всё же поделилась с Люцианом своими переживаниями.       О том, что порой не могу выкинуть из черепной коробки преследующий меня образ его фигуры. Что не могу забыть ни его голос, ни его прикосновения.       — Даже не представляю, как это назвать. Такая странная навязчивость. Жгучее желание, не знающее сна. Лишь бы окунуться в омут космоса и не вглядываться в его глубины, вселяющие ужас. Ведь это чувство сильнее страха, а значит, находится выше на пьедестале… вожделения?       — Это называется влюблённость, — только и ответил он, легко улыбаясь уголком губы. Так просто и так очевидно.       Что я невольно покраснела, в самом деле, осознавая то странное чувство внутри меня. Это было не просто желание всегда быть рядом с ним, это было нечто более объёмное и неумолимо важное.       Чувство рождения. Чувство, пронизывающее вглубь несимметричный символ любви. Чувство, вынуждающее забываться в реальности, лишь бы окунуться ещё ненадолго в те приятные воспоминания, а после осознавая, что этих мгновений в ближайшем будущем станет ещё больше.       Ведь вот он — Люциан мягко прикоснулся тонкими пальцами к моему лицу, приглаживая подушечками, лаская и согревая ими.       — Скажи мне. — Он буквально склоняется надо мной, и его губы в дюйме от моих собственных. — Я тебе нравлюсь?       Горячий шёпот обжигает чувствительную кожу.       Сейчас мысль о переплетении губ не кажется мне постыдной, как раньше.       Жар чужого тела придавливает меня в низкое ограждение набережной, старый металл неприятно холодит позвонок сквозь одежду и кожный покров.       Мои собственные ладони осторожно ложатся на широкие плечи. Подрагивающие от нетерпения губы слегка приоткрываю, не могу сдержаться и тянусь к нему — к своему арбитру любви. Он хотел стать им, а я была неумолимо согласна.       Дюйм от дюйма — и я вот-вот затяну его в поцелуй. Люциан же не торопится, растягивает момент, как и губы, очаровывая меня в очередной раз их азартным изгибом. Он склоняется и буквально говорит в мой рот:       — Ответь на мой вопрос. — Я ловлю каждое чётко сказанное слово.       В голове быстро мелькает мысль, что мужчине, кажется, нравились прямые ответы — или, может, признания в собственных пороках. Как тогда, под тенями густых крон на границе бездонного обрыва. Но предположение скоропостижно теряется под весом иного чувства, всё это время занимающее пьедестал сознания.       Влюблённость, да, доктор Эллсворт? Надеюсь, что у вас есть рецепт лекарства.       Я шумно выдыхаю, почти что шепча по слогам:       — Люблю. Только вас и никого более. — Почти умоляюще смотрю в его глаза. Он размышляет над чем-то короткие секунды, до тех пор, пока я для пущего эффекта не продолжаю: — По-жа-луй-ста. Не отталкивайте и позвольте мне быть рядом с вами.       Кажется, где-то мужчина точно ошибался. Никакая это не влюблённость. Это ведь любовь с первого взгляда, я искренне верю в это.       Потому что невозможно подделать всю ту нежность в этих вселенских глазах. Нельзя сыграть такую актёрскую роль — это незаконно.       Он молчит и не говорит ничего в ответ. Вместо него — сплетение наших губ.       Во рту ощущается вкус вишнёвого мороженого и крепкого табака, который Люциан обожал просто до ужаса. От него буквально пахнет этой взрывной смесью, словами не могу описать свою ненасытность — я всё вдыхаю запах его кожи в перерывах между короткими вдохами, и мне всё мало. В костяном ларце греется тугой узел, и от его ощущения мне хочется заплакать, насколько я сейчас счастлива.       Его язык напирает — проникает в рот, губами обхватывает влажный орган, присасывает, а я поддаюсь его страсти и позволяю контролировать нашу связь. Мягкие губы, вязкая слюна, переплетающаяся в тонкие паучьи нити, вкус вишни и крепкого табака, его полный желания манящий взгляд, сжимающие мою талию холодные ладони, близость между нами, дикий разгоревшийся жар внутри меня, сбившееся к чертям дыхание и та страсть, которая выбивает из головы все те лишние мысли — всё это одно сплошное слияние, глухое и ненасытное.       Чувство внутри меня становится только сильнее, неконтролируемо опасным и ярким, как вспышки звёзд в ночи, и даже лёгкий весенний ветер не способен погасить этот огонёк, от которого меня буквально сносит, и сейчас это жадное влечение меня не пугает, а лишь притягивает теснее к чужому горячему телу и пробуждает невыносимое желание. Плески воды позади меня, там, внизу по берегу, меркнут где-то на заднем плане, как фоновый шум, ветер тлеет в ушах, стихая до минимума, и только быстро бьющиеся сердца в наших ларцах доказательство того, что всё это происходит взаправду.       — Люблю, люблю, люблю. — Не в силах замолкнуть, я только и делаю, что повторяю одно и то же слово. Раз за разом, теснее прижимаясь к мужчине, сжимая ладонями его широкие плечи, без стыда испортив эту ровную гладкость его расстёгнутого пиджака.       Люциан ничего не отвечает. Как и всегда — только смотрит в мои глаза со всей нежностью и вновь впивается в мои губы мягким поцелуем. Мнёт и кусает нижнюю.       Как бы не хотелось останавливать процесс, но за каждым событием следует кульминация — так сказал мне Люциан, когда я растерянно посмотрела на него в момент разорвавшегося поцелуя. Губы болят, и это почему-то кажется мне по-мазохистки приятным.       — Я хочу ещё. — Смотрю на него почти что умоляюще. Шаловливая ладонь проникает под ткань его пиджака, я прижимаюсь к мужчине и осторожно завожу пальцы за его спину. Моментом проделываю точно так же второй, сцепляя фаланги в один сплошной замок. — Пожалуйста.       Но сейчас это волшебное для него слово не работает. Он лишь смотрит на меня с лёгкой улыбкой и говорит, казалось бы, с какой-то едва уловимой печалью:       — Перенасыщение не приведёт ни к чему хорошему. За удовольствием следует тянуться, нельзя им пренебрегать, но за привычностью после следует пустота.       И всё же — не печаль. С его уст всегда слетают умные слова, фразы и какие-то неясные для меня поучения. Хотя чему я удивляюсь, он ведь врач. А они всегда такие странные, потому что вечно говорят какими-то загадками. И сейчас я больше хотела непрерывно чувствовать вкус его губ, а не разгадывать сложные ребусы.       Я так и сказала:       — Я вас не понимаю. — Прижимаюсь подбородком к его груди, поднимаю на него взгляд и всё тем же умоляющим взором смотрю на него. Неудобно. Всё же вытягиваюсь, встаю на носочки и тянусь к его губам вкуса вишни.       — Если вечно есть клубнику, то рано или поздно она тебе надоест, и ты её вскоре разлюбишь. Ты не сможешь на неё смотреть, а потом, всякий раз вспоминая её вкус, тебя будет тошнить.       И почему нельзя было сразу так сказать? Я расстроенно вздыхаю, опуская взгляд.       — Не печалься. — Он ласково провёл ладонью по моей светлой макушке. — Порой следует растягивать сладость. А от ожидания она всегда слаще обычного.       Я переведу — «мы ещё встретимся». От этой мысли невольно улыбаюсь. Не успели разойтись и остыть друг к другу, но уже в ближайшем будущем меня ждёт ещё одна встреча с ним. С его губами и теперь любимой вишней.       — Я тебя подвезу. — Поднимаю напоследок на него глаза и ловлю его привычный лёгкий жест. Мне нравится, когда он подмигивает.       И когда расстояние до моего дома заметно сократилось, оставалось только завернуть за ближайший угол направо, как я отвлекаю Люциана от дороги и прошу его:       — Оставьте меня здесь, пожалуйста.       — Я могу подвезти тебя прямо к воротам, — любезно предлагает он, но против ничего не говорит моей просьбе, плавно останавливаясь у тротуара.       — Мама, скорее всего, уже дома. Не хочу, чтобы она нас видела вдвоём.       — Стесняешься меня? — Едва заметно ухмыляется.       — Она не поймёт. — И одна маленькая ложь, чтобы доктор Эллсворт перестал докапываться до правды, в которой я не хотела признаваться ему.       — Тогда увидимся завтра. — И мне нравилось, как он был твёрд в своих решениях. Не вопрос ведь слетает с манящих уст, а утверждение.       Я только улыбнулась и напоследок, чтобы он не успел среагировать, по-быстрому наклонилась ближе к нему и оставила лёгкий поцелуй на его губах.       — До завтра.       И выскочила из машины, схватив рюкзак за лямку. Когда я торопилась к дому, то обернулась в последний раз, прежде чем завернуть за угол, и поймала на себе полный пытливости взгляд серо-голубых глаз, подчёркнутый слабой улыбкой, которую только можно было разглядеть с такого расстояния между нами.       Меня до безумия переполняли все эти эмоции на сердце, что я не могла перестать улыбаться, вспоминая каждую мелочь, от каждой из которых мне становилось так тепло на душе, просто словами не передать. Я была счастлива.       До тех пор, пока я не переступила порог дома, и воздух не разрезал бесчувственный голос, вселяющий в меня ужас:       — Ну и где ты была?