Три сломанных ребра

Глава 10

«Фрейя»

      В конце концов, я вернулась домой. В костяном ларце равномерно бьётся символ любви, и почему-то именно сейчас я не чувствую привычного страха, когда дважды за день переступаю порог дома. Вместо этого гадкого чувства удушения в глотке, по телу разливается странное тепло, которое мне совсем незнакомо.       Это чувство тепла, переливающееся в покалывание пальцами. Они мелко дрожат, когда я смотрю на них, а после поднимаю взгляд на отца, который встретил меня почти что у самых дверей. Как и сегодня, я попросила доктора Эллсворта оставить меня за всё тем же поворотом, и в этот раз я не оборачивалась вслед ему, а просто вернулась домой.       — Прости меня, пожалуйста.       Возможно, что отец был прав. Он всегда был прав, когда дело касалось моих истерик, потому что я никогда не хотела слушаться его тупых приказов, но, в конце концов, была вынуждена согласиться со всей этой чёртовой правдой. Только недавно я хотела сбежать отсюда, убежать далеко прочь, но всё равно вернулась, потому что за стенами дома, там, на улицах светлого города и в знакомом обществе — я буквально ничего не значу. В том обществе я была известна лишь одним коротким описанием — единственная дочь в семье д’Алансон. И всё — не было у меня каких-либо связей, денег и права голоса.       — Только не злись на меня, папа, пожалуйста. — Я смотрю на него с настороженностью, а на его лице нет ничего, кроме этого привычного мне безразличия. Он всегда смотрел на меня так, когда я не слушалась его. Нежность нужно было заслужить, а я облажалась.       — На весенних каникулах ты, чёрт возьми, не покинешь стен этого дома. Подумай хорошенько над своим тупым поведением и больше не смей меня разочаровывать.       И только слова разочарования отзываются во мне этой нестерпимой болью, разливающейся в грудной клетке.       — Прости меня. — А я не могу перестать просить у него прощения.       — Иди к себе в комнату и не зли меня сейчас.       — Прости.       И я послушалась его — просто ушла к себе. В этот раз я не чувствовала привычной злости, когда он вынуждал меня тухнуть в собственной комнате. В этот раз я не решилась крушить ни в чём невинные предметы интерьера. Всё равно это не заполнит всю ту образовавшуюся пустоту в костяном ларце.       Я просто открыла окно и дышала этим прохладным воздухом. Апрельский вечер всегда такой в наших краях — холодный, а по ночам в небе возвышалась молодая луна. Не такая яркая и светлая, как в центре города. До тех пор, пока телефон тихо не зазвенел, уведомляя о новом входящем сообщении.       Это был Люциан.       Я вернулась домой, потому что послушалась его. Я согласилась с его условиями. Только поэтому на душе образовалась вся эта глубокая пустота. Тогда, стоя перед ним на коленях в лесу, рядом с этим чёртовым обрывом за спиной, я ещё не знала, что именно творилось в его больной черепной коробке.       Когда он потребовал с меня голые фотографии, мне показалось это детской шалостью в сравнении с тем, что он попросит потом. Простите, прикажет.       Я нажимаю на кнопку «отправить». Несколько фотографий отсылаются прикреплёнными файлами в нашей переписке. На них моё полностью обнажённое тело — матовая бледная кожа переливалась в свете молодой луны, светлые локоны волос едва ли прикрывали грудь, а поза на каждой из этих фотографий была разная — таким было требование. На одной из них я стояла на коленях, широко расставив ноги; на другой изображена только лишь моя аккуратная грудь; на третьей и вовсе — пришлось поставить режим таймера, чтобы запечатлеть себя в постыдной позе. Телефон стоял позади меня, а я, выгибаясь в пояснице и стоя на коленях, только сильнее раздвинула ладонями ягодицы, и когда я делала эту фотографию, то мне пришлось буквально лечь на пол, соприкасаясь голой грудью о холодный пол.       Спустя пару коротких мгновений раздался звонок и я незамедлительно приняла вызов, приложив телефон к уху.       — Выглядишь пиздец сексуально. Видишь, ничего сложного. — По ту сторону доносится уже знакомый игривый голос, а я не чувствую ничего, кроме пустоты. Мне так паршиво сейчас.       — Рада, что вам понравилось.       Хотя я чётко понимала сейчас — в том видео теперь не было смысла. Если не его, то доктор Эллсворт мог разослать мои фотографии куда только пожелает. А их будет просто неизмеримое количество. Каждый вечер Люциан писал мне с очередной просьбой скинуть нюдсы — каждый раз в новом амплуа, и с ещё более постыдной позой, чем до этого.       Я чувствовала, как ещё совсем чуть-чуть — и непременно сорвусь. Эта пустота — лишь защитная реакция. И с каждым новым днём обжигающее чувство становилось всё сильнее и сильнее — все слёзы, ярость, несправедливость и обиды накапливались в сердце одним сплошным грузом. Как тонной воды за хрупкой дамбой, которая вот-вот надорвётся на части.       Я и без того была всегда нервной, прямо как на иголках, а сейчас ощущала всё куда острее и болезненнее, чем раньше. И доктор Эллсворт, этот чёртов ублюдок, только добивал меня. Мне хотелось всякий раз броситься в горькие слёзы, когда он в очередной раз, получив свои блядские фотографии, звонил мне, и по ту сторону телефонного звонка лезвиями надрывали хрупкую нить самообладания слова, полные унижения и оскорбления. Если поначалу он в издевательской манере хвалил меня, то сейчас откровенно втаптывал в грязь:       — Разве теперь ты будешь кому-то нужна, кроме меня, милая? — Издевательский голос буквально резал меня на части, настолько мне было обидно слышать этот быстро сменившийся голос. А ведь совсем недавно он любяще смотрел на меня и нежно улыбался этим своим очаровательным изгибом, целуя и прижимая к себе. До сих пор помню его губы вкуса вишни. — Даже шлюхи из подворотни не позволяют с собой так обращаться, в отличие от тебя. Как думаешь, что это означает?       — Я не знаю, простите. — И всякий раз мой собственный голос казался мне таким приглушённым и глухим, просто до ужаса.       — Чёрт, ну ты и тупая. Бога ради, могла бы и придумать какой-нибудь сексуальный ответ, того глядишь, порадовал бы тебя. — Люциан с нескрываемым раздражением цокает. А по моей щеке в это мгновение отпечатывается тонкая дорожка слезной влаги.       — Спасибо вам большое, что пользуетесь мной. У них, у этих шлюх, есть право выбора. А у меня — нет. У меня есть только вы. Только вы решаете, что мне делать.       Он наконец довольно хмыкает. А я выпалила весь этот откровенный ужас в одно дыхание, лишь бы он отстал от меня. Лишь бы перестал давить на больное.       — Уже лучше. Жду тебя сегодня после полуночи за поворотом. — Когда он говорит это, я осознаю, о каком повороте идёт речь, но смысл этой фразы не сразу доходит до меня.       — Простите, что?..       — Тебе стоит быть благодарнее, ведь я трачу своё и без того ценное время на такую идиотку, как ты. В конце концов, я решил быть к тебе более благосклонным и забрать по дороге, не утруждая склоняться среди ночи по переулкам.       — Спасибо, да, но… я не смогу встретиться с вами.       — Это ещё с какой стати?       — Отец не разрешает мне покидать дом. Как я буду там в это время?       — Мне насрать, Фрейя, что тебе запрещают в семье и как ты, в конце концов, окажешься в чёртовом переулке. Я тебя предупредил, а твоё дело быть там вовремя.       На этих словах доктор Эллсворт сбрасывает звонок, не оставляя мне даже возможности взмолиться к нему, потому что я, и вправду, не знала, как незаметно выбраться из дома. Испытывать судьбу, гадая, что может произойти, ослушайся я его приказа, всё же не решилась. Идея как сбежать из дома вспыхнула в моей голове, словно молния, и до того как наступила ночь я убедилась, что это точно сработает. Должно сработать.       Окно моей комнаты выходило на наш цветочный сад заднего двора, а помимо всех тех многочисленных пёстрых оттенков на земле, Афина когда-то позаботилась и о внешнем украшении стен, чтобы дом не выглядел так тускло и мрачно, — так, по крайней мере, всегда говорила она, а раньше мне казалось это катастрофическим ужасом вселенского масштаба, потому что этот вертикальный сад вдоль почти всей стены выглядел просто ужасно, правду тебе говорю. Но сейчас я мысленно, пусть и мимолётно, благодарила её за такое решение, ведь эти свежо пахнущие лианы подобно длинной змейке были закреплены на декоративную решётку.       Он назывался трельяжем и отец отвалил кучу денег, чтобы приглашённые специалисты установили самую лучшую решётку, прочную и долговечную, лишь бы в ближайшие десятилетия не прибегать вновь к этому вопросу. Но всё же с отцом у нас было одно мнение на двоих — вертикальный сад выглядел просто отстойно. Как будто у нас не было других растений, цветов, идеально подстриженных кустов, кустарников, деревьев и всяких высаженных злаков, чтобы Афина точно успокоилась со своими садоводческими замашками.       Так или иначе, ближе к ночи, убедившись, что в доме наступила мёртвая тишина, я открыла нараспашку лишь одну балконную стеклянную дверь, подперев изнутри её тяжёлой коробкой, куда накидала всякого хлама, чтобы дверь не билась о стену при малейшем ветре. В наших краях ночью всегда дул этот приятный апрельский ветерочек, прохладный и успокаивающий, но часто вынуждающий не запертые на замок двери хлопаться и биться, мешая спать.       Отец никогда не любил, когда я оставляла балкон открытым на ночь, и на всём её протяжении был слышен этот противный непрекращающийся стук. Поэтому я всегда подпирала их чем-то, ведь спать в такое время года без свежего воздуха — просто смертельно глупо. Сейчас в этом была иная цель, но главное, что это работало. Будет казаться, что балкон открыт только ради апрельского дуновения ветра прямо с севера, и это шло мне на руку как никогда кстати.       Я резко выдохнула весь воздух из лёгких, собралась с духом, потому что чем дольше смотрела на решётку, на это расстояние между мной и землёй, тем быстрее страх настигал меня. А что, если я нахрен упаду и сломаю себе что-нибудь? Но всякий раз осознавая, что стоит на кону — в очередной раз смиряюсь со своей участью. Сначала я перелезаю балконные перила, крепко впившись в них мякотью пальцев, осторожно цепляюсь за решётку и пытаюсь аккуратно спуститься, если не разорвать одежду, то хотя бы просто остаться невредимой. Когда чувствую под ногами твёрдую землю, то постепенно надвигающийся страх резко исчезает, я туплю несколько секунд на месте, не веря тому, что этот план действительно сработал.       Я оглядываюсь по сторонам, щурюсь, вглядываясь в полумрак, освещённый одной только лишь молодой луной. В доме свет был везде выключен и шторы на высоких окнах плотно задёрнуты.       Со мной были только ключи и сотовый телефон. Я почти бесшумно, медлительно проворачивая ключ в замочной скважине, не создавая лишнего шума, осторожно толкаю тяжёлые двери и до последнего дюйма не отпускаю, пока беззвучно не закрываю их. Так же осторожно проворачиваю ключ с другой стороны, затаив дыхание, и только после выдыхаю с огромным облегчением. Сыграло на руку отсутствие камер на территории нашего дома. Отец считал это пустой тратой времени, в любом случае, перепрыгнуть через высокие ворота невероятно сложно, не создавая при всём этом шума. Грохот стоял бы знатный, это точно разбудит отца, его в целом, по правде говоря, среди ночи может потревожить даже мельчайший шорох, доносящийся с улицы. Но это касалось только наших тяжёлых дверей, потому что во всём остальном на участок дома нередко забегали бродячие коты и другие мелкие животные, живущие под луной. Поначалу отец просыпался даже из-за этих случайно забежавших котят, он рассказывал, как в молодости его это до ужаса раздражало, а потом он просто свыкся с этим, перестав выглядывать в окна всякий раз, держа наготове заряженное ружьё.       На экране сотового смотрю мельком на время — я успеваю, но всё равно спешу на место встречи, и когда вскоре дохожу до точки назначения, замечаю, что Люциана нигде нет поблизости. Смотрю на время и снова оглядываюсь по сторонам. Он должен был уже приехать. В груди за несколько мгновений разливается приятное тепло надежды, но не успевает тлеющим остатком запомниться мной, как потухает буквально в считанные секунды, когда под боком начинают ярко слепить фары машины — вызывающего ярко-красного цвета.       — Что это на тебе надето? — Он спрашивает как только я сажусь в его машину. Вопросительно перевожу на него взгляд с готовым ответом на подсознательном уровне. — Платья тебе идут гораздо больше. Учти в следующий раз.       — Простите, пожалуйста, — растерянно бросаю в ответ. А он только хмыкает и съезжает на дорогу.       Мы едем настолько долго под светом молодой луны на пустой дороге, что я начала волноваться, и подсознательно задаваться характерным вопросом: «А что, если он просто убьёт меня?» А когда осознаю, что дорога к его дому совершенно не та, как прежде, то испуганно оглядываюсь по сторонам. Люциан замечает мою тревогу, я ловлю его косой взгляд боковым зрением, и когда наши взгляды пересекаются, то он издевательски хмыкает.       — А всё же был прав тот человек. Тебе так идёт этот напуганный вид — чертовски возбуждает.       Я не понимаю о ком он говорит, и его слова почти не задевают меня, но оставляют на сердце неприятный осадок.       А когда мы наконец подъезжаем к красивому фасаду мрачного дома, то мне становится совсем не до издевательских шуток и высказываний. Это совершенно не то место, где семья Эллсворт устраивала банкет. Я так и спрашиваю:       — Куда мы приехали? — Я смотрю на него с очередной глупой надеждой, что это всего лишь злая шутка. Дом находился ужасно далеко от города. Дальше, чем все те богатые и аккуратные районы с огромными поместьями и высокими ограждениями. А он, как и до этого, всего лишь несколькими словами добивает меня:       — В мой дом, разумеется. Думала, что я привезу тебя в тот светлый? — Он осматривает меня с ног до головы, и смотрит этим взглядом, которым одаривают совершенно тупых и больных детей. — Много уж не болтай, ещё успеешь высказаться, но уж после того, как примешь мой член в себя.       Следовало догадаться, что я здесь только для этого. Ему надоели обычные откровенные фотографии и Люциану явно захотелось получить нечто большее, чем простое унижение через отправленные сообщения. Догадка с ужасом подтверждается, когда мы переступили порог его дома, и Люциан повёл меня по лестнице.       Вниз, а не наверх, где обычно у людей располагаются спальные комнаты. После последней ступеньки нас встречает тяжёлая металлическая дверь, которую Люциан одним поворотом ключа отпирает и пропускает меня внутрь первой. Я неуверенно топчусь на месте, не желая знать, что находится по ту сторону, но он грубо толкает меня в спину, проговаривая «шевелись давай».       Это же не просто подвал, а какая-то чёртова операционная. Включённый одним щелчком свет неприятно светит, вынуждая прикрыть глаза, а после щуриться, чтобы привыкнуть к такому освещению. Подвальное помещение просторное и до ужаса светлое, буквально белое, все четыре стены здесь выкрашены в этот ослепительный молочный цвет, напоминая в какой-то степени мягкую комнату, которые показывают во всяких фильмах о психиатрических клиниках.       Я успеваю заметить многочисленные шкафы со стеклянными дверцами, в которых лежали… вот эти крупные баночки с желтоватой жидкостью, и блять, я сейчас вырву, если продолжу смотреть, как в них плавают отрезанные части тел. Их, чёрт возьми, было так много, просто немыслимое количество, и они расставлены ровно по полочкам, как на показ — как будто это настоящие трофеи, награды… или пойманная добыча, как обычно бывает на охотах. Мой отец всегда любил охоты, и уж-то я знаю о чём сейчас говорю.       Ноги, руки, отдельные взятые куски с конечностей; кажется, я увидела ещё плавающие глазные яблоки, вырезанные лоскуты кожи с какими-то пятнами, напоминающие татуировки; просто тьма тьмущая — изуродованные тела едва ли рождённых младенцев, все сжатые и скрюченные так, как будто их только что вытащили из чрева в таких положениях и переложили прямо в банки; особо гадко выглядели обрубленные под корень головы с закрытыми глазами, словно их вынули прямо из могил; кто-то был без носа, у кого-то отсутствовали уши, а то и вовсе не было век — и глазные яблоки буквально так и смотрели прямо в душу.       Чем дольше я, зачем-то, смотрю на всё это, тем больше возрастает шанс, что я просто испачкаю белую комнату содержимым своего желудка. Одним словом, именно эти шкафы занимали почти всё просторное пространство, поэтому не заметить их просто невозможно.       А прямо посреди комнаты находился холодный металлический стол. По-настоящему операционный, словно его притащили сюда прямиком из больницы. Он внешне чистый, по крайней мере, от него ничем не пахнет, разве что хлоркой, но застарелые капли крови и засохшие пятна наводили на не самые приятные мысли.       — Ну и чего стоишь? Проходи, чувствуй себя как дома, дорогая. — Едва ли оборачиваюсь полубоком в сторону его голоса, как встречаюсь с огоньком холодных глаз. Он улыбается и продолжает со всей праздностью: — Раздевайся и ложись туда. — Взгляд уводит мне за бок, но я понимаю о чём он говорит. — Сегодня я не в настроении на нежности и прелюдии.       Я пытаюсь оттянуть момент неумолимой скорой беды, медленно снимая с себя одежду, но доктор Эллсворт пресекает неудачную попытку — он хватает меня за запястье, скрюченным жестом пальцев смыкая под мякотью чувствительную кожу.       — Бросай свою блядскую одежду на пол и ложись на стол. — Он не кричит и не шипит слова сквозь крепко сжатые зубы, а говорит, казалось бы, с какой-то сатирической усталостью. Нотки в его голосе меняются так быстро, что я просто за ними не успеваю.       Разве что роняю очередные слова извинений, в конце концов, полностью оголяясь и бросая последний элемент одежды на холодный пол, пахнущий хлоркой. Низкая температура комнаты безумно контрастирует при контакте с моей горячей кожей — меня буквально бросает в дрожь от этого ледяного воздуха. Казалось, что где-то здесь нараспашку открыто окно, а за ним промозглый январский вечер; здесь настолько холодно, что я обнимаю себя за плечи в попытках хоть немного согреться. Люциан не позволяет собраться с мыслями, слабо толкая ладонью в плечо, как бы подталкивая к столу.       Если не к алтарю — на таких, я видела нечто подобное в фильмах, злые доктора убивают своих пациентов, пробивая их головы ледоколом и молотком через глаз. Или люди, облачённые в длинные чёрные шелка с плотными капюшонами, читающие молитвы вокруг холодного жертвенника, встав полукругом и обрамляя своими телами каждую из четырёх сторон, заслоняя трепыхающейся жертве обзор на происходящее извне, за их спинами. А за ними прячется красный шёлк — особенный, главенствующий — с заточенным маленьким ножом в ладони. В конце концов, в любом из этих сценариев мученик погибает ужасной смертью, долгой и невыносимой.       Все эти мысли не вовремя всплывают на подкорке подсознания, хотя я понимала, что психика таким образом выстраивала непроглядную толщу стены между внешними триггерами и мозгом, защищая его от резко навалившихся забот, хотя, говоря по правде, у неё это получалось весьма хреново. Каждый шаг отдаётся внутренним шумом в ушах, и чем ближе я подходила к холодному столу, тем ярче становились все эти образы. Казалось, что я в самом деле приближалась к собственной скоропостижной смерти. И оставалось только молиться, чтобы это произошло быстро.       Доктор Эллсворт, как теперь обычно это происходит, рушит все мои надежды. Я не переставая дрожу, сидя на самом краю холодной поверхности, забраться на которую составило мне немалых усилий, ведь ладони всё время соскальзывали с пахнущего хлоркой стола, а сам он располагался высоко от земли, ну, то есть, ножка посреди всей конструкции настроена так, что мне пришлось залезть прямо с ногами, а поблизости не было даже низкого стульчика.       Мужчина возился вокруг меня, я боялась пристально следить за ним и потому лишь обнимала себя за плечи, смотря только в одну-единственную точку перед собой, пока он что-то делал за моей спиной. В какой-то момент я вздрагиваю от лёгкого касания к плечу, но не оборачиваюсь вслед источнику своего дискомфорта, и не смею этого делать даже тогда, когда властные руки одним резким жестом схватили меня за талию и рывком подтянули к себе. Я как безвольная кукла — боялась сопротивляться, и пыталась разве что сохранить равновесие. Люциан меня не касается, но я чувствую исходящее от его тела горячее разливное тепло; хочется невольно поддаться назад, лишь бы ненадолго согреться, но я лишь сильнее смыкаю челюсть — иначе зуб на зуб не попадает.       — Что вы делаете? — Собственный голос кажется громким, но на деле я лишь сдавленно шепчу, когда мягкая ткань соприкасается с кожей.       — Заткнись. Это для разнообразия.       Всё вокруг меркнет, а чёрная повязка обрамляет глаза. Он завязывает тугой узел на моём светлом затылке, и яркий свет окончательно прерывается — плотная ткань буквально не позволяет мне ничего увидеть, кроме кромешной тьмы. Каждый шорох за спиной кажется до ужаса громким, будто это происходит внутри моей головы. Раздаётся тяжёлый шаг под боком — я испуганно пытаюсь понять местоположение мужчины, пока его мрачно-тихий голос не раздаётся перед моим лицом:       — Тебе идёт. Чертовски сексуально. — Я не вижу, но чувствую изгиб его улыбки, когда он говорит, наклоняясь и обжигая горячим дыханием чувствительную кожу.       В первый раз между нами искрилась страсть, и тогда я сама тянулась к его губам вкуса вишни, лишь бы ощутить тепло на собственных полуоткрытых, вкус слюны и его самого, но сейчас я лишь нервно вздрагиваю от каждого острого прикосновения к себе.       В первый раз он был мягок и нежен, и несмотря на внутреннее сопротивление, растопленное его тогдашними словами убеждения, а сейчас — он целует с напором, обрамляя пальцами моё лицо, сжимая, вынуждая насильно ответить взаимностью, открыть рот и впустить его влажный язык. Зубы в одно мгновение смыкаются на нежном органе, и из меня вырывается болезненный стон, а он стискивает зубы так сильно, что я сейчас к чертям потеряю сознание — кажется, что он вот-вот откусит мой язык.       В первый раз жар его тела сквозь прослойку одежды притягивал и согревал, а сейчас болезненно обжигал, неприятно натирая мою оголённую кожу — ладони властным жестом сжимают бёдра, притягивают к себе на самый край операционного стола, который, кажется, до сих пор не согрелся от едва уловимого тепла моего собственного тела, дрожащего и трепыхающего от каждого грубого проникновения в рот, от больно стискивающих пальцев на груди, когда он сжимает пальцами одну из маленьких половинок, проникая мякотью буквально натреть.       По правде говоря — тогда я этого не хотела, но вся его нежность и ласковость прерывала здравый смысл, а сейчас — едва ли Люциан желал заполнить пустоту в моём костяном ларце. Как в тот самый злополучный вечер.       Тогда он был сердечно осторожен, а сейчас лишь грубо толкает меня в грудь, вынуждая соприкоснуться спиной с ужасным металлическим холодом, и место поперёк настолько узкое, что моя голова наполовину свисает за толстый край стола. Тогда он приласкал меня — сейчас ладони болезненно сжимают ляжку, с напором раздвигая колени, столкнувшись с непроизвольным сопротивлением.       — Я тебе эти конечности нахрен отрежу, если ты продолжишь оттягивать неизбежное. — По голосу слышно, как он медленно закипает, и этот тон на подсознательном уровне пробуждает во мне первоначальный страх, вспоминая уже давно знакомые нотки. Вынуждаю тело расслабиться и колени поддаются напору властных рук. — То-то же.       Он прижимается ко мне всем телом, моментом я ощущаю звенящую пустоту, не чувствуя грязных прикосновений, но чувство глупой надежды не успевает зародиться в ларце, как в следующую секунду воздух разрезает металлический лязг, а за ним — расстёгнутая молния брюк.       Шумно выдыхаю и пальцами пытаюсь нащупать край металлического стола, когда мужчина одним резким движением запрокинул мои ноги к себе на плечи. Он не даёт собраться с мыслью, прижимая к себе так сильно, что кожа неприятно трётся о грубую ткань его костюма, и одним толчком проникает внутрь. Дыхание прерывается, я только хватаю ртом воздух, не могу им насытиться, а эта боль проходит вспышкой по всему напряжённому телу. Рефлекторно сжимаюсь, ощущая этот внутренний напор. Он буквально заполняет меня, но не эту чёртовую пустоту на сердце. Люциан наклоняется, вдавливая в стол, ноги напрягаются от скованности позы, а я только и могу, что цепляться пальцами за край стола, сжимая до побеления подушечек.       Он толкается поначалу медленно, заполняя всё больше изнутри с каждым новым дюймом; стенки словно бы дрожат в нежелании принимать член. Проходит несколько быстротечных секунд, я всё никак не могу совладать с этой болью по всему телу, только из лёгких выдавливаются глухие стоны, я едва ли могу дышать, а Люциан не церемонится — толчки становятся глубже, быстрее и резче.       Мгновения телесного страдания тянутся вечностью, ужасной и болезненной, я смыкаю веки и жмурюсь так сильно, что перед глазами мелькают яркие вспышки звёзд, а когда открываю, то надеюсь увидеть хоть какой-нибудь свет — слабый, тусклый, да что угодно, но натыкаюсь лишь на кромешную тьму. Металл под спиной заметно нагрелся, но здесь всё равно было холодно, и даже прижатое ко мне мужское тело не согревает, а лишь неприятно трёт, соприкасаясь с голой кожей. Он жмёт пальцами ляжки, — я думаю, что непременно останутся синяки, — давит своим весом, и ноги всё ещё напряжены; мне кажется, что они сейчас нахрен сломаются в обратную сторону или с корнем оторвутся из таза. Он был буквально везде — во мне, на мне, вокруг меня. Руки касаются всего тела, блуждая, шлёпая раскрытой ладонью резко и больно, он сжимает одну из половинок груди, и когда его пальцы скрючивают несчастный сосок, я вскрикиваю и цепляюсь своими пальцами за его ладонь, пытаясь отдёрнуть и прервать эту пытку, но Люциан лишь сильнее сжимает пальцы, выуживая из моей глотки всё больше стонов и вздохов страдания.       Я умоляю его остановиться, ещё чуть-чуть и вот-вот заплачу, а он плевать хотел, что мне до ужаса больно, что эта тьма перед глазами меня пугает до глубины души, потому что я не понимаю, что он может сделать в любую секунду, и хуже всего то, что я не вижу его лица — не могу увидеть никакую из эмоций, которыми он не делится, если вообще пытается. С его губ слетают только гортанные полувдохи. Комната заполняется характерными шлепками тела о тело, и здесь пахнет пóтом, болью и огромной концентрацией хлорки. Кажется, что я вся пропахла этим запахом.       Когда он скидывает с плеч мои ноги, и, сжав ладони на бёдрах, одним резким движением переворачивая на живот, что я лишь рвано выдыхаю с тихим полустоном, наваливается на меня всем весом и наконец горячо шепчет на ухо, обжигая дыханием взмокшую от напряжения кожу:       — А ведь ты могла получить удовольствие, если бы не была такой тупой и не задавала лишних вопросов по дороге. — Его губы касаются бледного плеча, оставляя невесомый поцелуй.       Ладонь поглаживает уязвимую шею, перекидываясь с заднего участка кожи на передний, под самую глотку; я чувствую такую чёртовую тяжесть, когда он сжимает пальцы, что я едва могу дышать.       — Тяжело… дышать… — Сдавленным шёпотом срывается с губ, а его это веселит и раззадоривает, он ещё крепче смыкает пальцы на шее, и мне остаётся лишь в безнадёжных попытках ловить воздух ртом, как выброшенная на берег безвольная рыбка.       Насильственное слияние страшнее желанного, а голова кружится от недостатка кислорода. Чувствую, как краснеют щёки от этой нехватки, а губы теряют чувствительность, открываются под напором чужих пальцев, грубо проникающих в рот. Стискивают язык с таким напором, что мои глаза предупредительно блестят от такой экзекуции. Влажный орган нервно дёргается в преддверии очередной скорой пытки; он до сих пор неприятно побаливает и словно бы пульсирует от укуса сомкнутых зубов.       Люциан что-то тихо спрашивает прямо над ухом, но я почти не слышу горячего шёпота, не могу разобрать ни слова, только чувствую, как медленно теряю сознание, но каждый глубокий толчок возвращает меня сюда, обратно в реальность, к нагретому металлическому столу, к которому я прижата весом его тела. Кажется, что из меня вырываются только глухие звуки скорой смерти, а глаза не могут сдержать внутреннего напряжения и предательски блестят, чёрная повязка влажнеет и пропитывается солёной влагой слезного канала. В секунду сжатая ладонь исчезает с шеи и я нервно глотаю ртом воздух, доходящий до лёгких с трудом, каждый раз на жадном вдохе сталкиваясь с чужими пальцами в виде неуловимого препятствия.       Он напоследок царапает влажный орган коротким ногтем и отнимает пальцы, и вязкая слюна неприятно соприкасается с кожей, когда он вновь стискивает в крепкой хватке шею; его пальцы словно бы скользят от влаги, и Люциан только сильнее смыкает их, я буквально чувствую их своей гортанью.       Я не успеваю уловить мысль, когда слышу странный щелчок, напоминающий нажатие глухой заевшейся кнопки, потому что голос над самым ухом становится невыносимо громким, приказывающий со всем айсбергом льда во властных нотках:       — Кричи и умоляй. — Два слова, зарождающие смутное чувство опасности внутри.       Не могу собраться с мыслью, как Люциан торопит: резким жестом царапает нежную кожу, будто вместо ногтей у него лезвие ножа, и места мелких порезов болезненно ноют, тут же затягиваясь и пульсируя; и его пальцы размашисто цепляют спутанные локоны светлых волос, одним оборотом руки натягивая их в кулак и создавая такое натяжение, что безвольно задираю голову назад в попытке ослабить эту нить тяжести. Толчки проникновения становятся резкими и бесконтрольными, а между ляжек ощущаю неприятную дорожку какой-то жидкости, струёй стекающий прямо к стопам, и на пальцах ног ощущаю одинокие капли какого-то тепла.       — Давай же, порадуй меня.       А его голос кажется таким отдалённым и глухим, будто между нами простилается каменная глыба стены, прочная и звуконепроницаемая. В какой-то момент клочок ткани неровно съезжает с глаз, мякоть чужих пальцев обжигает кожу на щеках, поглаживает дорожки высохших слёз и вдавливает болезненную печаль обратно под кожный покров. Ослепительный яркий свет высоковольтных ламп словно бы туманом покрывает помещение, и только штатив напротив чётко вырисовывает поставленный на него модель видеокамеры.       — Обязательно покажу тебе запись плёнки.       За словами следует ещё один характерный щелчок. Я знала эту модель — в далёком детстве отец тоже снимал на неё. Функция одновременной записи и запечатление отдельных кадров с таймера раз в определённое время.       И из лёгких вырывается неумолимый шёпот. Мольба и чувственная просьба. Губы шевелятся сами, но я не понимаю ни единого слова, которые произношу в бессознательном проявлении. Лишь бы отстал, лишь бы перестал натягивать с треском локоны волос, лишь бы поскорее кончил и отъебался.       Блядский старый импотент.       Прости, я не должна так говорить. Это на эмоциях, правда, всё тело до ужаса болит, мне кажется, что он вот-вот нахрен оторвёт волосы вместе со скальпом, я вся скована в движениях, едва ли дышу и сама не понимаю, что говорю. Ему и тебе. Мне просто хочется, чтобы всё это как можно быстрее кончилось. Хочу вернуться домой, хочу провести в горячей ванной не меньше часа, хочу просто завалиться спать до следующей вечности, где меня перестанут окружать такие ублюдки.       Как Люциан, как мой отец.       В одно мгновение комната заполняется постепенно нарастающим криком. Моим криком. Он крепко вцепился зубами в бледное плечо, смыкая челюсть так, что я слышу, как от такого напора лопается кожа — с треском, надрывом и скорым ощущением горячей влаги, стекающей крупными каплями вдоль всей руки, пачкая тело и металлический стол, окрашивая чужие зубы и бледные губы в бордовые. Глотка надрывается в болезненном крике, место укуса мелко кровоточит и пульсирует, как будто меня сейчас ножом прирезали к чертям, а это чувство заполненности всё сильнее распирает меня изнутри, мгновение спустя — стенки сжимаются от теплоты. Люциан с глухим гортанным стоном кончил внутрь меня, и от осознания, что это произошло снова, гнусная мысль промелькнула в голове, совсем скоро сменяясь на другое чувство — омерзение.       А за ним следует пустота. И облегчение от того, что он больше не прижимает меня к столу. Нервно дышу, выдыхаю ртом и вдыхаю носом, равномерно и медленно, пытаюсь успокоиться, пережить всю эту боль — физическую и душевную, и скорее даже первую, потому что вторую едва ли ощущаю. Физические увечья глушат процессы страдания в черепной коробке. А за ним следует реальность — холодная и жестокая, звонкая в том, что раздаётся за спиной звук застёгнутой молнии, хлёсткого выпрямления ремня. Я не могу толком пошевелиться и просто расплываюсь на столе. Рана на плече жжётся и не даёт покоя, чувствую, как из неё до сих пор густыми каплями стекает кровь вдоль всей конечности. Теперь на этом металлическом столе сохранится и мой отпечаток крови. Когда-то он засохнет и обретёт устойчивый запах хлорки.       Доктор Эллсворт снимает камеру со штатива, у неё двойной матовый экран, и я вижу собственное отражение, когда он подносит её ближе. Мякоть его пальцев нежно приподнимает мокрую от слёз ткань, жмурюсь и после щурю глаза, потому что этот ослепительный свет высоковольтных ламп сводит меня с ума. Объектив подносится ближе, я едва ли поднимаю косой взгляд, пытаюсь сфокусироваться, но ничего не получается. Только светлое пятно на матовом экране, бледное и не шевелящееся, испачканное в палитрах алой субстанции, и камера не передаст этот медленно губительный запах металла, пота и огромной пустоты в дыре костяного ларца.       Я смотрю на собственное размытое отражение, поднимаю взгляд выше, насколько могу себе это позволить, обвожу взглядом нависающую надо мной тёмную фигуру — свет меркнет где-то на его фоне, и Люциан словно бы размывается в моём стеклянном зрачке. Я смотрю на него и думаю…       Думаю, думаю…       И морщусь, когда камера отводится в сторону, и пальцы касаются краёв кровоточащей раны, цепляя ногтями глубокие отметины полумесяцев от ровного ряда его зубов.       — Мне больно… — Губы сами шевелятся в тихом шёпоте. Он ничего не говорит, продолжая записывать результат своего блядского творения.       Ещё несколько мучительно-долгих мгновений — и он, наконец, останавливает запись, выключает камеру, оставляя её где-то на краю стола, докуда ещё алая одинокая дорожка крови не успела добраться, пачкая почти что всю поверхность по одну из сторон от меня. Я пытаюсь подняться, цепляясь ладонями за толстый, выпирающий на пару дюймов край, но его ладонь мягко ложится на мой затылок, он надавливает и тихо проговаривает, казалось бы, с убаюкивающим наслаждением:       — Отдохни немного.       Я всё никак не могу перестать думать, а он всё никак не может перестать говорить.       — Потом зашьём тебе рану. Сходишь в душ и я отвезу тебя домой.       Думаю и думаю… Эта мысль не даёт мне покоя. А Люциан сейчас на меня не смотрит, только поглаживает ладонью локоны светлых волос.       — Ты сегодня хорошо поработала. Запись, я думаю, получилась просто прекрасной. Молодец.       На последних словах бесформенная мысль перевоплощается в фиксацию — я зацепилась за эту деталь, словно за крюк, не в силах отпустить ни на миг.       А фиксация плавно превращается в одержимость.       Она промелькнула в черепной коробке словно яркая вспышка — и зародилась в костяном ларце тягучим чувством неумолимого желания.       Рано или поздно я сделаю это снова.