Три сломанных ребра

Глава 9

«Фрейя»

      Я смотрю на него с внутренним ужасом, резко накрывшим с ног до головы страхом, вынудившим меня замереть прямо на пороге. Сердце бешено бьётся в грудной клетке, кажется, что вот-вот вылетит сквозь рёбра, настолько сильно чувство тревоги забилось в ларце. Я пытаюсь взять себя в руки и успокоиться в ту же секунду, лишь бы не привлекать лишнего внимания, но я просто не могу. Не могу. Мне до чёртиков страшно от тяжёлого напора родных разноцветных глаз напротив.       Отец выжидающе смотрит на меня, скрестив руки на груди. На его лице нет ни одной эмоции, и только многолетний опыт подсказывает — мне пиздец. Хочется разрыдаться от невозможности спрятаться от его взгляда, но пересиливаю себя и не позволяю хотя бы открыться слезному каналу. Я не могу заплакать перед ним сейчас — нельзя. Иначе он всё поймёт. Страх я смогу обосновать, а вот слёзы — он непременно докопается до правды.       — Мне ещё долго ждать ответ? — Голос, как и до этого, полон вселенского холода.       — Я думала, что ты всё ещё на работе… — Стоило этой фразе слететь с моих губ, как я тут же прикусила язык, осознав, что только что сказала по глупости.       — И что же ты такое делала, раз в глубине души надеялась, что меня нет дома?       Его взгляд буквально пронзает меня. Не могу пошевелиться и едва ли дышу.       Мне нужно ответить. Нужно сказать хоть что-то. Нужно солгать прямо ему в лицо, чтобы он отцепился и не докапывался до правды. Ведь если отец узнает, с кем я на самом деле проводила время после школы, то он непременно убьёт меня. Понимаешь?       Я знаю, что лгать нельзя. Так делают только плохие девочки — отец всегда учил меня этому, в том числе. Но сейчас мне нужно переступить через себя, пойти против воспитания и семейных принципов. Он точно убьёт меня, потому что я знаю.       Его ничто не остановит, стоит только поджечь внутренний фитиль медленно кипящей бомбы.       Мне надо солгать. Я пытаюсь собраться с мыслями. Мой взгляд мечется по пространству светлого коридора, я замечаю, как позади отца, за аркой в тени прячется Афина, безмолвно наблюдая за нами. Сейчас ты тоже ничего не предпримешь, да, мама?       И я чувствовала, как отец медленно закипал. По нему этого нельзя было заметить, но я точно знала. Я чувствовала — и слишком хорошо знала его.       Просто сказать пару мимолётно-выдуманных слов. Мне ничего не стоит соврать. Он не станет докапываться до деталей. Он должен мне поверить — мне просто нужно что-то сказать. Но от нагнетающей обстановки вокруг мне становится дурно, чувство тошноты подступает к глотке, я едва сдерживаюсь, чтобы не запачкать вычищенную служанкой обувь. Ещё чуть-чуть и меня начнёт трясти от переживаний.       Я пытаюсь что-то сказать, придумать в ту же секунду, вынудить мозг работать прямо здесь и сейчас. Мимолётная ложь.       На которую я почему-то сейчас неспособна.       Губы приоткрываются, слова вот-вот вылетят из глотки, но быстро теряются где-то там внутри, и я не знаю, что мне делать. Я нервно сглатываю накопившуюся слюну, мой взгляд не пересекается с отцовским, но его пронзительный холод словно бы прокалывает меня — морозит кожный покров, покрывая тысячами мурашек, от которых бросает в мелкую дрожь.       Почему он так рано вернулся домой? Почему именно сегодня?       Он теряет терпение и тяжело выдыхает, когда внутри меня мелькают эти нескончаемые вопросы, на которые я никогда не смогу найти ответы.       — Блядь, какого чёрта ты молчишь? — Он подходит ко мне ближе, я ниже опускаю голову, лишь бы не смотреть в эти холодные глаза, а отец грубо касается пальцами моего подбородка и вынуждает поднять на него взгляд. — Вопрос есть. Где ответ?       — Я… — Только и могу вымолвить.       Слова буквально застряли в глотке. Они как будто бы встали поперёк, не имея возможности выбраться и высказаться. Всего лишь маленькая ложь, ну, мне больше ничего не нужно! Но связки отказываются содействовать мозгу, я не могу сказать ни слова, и только сильнее трясусь от этого чёртового страха.       Перед глазами постепенно проявляется полупрозрачная пелена, чувствую, как открывается слезной канал. Глаза блестят, я лишь моргаю, и по щекам скатываются одинокие слезинки, растворённые солёной влагой. Губы дрожат от невозможности высказаться. Я просто хочу провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать весь этот ужас на себе.       Рядом не было человека, который мог бы заступиться за меня и защитить. И сейчас, говоря это, я не имела в виду Афину. Она как пряталась за тенью арки, так и стоит там до сих пор, не имея желания вмешиваться в наши с отцом разборки. Только вот, чёрт возьми, она никогда не умела различать эти ситуации.       Она понятия не имела, когда Эзэлстан мог перейти черту и сорваться на окружающих. Помнишь, когда он избил Тео просто за то, что тот пнул меня под столом? Афина и тогда ничего не предприняла, потому что считала это абсолютной нормой — ведь все отношения между отцом и сыном состоят только из насилия, конечно же, блять!       Меня душит вся эта обида. Меня разрывает на части буквально от того, что она никогда не защищала меня. Что она никогда даже не задумывалась об этом. Лишь бы вселенский гнев любимого человека не перешёл на неё саму. Меня трясёт от обиды, от безумного страха за то, что отец мог прознать про мою связь с Люцианом, ведь он только вчера запретил мне с ним общаться. Я дрожу буквально от того, что не могу ничего со всем этим сделать. Я не смогу оправдаться, не смогу убедить отца в маленькой лжи.       Не смогу почувствовать себя в защите, пока нахожусь в этом доме. В этой семье, среди всех них.       — Есть что скрывать, Фрейя? — А отцу будто наплевать на мои чувства, ведь когда я смотрю в его глаза, то не вижу в них даже капли сочувствия. Только недавно, казалось бы, вчера он смотрел на меня со вселенской нежностью, а сейчас ничего. Пустота и ожидание ответа. — Почему ты разрыдалась так, будто убила кого-то?       Я наконец беру себя в руки, глубоко вдыхаю и сквозь ком в горле произношу:       — Просто… гуляла после школы. С подругой, с Авророй, ты ведь… помнишь её? — Хотела сказать как можно громче и чётче, но мой голос кажется таким отдалённым, совершенно тихим.       Отец с полсекунды размышляет, прежде чем усмехнуться и подавить мой только что очнувшийся порыв ответным вопросом:       — Помню. Только вот… — Он наклоняется ближе ко мне, а его пальцы болезненно сжимают мой подбородок. Отец буквально выплёвывает, когда как в его глазах разгорается этот безумный огонёк. Я знаю, что он означал. — Не думаю, что ты целовалась именно с ней, Фрейя.       — Почему ты…       Я не успеваю договорить. Он отнимает ладонь от моего подбородка, но только для того, чтобы большим пальцем провести вдоль моей нижней губы. Сначала я не понимаю, на что отец намекает и лишь рвано дышу с надеждой, что эта пытка скоро закончится. Но потом он поддевает ногтем затянувшуюся ранку на губе и одним резким жестом, уведя ладонь вниз, раскрывает её края.       — Тогда что это такое, Фрейя?       На языке мелькает металлический привкус крови. Я, словно бы не веря своим ощущениям, как на рефлексе касаюсь своих губ, ощущая влажность, отнимаю пальцы и смотрю на размазавшийся алый сгусток. Меня в считанные мгновения озаряет. Я нервно сглатываю, когда понимаю, что облажалась с первых секунд, как переступила порог дома. Изначально не было смысла лгать отцу, ведь самая очевидная вещь — улика — на видном месте. Губы до сих пор болели от тех томно-длительных поцелуев, но я от полного счастья в грудной клетке напрочь забыла, что Люциан в какой-то момент укусил меня. В порыве горячей страсти и безумного желания я просто не заметила этой боли, когда чужие зубы смыкаются на нежной плоти.       Я не заметила и забыла. А отец увидел и точно осознал, что прямо сейчас я пыталась ему солгать. Когда я смотрю в глаза напротив, то в меня словно бьёт молния.       — Я тебя предупреждал.       Низкий голос сбавляется до едва уловимого шёпота. Мне, чёрт возьми, конец. Я как в замедленной съёмке вижу искажение отцовского взгляда, и, боже, не могу унять эту чёртову дрожь во всём теле. В одно мгновение я осознаю только одну мысль — мне надо бежать. Сейчас или никогда.       В считанные секунды разворачиваюсь до того, как отец успевает замахнуться, толкаю незапертую дверь и вылетаю на весенний воздух. Приятный и тёплый. От невесомого касания лёгкого ветерка полупрозрачные дорожки слёз на щеках быстро высыхают, неприятно стягивая кожу. В один большой шаг пролетаю несчастные две ступеньки просторного крыльца и сломя голову бегу к воротам, а сердце бешено бьётся в груди, готовясь в любую секунду выскочить и предаться земле. Рюкзак неприятно волочит за спиной, но это меньшее, что меня сейчас беспокоит.       — Твою мать, не смей убегать! Иди сюда! — Отцовский голос доносится громким криком за спиной, а я до ужаса боюсь обернуться, точно зная, что стоит мне это сделать, как он тут же меня настигнет. Не оборачиваюсь и лишь стремлюсь как можно быстрее достигнуть ворот. Они должны быть открыты, я ведь их не закрывала.       Но стоило мне только коснуться решёток ворот, вот-вот открыв их, нужно только одним резким движением толкнуть — как крепкие мужские руки обхватывают мои плечи в грубом жесте, я от отчаяния сопротивляюсь и впиваюсь ногтями в чужие ладони.       — Отпусти! Нет! Отпусти! — Я пытаюсь вырваться из сильной хватки рук.       — Я предупреждал тебя, чёрт возьми, предупреждал! — вторил отец, повторяя недавние слова.       Его крепко сжатые ладони перемыкаются с плеч — ниже, по ровной линии талии, останавливаясь на уровне ниже груди. Он поддаётся вперёд и заводит руки вперёд, смыкая пальцы в один тугой замок. Я пытаюсь вырваться, сжимаю собственные ладони в кулаки и глухими ударами бью его по рукам, а он только сильнее напрягается и одним движением поднимает меня.       — Папа, отпусти меня! — Брыкаюсь ногами, пытаюсь, в конце концов, пнуть его, лишь бы снова чувствовать под ногами твёрдую землю.       Моё сопротивление его до ужаса раздражает, я чувствую собственным позвонком, как бьётся его сердце в груди — громко и крупно, словно бы выступая на участках кожи, если это было бы возможно.       — Отпусти, отпусти, отпусти!       Я только и делаю, что раз за разом повторяю, громко кричу, и в глотке моментально пересыхает, голос секундами срывается, но в этот раз я не позволяю себе замолкнуть — всем телом извиваюсь в его крепко сжатых руках, пинаюсь, пытаясь ударить подошвой кроссовка хотя бы в его колено. Это должно будет его ненадолго остановить.       Отец ругается одним коротким словом, тяжело выдыхает и мгновением размыкает замок на моей груди. Я чувствую секундную свободу, а за ней — болезненное падение. Трава неприятно щекочет нос, а под боком пульсирует какая-то точка, которая только сильнее ноет, когда пытаюсь подняться. Он меня буквально выкинул на свежескошенную лужайку, как непослушного бесноватого котёнка.       Он не разрывает дистанцию. Подошёл ко мне ближе, буквально нависая. Едва ли поднимаю на него взгляд и вижу этот вселенский гнев на его лице. А в её тени мелькает нечто такое, что словами просто не могу описать, потому что не понимаю, что он сейчас чувствует помимо злости. Что это такое?       Сердце бешено бьётся и я чувствую приливающий страх. Я пытаюсь подняться, хотя бы принять сидячее положение, оттолкнуться ладонью об лужайку, но отец встаёт прямо передо мной. Он ближе наклоняется и буквально шипит мне в лицо, испачканное в мелких остатках травы и уже высохших крупных слёз:       — Что я тебе говорил, чёрт возьми?! Я раз в жизни попросил тебя, нет, предостерёг от блядской беды!       Не кричит, не пытается повысить голос, не жестикулирует, как обычно бывает. Он по щелчку пальцев перевоплотился и после короткой паузы, за которой последовал едва слышный вздох, на лице мелькнула тень спокойствия. Тихого спокойствия. Это плохо, я знала.       — Я не понимаю о чём ты! — Я кричу что есть силы, и слёзы новой волной прорываются сквозь полупрозрачную пелену. Солёная влага обжигает кожу, которая и без того покрыта высохшей дорожкой. — Что я опять сделала не так?! Что?!       Он грубо хватает меня за волосы, натягивая запутанные светлые локоны на кулак, тянет на себя, а с моих губ слетает болезненный стон, и тело повинуется непрекращающемуся напору.       — Всё ты, чёрт возьми, понимаешь. Не строй из себя тупую. — Следует короткая пауза.       И сейчас понимаю — я ошибалась. Помнишь я говорила тебе, что отец никогда не навредит мне? Всё это бред, прости, я не хотела, чтобы ты был плохого мнения о моём отце. Он всегда вредил мне — кричал, ругался, портил вещи, которые были мне очень дороги; постоянно запрещал всё то, что мне нравится, наверное, кроме рисования. Я просто хотела, чтобы ты не думал, что мой отец настолько ужасный человек — в какой-то степени, может и да, но я всегда любила его. Он всегда любил меня.       Это просто было очередным пустым обещанием. Я обещала, что не дам его образу упасть в грязь лицом, прости меня, пожалуйста.       — Всякий раз, когда я тебе даю наставления, ты всегда лажаешь и не слушаешься меня, а потом плачешься, что всё испортила, чёрт… Думаешь, что и в этот раз всё получится так же, как в детстве?       Неправда! Он нагло лжёт! Поверь мне, прошу тебя!       — Почему ты так говоришь обо мне, папа? Что я такого сделала, что ты так трепетно контролируешь меня на протяжении всей чёртовой жизни?       Он вдруг замолчал и разжал ладонь. На его лице мелькнула тень какой-то вселенской печали, едва заметной, но я вижу это и не понимаю, почему он так резко изменился в своих ярких эмоциях.       — Даже сейчас пытаешься меня обмануть.       — Нет!       — Это не вопрос, — резко отрезает отец. — Думаешь я никогда не догадывался, кто именно сделал это на самом деле?       О чём он, чёрт возьми, говорит?       — О чём ты, папа? — Я так и спрашиваю, непонимающе смотря в его вдруг опечаленные глаза.       — Ты можешь врать в этой жизни кому угодно, мне откровенно насрать, как ты хочешь её прожить. Но не вздумай пытаться нагло пиздеть мне в лицо. — Его ладони сжимаются в кулаки. Я осторожно поднимаюсь на ноги, не отводя от него взгляда, готовясь в любой момент рвануть отсюда куда глаза глядят.       Я просто молчу и настороженно смотрю на него. Лямка рюкзака спадает вниз по плечу, но я не пытаюсь её поправить.       — Иди в дом, Фрейя. Мы поговорим, когда ты успокоишься.       И это он говорит, что успокоиться надо мне?       — И не смотри на меня так.       Так — это как? Не объяснишь мне даже это?       — Иди в дом, — повторяет отец по слогам.       Он быстро теряет терпение, понимая, что я не собираюсь слушаться его очередного тупого приказа, он тянется ко мне, но в этот раз я не позволю ему сделать мне больно. Больше не позволю причинить мне и каплю боли, всякий раз растворяющуюся в слезном канале. Я устала плакать каждый раз, когда он так несправедливо ко мне относился.       Я уже давно не хочу жить здесь. В этом доме среди этой чёртовой семьи. Всякий раз смотря на них, я думаю, почему я не могла родиться в какой-нибудь другой? Сейчас ты непременно думаешь, что я лишь очередной глупый подросток, который ничего не понимает и только может, что обвинять других в своих проблемах. Но я тебе скажу — ты нихера не знаешь обо мне. О моей семье, о том, что мне приходится каждый день переживать, находясь в этих четырёх замкнутых стенах. Я толком и людей нормально не вижу, кроме как тех лицемерных ублюдков с нудных банкетов и некоторых ребят со школы, а ведь мне порой не разрешают общаться и с ними. Потому что они — плохой пример для меня. Плохая компания. Смешно, правда?       Я уже устала от этой блядской жизни. Мне так обидно просто от той мысли, что всё в этой жизни могло было быть иначе, будь, не знаю, у меня нормальный отец с контролируемой психикой, а не бомба замедленного действия под боком на протяжении всех моих шестнадцати прожитых зим. Будь у меня нормальная мама, а не этот комок безразличия, который заботливо и любяще возится только с больным ребёнком из нас двоих. И будь у меня нормальный брат, а не этот… словами передать не могу, каким ужасным он был раньше, тогда, в детстве.       Меня всегда учили, что нельзя говорить о своей семье плохо. Это воспитание и вежливость. Это наше будущее наследие — ценим мы, ценят нас. Только поэтому я тебе многое недоговаривала, прости.       Отец говорит мне что-то вслед, но я его больше не слышу и не оборачиваюсь назад, когда срываюсь с места и бегу отсюда прочь. Тяжёлые металлические двери ворот в моменте не кажутся мне преградой — в порыве аффекта лишь толкаю их и выбегаю, а они за спиной хлопаются так громко, что мимолётная дрожь доходит до ушной раковины.       Только когда исчезаю за поворотом, убедившись, что отец не стал меня догонять, я постепенно остановилась и прислонилась спиной к холодной стене какого-то высокого здания, откуда бесконечно выходят дорого одетые в костюмы люди. Вытираю выступивший пот со лба и тяжело дышу, несколько минут пытаюсь привести акт дыхания в норму, и только после задумываюсь — что мне делать дальше?       Он не даст мне покоя. Он меня найдёт, хочу я этого или нет. Если не сам — то точно даст ориентир в полицию. Отец всегда славился своей возможностью связываться с людьми разного профиля.       И сейчас, смотря в список телефонной книги, медленно прокручивая немногочисленные номера, взгляд всё же остановился на одном. Недолго думая, нажимаю на звонок и прикладываю телефон к уху.       Знаешь, Люциан привлёк меня не только из-за своей красоты, очаровательности и этого игривого азарта в глазах. Пусть наше знакомство совсем короткое, живущее всего несколько никчёмных дней, но чувствовалось в мужчине что-то такое… Не знаю, как сказать, но я точно верила, что он вытащит меня из этой пучины замкнутого круговорота. Он не такой, как все те люди с банкета. Он — другой. И Люциан явно был таким человеком, которому всё равно на принципы, в конце концов, об этом буквально кричит всё его поведение. Опоздание на важный вечер, приглашение спрятаться ото всех, когда как в собственном доме вертятся и сплетничают гости.       Возможно, он затянул меня, потому что…       — Что-то случилось? — Обеспокоенный голос по ту сторону телефона отвлекает от возникшего желания признаться. Я обязательно расскажу тебе, но потом, просто потерпи, ладно?       — Вы можете меня забрать? Пожалуйста.       — Где ты сейчас? — Я оглядываюсь по сторонам, нахожу на здании табличку с названием улицы и тут же диктую. — Сейчас буду.       И звонок сбрасывается. Когда он наконец приехал, то я успела уже заметно успокоиться. Едва яркая красная машина остановилась у тротуара, как я тут же подбежала к ней и села внутрь.       — Так ты объяснишь мне, что произошло?       — Люц, пожалуйста, давайте уедем отсюда. Куда-нибудь, куда угодно.       Он молчит и сам выбирает направление. Ветер приятно щекочет, сейчас меня это по-настоящему успокаивает. Дуновение с севера забирает все заботы, позволяя ненадолго расслабиться. Люциан временами поглядывал на меня, но ничего не говорил, только вдавливал в газ до упора.       Мы приехали в то самое место, куда Люциан привёз меня в тот особенный вечер. И когда сейчас я стояла на краю обрыва и смотрела вниз, разглядывая непроглядную тьму, мне хотелось просто прыгнуть туда. Это непреодолимое желание зажглось словно вспышка, ярко и быстро.       Тепло его тела окутывает моё собственное, когда он обнимает меня со спины, прижимая к себе и обжигая оголённую кожу шеи горячим дыханием.       А я всё никак не могу оторваться от этого обрыва.       — Расскажешь, что произошло? — Говорит тихо и ненавязчиво.       — Отец узнал, что мы были вместе. Он против нашего общения, он запретил мне с тобой разговаривать, что уж говорить про дружбу. — Хочется завыть от собственных слов. Я даже не замечаю, как перехожу на «ты».       — А что ты?       — Ну, а что я? — Эхом повторяется вопрос. — Я сбежала.       Внутри меня до сих пор горят вся эта обида. Больше не хочется плакать — слёз уже давно нет. Они окончательно высохли, когда я оторвалась от отца.       — Знаешь, я хочу тебе кое-что показать. — Тихий голос вдруг становится каким-то громким, но в то же время не переставая быть отдалённым, глухим, словно бы кроны деревьев поглощали все лишние децибелы.       Тепло так резко покидает меня, что я, полностью погружённая в собственные мысли, растерянно разворачиваюсь к нему лицом, смотрю за тем, как он вынимает из внутреннего кармана пиджака второй рабочий телефон.       — Что ты хочешь мне показать? — Не понимаю, что он ищет среди какого-то длинного списка, судя по тому, как характерно большой палец что-то пролистывал.       — Но для начала позволь тебе кое-что объяснить. — Кажется он окончательно находит что-то нужное, и наконец поднимает на меня взгляд, его лицо сейчас такое серьёзное и внимательное, что мне становится прямо жутко.       — Ты меня пугаешь.       — «Вы». — Его бровь вопросительно выгибается. Я растерянно смотрю на него, не понимая, почему несколько мгновений назад он не обратил на это абсолютно никакого внимания, а сейчас был таким серьёзным, просто до ужаса.       — Вы меня пугаете. — Но я всё же исправляюсь и смотрю на него с внутренним нарастающим напряжением.       — Понимаешь ли, — спокойно начинает Люциан, внимательно следя за моей реакцией, а я собираюсь с мыслями и внимаю каждому его слову. — Я не знаю, почему ты решила позвонить мне. Наверное, думала, что я непременно помогу тебе.       — Но вы… — Стоило нескольким словам слететь с моих губ, как Люциан вдруг заткнул меня одним только взглядом.       Этот чёртов холод — ненавижу всем сердцем.       — Тебе в любом случае придётся вернуться домой. В конце концов, ты несовершеннолетняя, и я крайне не хочу обзавестись проблемами из-за того, что у тебя в голове творится чёрт знает что. Тебе явно нужна помощь от человека моего профиля, здесь даже обсуждать нечего.       Его слова буквально пронзают ржавым копьём моё сердце, больно ковыряя и вынуждая орган безвольно сочиться густой, казалось бы, тёмной кровью. А я просто смотрю на него и, чёрт, надеюсь, что он просто решил пошутить надо мной. Но чем больше я вглядывалась в холод этих глаз напротив, тем сильнее понимала — Люциан не шутит. Нихера он не шутит.       Неужели и он, в самом деле, думает, что я больная? Что может быть хуже?       Мне казалось, что больнее быть не может, я хотела завыть от этой несправедливости, от его жёстких и резких слов, таких неправильных — это не то, что я хотела услышать. Но всё же хуже быть может. Я убедилась в этом, когда доктор Эллсворт развернул экран телефона так, чтобы мне было видно происходящее на включённом им видео.       — Как…       Я просто смотрю на это чёртово видео и глазам своим поверить не могу.       — Вы…       Дыхание сбивается от осознания того, как крупно я влипла. Я ввязалась в это дерьмо по своей глупости и теперь, честно говоря, не знала, что мне делать со всем этим.       — Могли записать это?       Громкие стоны, хлюпанье, грубые шлепки тела об тело. Задранное и помятое светлое платье. Спутавшиеся светлые локоны волос. Дрожащее хрупкое тело на блядском капоте ярко-красной машины. Люциан записал на видео произошедшее того вечера. Я не могла оторвать взгляда, скорее, от шока, от осознания того, что он в самом деле сделал это. Моего лица не видно, но очевидно, что это, чёрт возьми, я. Именно меня трахают на капоте машины, именно в меня вгоняют член, и именно я стону от каждого глубокого толчка.       Щёки болезненно обжигаются одинокой дорожкой слёз, сама не осознаю, как начинаю невольно плакать, понимая, что Люциан записал это видео не просто так — и не просто так он мне его показывал сейчас.       — Скажи, правда красиво, да? — Я ловлю изгиб его губ, и моё сердце словно бы попускает удары. Это не тот азарт, который мне нравился, от которого мне хотелось прильнуть к этим губам вкуса вишни.       А он, блять, доволен происходящем. Он не скрывает своей радости, видя мою реакцию.       — Удалите! Люциан, это неправильно, удалите! — Из моей глотки вырывается крик, так мне казалось, настолько мне было больно от увиденного, но на деле этот визгливый плач прозвучал тихим давящим шёпотом. — Как? Как вы могли так поступить со мной?       — Да ладно тебе. Только не говори, что тебе не понравилось. — Он приливается ко мне нежным объятием, и только сейчас я понимаю, что в его прикосновениях никогда не было искренней любви. Всё это блядская ложь. Его улыбки, взгляды, завораживающие речи и всё то, что он мне показал за эти короткие мгновения. Всё это ложь. Как же больно от этих слов.       — Не трогай меня! — Я срываюсь, отпихиваю его руку от себя, но Люциан только шире улыбается и машет перед моим лицом экраном телефона с повтором порно-ролика. — Что я тебе такого сделала?! — А этот яркий экран только сильнее злит меня, и я пытаюсь вырвать телефон из его рук, а мужчина вытягивает сжатую ладонь выше, не позволяя мне до неё дотянуться. Я отчаянно пытаюсь выхватить телефон, чтобы к чертям удалить видео, но он не даёт даже дотронуться до него. — Отдай, чёрт возьми, отдай!       — Успокойся, малышка. Лучше давай запишем ещё один ролик. Уверен, твоему отцу это ой как понравится. — Когда Люциан говорит о нём, то я, поглощённая ужасом, резко замолкаю и с осторожностью смотрю на него, внимательно поглядывая на телефон, лишь бы в нужный момент выбить его.       Я пытаюсь успокоиться и мне хватает доли секунд, чтобы спросить со всей нарочитой вежливостью в голосе:       — Вы и ему это показали?       Пусть я и желала убежать прочь из своей семьи, но в глубине души я до ужаса не хотела упасть в отцовских глазах. Не хотела, чтобы он начал смотреть на меня как-то иначе, чтобы навсегда отрёкся, оставив меня совершенно одну. Я этого просто не выдержу. Пусть он и был ненормальным, неуравновешенным человеком, дорога которому в клинику с четырьмя белыми стенами, но я всё равно его любила. Потому что он мой отец, потому что между нами всегда была особенная связь. Не подумай, пожалуйста, что я пытаюсь надавить тебе на жалость. Просто пойми — я в самом деле его люблю. Сколько бы дерьма я не творила в своей никчёмной жизни, но отец всегда был на моей стороне. Всегда. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом подробнее, но сейчас меня волновало только одно.       Люциан и его записанный ролик с моим участием.       — Нет. Но могу сделать это в любой момент, даже сейчас.       — Нет! — резко сорвалось с моих губ более громко. Но после я добавляю тише: — Не надо, пожалуйста. Люциан, прошу вас, не отправляйте моему отцу это видео.       — Неужели? Как мило слышать это от тебя! — А он, сверкая азартом в глазах, лишь пуще прежнего ухмыляется. Эти стоны сводят меня с ума. Как ужасно осознавать, что эту сцену запомнил не только окружающий нас сейчас лес, но и память на телефоне.       — Я сделаю что угодно, только не отправляйте. — Смотрю на него с таким умоляющим взглядом, с этой тупой надеждой, что он послушает меня, хотя в глубине души я понимала, что доктор Эллсворт так просто от меня не отстанет. Я не настолько тупая, чтобы этого не осознать. — Пожалуйста.       Его взгляд скользит ниже с откровенным намёком — я туплю несколько мгновений, следя за тем, куда направляют его зрачки. И с наступлением осознания, безо всяких лишних слов в отчаянии падаю перед ним на колени, я ползу к нему ближе, смотрю в эти холодные азартные глаза снизу-вверх.       — Пожалуйста, обещайте, что не отправите ему это видео… — Говорю совсем тихо, шепчу сдавленным голосом, не в силах поверить, что всё это происходит взаправду.       — Есть парочку условий. Но для тебя — моей любимицы, всего лишь одно. Если справишься — считай, что ролик почти что удалён.       — Я на всё согласна. — Мне хотелось прикусить собственный язык, но единственный вариант добиться своего — это играть по его правилам. Захочет, чтобы я ему отсосала? Я, блять, сделаю это. Вылижу обувь, буду унижаться как последняя сука, но не позволю ему стать той самой причиной, из-за которой я окончательно упаду в отцовских глазах.       Но все мои надежды рушатся в одно мгновение, как только Люциан, со сладкой улыбкой победы, наконец произносит:       — Плата — твоё тело. Станешь моей шлюхой — никто и никогда не увидит это видео.