Три сломанных ребра

Глава 11

«Фрейя»

      Это были те самые бессонные ночи и ранние рассветы. Как только мягкие лучи арбитра скрывались за дальним горизонтом, я сбегала из дома навстречу очередной порции унижения, грёбаного насилия и чувства неумолимо-бездонной дыры на сердце. А после — встречала едва озаряющие тёмное небо отблески солнца. Раз за разом, день за днём. Сколько уже всего их было? Чёрт его знает, я знала лишь то, сколько сейчас видеоматериала было у этого бессердечного ублюдка, зубы которого однажды прокусили моё плечо, да так, что бедная кожа просто лопнула от натиска, и некрасивый рубец после аккуратно-быстрых швов до сих пор болел, напоминая о себе всякий раз.       С каждым новым днём паранойя увеличивалась с геометрической прогрессией. Мне постоянно казалось, что семья, отец в частности, знали о моих ночных похождениях, потому что каждое утро отец смотрел на меня с подсознательным вопросом, беспристрастно разглядывая подолгу, но так в конечном итоге и не пророняя ни слова, ни вопроса, а все эти его взгляды буквально сводили меня с ума. Мне казалось, что его разноцветные глаза были повсюду. Казалось, что он смотрит на меня, потому что знает мой маленький грязный секрет, который, видит бог, однажды не вытерпит такого психологического напора тяжёлого взгляда — и просто-напросто сорвётся с моих губ, которые я без того вся искусала на нервной почве.       Приходилось постоянно облачаться во что-то неприметное, в то, что скроет следы от хирургических рук доктора Эллсворта, и мысль о том, что человек с психиатрическим уклоном своей профессии с таким мастерством владел познаниями хирургии, только больше пугала меня. Он никогда не жалел меня, кусал плечи, что есть силы, надавливал пальцами на образовавшиеся после швов небольшие рубцы, едва заметные, будто в далёком детстве я просто неудачно упала с лестницы; сжимал ляжки и оставлял на них некрасивые тёмные вмятины синяков. Я почти отказалась от платьев и дома одевалась в одежду с длинными рукавами, только ночью напяливала на себя чёртовые кремовые платья, потому что доктору Эллсворту они понравились больше всего на свете.       Мой сон подорвался к чертям, и режим окончательно сбился. Засыпая ранними утрами в холодной постели, я только надеялась, что однажды всё это прекратится, и ловила себя на мысли, что мне хотелось взмолиться к богу — чтобы он прекратил мои страдания одним только взмахом своей ладони божества. Но быстро теряла это желание среди снов, почти что мгновенно проваливалась в чёрную мглу тьмы. В какой-то момент я перестала видеть ночные сновидения. Поначалу они проявлялись жгучими кошмарами, в которых я убегала от ужасающих монстров, прячась по углам, а после — они быстрым рывком наступали и перекрывали пути отступления, и я просыпалась в холодном поту, в этом чудовищном ужасе, от которых ещё долго не могла отойти — подрагивала от едких воспоминаний, вздрагивала по пустякам, когда мимо меня проходила Афина, чьё внимание для меня просто недосягаемо. Она продолжала изо дня в день возиться с Тео, наверное, думая, что у меня — как и всегда — всё в порядке. Но у меня всё нихрена не в порядке.       А потом — всё это прекратилось. Сны оборвались с концом. Пусть они и были беспокойны, тревожа меня всякий раз, но они, в какой-то степени, являлись моими проводниками естества. Что я неокончательно сошла с ума, что моя психика всё ещё пытается одержать победу в этой сложной битве.       Я стала ещё более нервной, чем обычно, и видимо настолько, что за очередным завтраком Эзэлстан всё же отложил газету с новостями, внимательно окинул меня взглядом и спросил:       — Что с тобой происходит, Фрейя?       — О чём это ты? — Глупый ответный вопрос, потому что даже сейчас за столом я чувствовала себя отвратительно. Едва заметные синяки под глазами, потухший взгляд, будто бы выцветшие светлые локоны, потерявшие свою природную яркость.       — Ты бледна как смерть. Почему ты не высыпаешься? Сейчас же каникулы. — Он не сводит с меня своих глаз. Даже откладывает чашку крепкого кофе в сторону.       Афина внутренне напряглась и молча наблюдала за нами. А Тео продолжал завтракать как ни в чём не бывало. Раньше я бы беспокоилась за него, потому что такое его поведение непременно разозлило бы отца, но сейчас из-за пустоты на сердце мне до ужаса плевать, что с ним может случиться. Мне бы о себе беспокоиться и переживать. Раньше я слишком много волновалась за других, хотя сейчас понимала — и зря. Ведь именно я пыталась привнести в их жизни хоть какую-то радость, а они не делали ровным счётом ничего. Даже не могли спросить из вежливости, что со мной происходит, не могли мимолётно узнать о моём самочувствии.       — Всю ночь напролёт читаю книги. Пишу портреты. — Сейчас ложь даётся мне с лёгкостью, и я злюсь на себя, что в тот день не смогла сделать то же самое, что и сейчас. — Мне же нельзя выходить, да, отец? И что же мне теперь остаётся делать, кроме как пытаться занять себя чем-нибудь?       — Да что, блять, с тобой не так? — Он ругается, но голос его как никогда спокоен.       — А с тобой что не так? — Слова слетают с моих губ, обречённые и неправильные, но я не чувствую, что сказала это зря.       Злоба всегда сильнее паранойи. Страха, что однажды отец узнает мой секрет. И пусть он лучше думает, что всё моё неестественное поведение — всего лишь подростковый бунт. Так будет лучше для всех, уж поверь мне.       С каждым новым днём мне хотелось, чтобы он сам узнал эту гадкую правду. Узнал сам, чтобы не пришлось мне говорить ему это лично. Я до ужаса хотела, чтобы весь мой кошмар наяву прекратился в один миг, стоило Эзэлстану прознать о секрете. Но в то же время я не хотела, чтобы он отрекался от меня. Не хотела, чтобы он смотрел на меня, как на последнее дерьмо. Не хотела, чтобы он разочаровался во мне точно так же, как однажды это случилось с моим братом. Пусть лучше он будет разочарованием семьи, а не я. Не хочу, чтобы отец отказывался от меня.       И чем сильнее внутреннее противостояние и противоречие давили на меня, тем больше я постоянно злилась по пустякам. На отца, на себя, на своего брата и Афину, на доктора Эллсворта за то, что он, чёртов ублюдок, затянул меня в свою игру. Хотя, по правде говоря… Впрочем, сейчас это не важно. Важно лишь то, что отец постепенно закипал, а чувство внутри меня, такое странное и неестественное, становилось ярче и горячее, я просто не могла остановиться.       — Почему ты вечно считаешь, что со мной что-то может быть не так? Почему я должна быть обузой для этой семьи?       Мне хочется разрыдаться, но губы растягиваются в нервной улыбке непроизвольно, сами по себе, и из глотки вырывается мрачный смешок, от которого мне самой становится жутко. Истеричный смех зарождался в лёгких, и я едва сдерживала себя, чтобы не засмеяться в отцовское лицо, смотрящее на меня внимательно и с ответной злобой, вселенским непониманием и… что это была за эмоция у него на лице? Нихера не понимаю, знаешь, и не пытаюсь понять.       — Я только и делаю, чтобы ты был мной доволен! Только и делаю, чтобы не опозорить нашу семью, не испортить нашу репутацию, о которой ты печёшься значительно больше, чем о собственных детях!       Злоба становится неконтролируемой. Из меня вырывается защитная реакция — громкий смех, разносящийся, казалось бы, по всему дому. Я пытаюсь удержать его внутри своих лёгких, а он становится только резче и истеричнее:       — И почему же я не должна быть в порядке, когда я живу в такой замечательной, мать вашу, семье?!       Слова колкости должны звучать грубо и невежливо, но подпитанные истерикой и смехом, они кажутся до ужаса неправдивыми, на грани сокрытой правды.       — Фрейя, сейчас же…       — Не перебивай меня! — Я прошу его об этом, но сама же перебиваю отца.       Моё неестественное вырывается, и я чувствую, как эта черта постепенно стирается. По правде говоря, это всегда было со мной. Всегда.       Я вскакиваю из-за стола и бросаю серебряную вилку на пол, скидываю с острых коленей тканевую салфетку. Они жалкими мучениками валяются на холодном кафеле и ничего не могут поделать со своей безучастной судьбой.       — Всем, кроме тебя, папа, буквально насрать на меня. Разве это не правда?       И я смеюсь как умалишённая и не могу успокоиться. Глаза блестят от внутреннего напряжения всего тела, на уголках выступают одинокие слезинки от истеричной смешинки, но чёртова пустота на сердце всё равно ничем не заполняется.       Отец встаёт из-за стола, обходит его и подходит ко мне, хватает за сокрытые под прослойкой светлой кофты плечи, — а эта душераздирающая боль сильнее физической, я почти не чувствую прикосновения к болючим рубцам, кажется, что это просто меркнет на фоне моей истерики. Он одним грубым движением встряхивает меня, дёргает и заглядывает в глаза, пытаясь, как и всегда, что-то понять для себя. А я ловлю этот его взгляд и резко замолкаю от осознания.       Внутри груди остаются остатки смеха, но сейчас я серьёзнее, как никогда. Эзэлстан смотрит на меня как на больного ребёнка. С внутренним напряжением, подсознательным вопросом и смутным решением того, что с этим делать.       — Что тебе опять не нравится, папа? — А я всё никак не могу заткнуться. Да и хочется ли мне?       Он с полсекунды внимательно смотрит и наконец произносит:       — Иди, пожалуйста, в свою комнату. Отдохни и успокойся. Боюсь, ты немного не в себе. Обязательно выспись, твои синяки под глазами просто ужасают. — Его голос до ужаса спокойный.       В ответ я лишь глубоко дышу и не могу понять. Почему он смотрит на меня, как на больную? Это не я болею в этой семье, это не со мной что-то всё время не так. Не надо смотреть на меня хуже, чем на Тео, папа. Мне больно.       — На выходных будет весенняя городская ярмарка. Тебе не помешает подышать свежим воздухом и отдохнуть. Ну а пока иди в комнату и поспи, — спокойно добавляет отец, видимо, опасаясь за моё ментальное здоровье.       Я и забыла, что каждый год в центре старого Лондона проводят ярмарку. Это не та школьная, на которую я хотела попасть больше всего на свете, но мысль того, что рано или поздно мне предстоит провести время где-то помимо собственной комнаты и холодного подвала доктора Эллсворта, значительно меня сейчас успокаивает. Я ещё с полсекунды смотрю на отца, на его беспокойство в глазах, на эту смесь безумия и резкого решения в его светлой черепной коробке, а после скидываю с плеч его полусжатые ладони и ухожу к себе наверх.       А за дверями меня встречает высохший за ночь холст с портретом чужеродной водной глади глаз, ровными и бледными очертаниями лица, его едва ли узнаешь в жизни, но на картине — даже его спокойно-весёлый взгляд был полон энергии и странного хаоса в миллионных орбитах позади него.       Я не знала ни его имени, ни кто он, ни того, что он забыл в моём сновидении. Этот парень приснился мне незадолго до того, как царство Морфея отреклось от меня, не позволяя больше видеть сны по ночам. Он приснился всего лишь раз, а я до сих пор не могу избавиться от жгучего чувства на сердце, едва ли заполняющее и треть той бездонной пустоты. Да что со мной не так?       Одним словом, он показался мне непостягаемым в своём мимолётном естестве. И, по правде говоря, когда он приснился мне, то я до ужаса испугалась. Но не его, а того, кто прятался за его спиной. Или… что пряталось за его спиной? Наверное, так, потому что я без понятия о чём говорил этот странный парень, постоянно упоминая чью-то пучеглазость, непомерный голод и лёгкое чувство жалости ко всей вселенной.       — Почему ты грустишь? — Первое о чём поинтересовался тот парень, глядя на меня своим омутом водной глади. Невольно промелькнула ассоциация с доктором Эллсвортом, но было в его глазах нечто иное, непонятное и неописуемое. Какая-то детская праздность или вовсе наивность.       Тот сон я восприняла не более чем защитный механизм. Всё же за последние пару недель произошло слишком много событий, о которых в лишний раз думать и вспоминать не хотелось — потому что, рано или поздно, они повторятся. Раз за разом, помнишь ведь?       — Кто ты такой? — Гнусная привычка отвечать вопросом на вопрос.       А парень не выглядел озадаченным или расстроенным, в отличие, пожалуй, от меня. Ночные кошмары в протяжённости этих недель не давали мне покоя даже наяву, и столкнуться после всех тех монстров с этим мальчишкой — как не поверить своим глазам, ощущая чёткий подвох откуда-то извне. Может, он был просто моим голосом разума, тем самым механизмом защиты? В конце концов, на это намекал его первый вопрос при знакомстве.       — Человек без имени. Как ты, как они все. — Мальчик улыбается и отводит взгляд куда-то сторону. Вдруг он возвращает внимание и протягивает мне ладонь: — Поздоровайся с нами.       — С кем это, с вами-то? — Вокруг нас кромешная тьма и пустота, но откуда-то доносился слабый луч света. Здесь холодно и мрачно. Но этого парня, похоже, не беспокоила замкнутость пространства.       — Со мной и моим другом. — Его улыбка наталкивает на встречный подсознательный вопрос, но уж какая разница что опять сожрёт меня в очередном кошмаре, если это всё равно произойдёт?       Я касаюсь его бледной ладони, холодной как блядский айсберг, его кожа будто бы обжигает мою собственную, оставляя лёгкий красный след как от ножа.       — Фрейя.       И в моменте замираю как вкопанная. Позади этого спокойного и ни в чём невинного юноши дышало нечеловеческое существо. Лишь открываю рот в удивлении, пытаюсь что-то сказать, но слова от страха застревают в несчастной глотке.       — Ч-что это за хрень? — Я не могу отвести взгляда от белоснежного существа с множеством полупрозрачных глаз, медленно моргающих и внимательно смотрящих на меня.       — Это мой друг. — Парень едва бросает на него взгляд, за свою спину, и нежно улыбается существу. Тот раскрывает свою пасть, а меня пробивает крупная дрожь. Чёртовы кошмары. Я пытаюсь сознательно проснуться, но не могу даже пошевелиться здесь, в этом блядском сне, не могу убежать отсюда прочь, вдаль этой мерклой пустоты.       — Какой ещё к чёрту друг? Ты видел вообще, как он выглядит?       — А что не так? — задумчиво тянет парень, разглядывая существо с множеством глаз и раскрытой пастью. Оно будто улыбается мне, а мне от его полуулыбки до ужаса жутко. — Он всегда был таким на моей памяти. А ведь он с самого детства со мной, как обычно бывает у детей с игрушками.       Я готова упасть от того, как этот парень спокойно сравнивал детские невинные игрушки и нечеловеческого монстра. Оно тоже меня сейчас сожрёт, правда ведь?       Доносится нечленораздельный шёпот. Существо что-то говорит, а я не понимаю, что именно, но парень внимательно слушает его, кивает и задумывается над неосязаемыми для меня словами.       — А сколько сейчас времени? — Он переводит на меня взгляд. Я не сразу понимаю, что он хочет от меня.       — Откуда мне знать? Ты в моём сне, чудила. Какое к чёрту время?       — Ты не поняла. Который сейчас год?       — Две тысячи шестнадцатый.       Он едва шевелит бровями, будто бы удивляется, а потом вновь расплывается в этой мягкой, но не менее жуткой улыбке.       — Слышал? — Он обращается к существу позади собственной спины. — Мы в будущем. Но почему? Нет, ты не сожрёшь её, я тебе запрещаю.       Опять доносится шёпот. Да о чём они говорят?       — Одним словом, я пришёл к тебе, потому что ты была очень грустной. Мы здесь — в этом будущем, но мне не нравится, что ждёт тебя впереди. Ты уверена, что хочешь этого, Фрейя?       — О чём ты говоришь? — А у меня в голове только поток нескончаемых вопросов.       — Ты уверена, что хочешь этого, Фрейя?       — Да поняла я твой вопрос, но я не понимаю, на что ты намекаешь!       — Тебе нельзя допустить этого будущего. А нам надо возвращаться назад. Кратковременный сон вредит здоровью, сёстры мне рассказывали это в детстве. А тебе нужно ещё поспать, только не просыпайся, когда мы уйдём. Сделай это потом, обещаешь, Фрейя?       — О каком будущем ты говоришь?       — Не играй с собственным обманом, — расплывчато отвечает взгляд его водной глади. — Пустота для того и нужна, чтобы жить. А если пытаться её заполнить — то не успеешь и опомниться, как станешь зависимой. Но я вижу в твоих глазах, что ты прекрасно знаешь об этом и без меня.       Я пытаюсь вновь задать ему тот же вопрос, потому что нихера я не понимала, о каком будущем толковал этот странный парень. И что за монстр за его спиной?       Но он не даёт мне вставить и слова, перебивая мою мимолётную мысль собственной прощальной фразой:       — Мы никогда не увидимся. Пока, Фрейя. Обещай, что не станешь зависимой от пустоты. У тебя своя история, и однажды я тоже стану частью собственной истории.       Одним словом, он, и вправду, больше никогда мне не приснится. Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Он стал мимолётным образом моего внутреннего голоса, по крайней мере, мне хотелось верить в ту мысль, что его появление в моём сне — всего лишь предостережение от собственной психики, от несчастного мозга, уставшего раз за разом проживать боль и унижения.       От него навсегда останется этот едва уловимый образ, который я постаралась отпечатать на холсте, пока уходящие воспоминания сна окончательно не покинули меня, оставив с непонятным ощущением, что я что-то упустила прямо из-под носа. Это самое ужасное чувство. Потому теперь — он здесь, на моём холсте, мёртвый и живой одновременно. Его странные фразы отпечатались в моей черепной коробке подобно раковым метастазам.       Он действительно знал о моём будущем или я просто окончательно тронулась умом?       Возможно, что отец был прав, когда отправил меня отсыпаться. От этих чёртовых недосыпов мне снятся собственные голоса разума, пусть и проявляющиеся, мягко говоря, несколько в необычных обликах…       Стягиваю через голову светлую кофту, бросаю её на сетчатую спинку стула, поправляю спутавшиеся локоны волос, а после с внезапной усталостью по всему телу ложусь на холодную постель. Кожа приятно охлаждается. Слегка задёрнутые шторы едва уловимо колышутся от апрельского дуновения с открытого нараспашку балкона. Тяжесть в теле становится более ощутимой, я устало переворачиваюсь на спину и смотрю в пустой потолок, на выключенные лампочки люстры, а взгляд неохотно вырисовывает неприметные узоры.       Невыносимость от невозможности поделиться страшным секретом окончательно доводит меня с ума. Это распространяющееся чувство по всему телу выводит меня из себя. Это можно было сравнить с каким-нибудь мерзким, неприятным ощущением, как когда проводят ножом по стеклу, или создают этот ужасный скрежет мела об школьную доску. Или если скребутся когти в дверцы тёмного шкафа, будучи уверенным, что внутри хранится только одежда, но, видимо, не только она. Этот внутренний немой скрежет раздражает, мне хочется расцарапать собственную грудную клетку, потому что это просто нестерпимо.       Глубоко вдыхаю носом и выдыхаю ртом. Надо успокоиться и наконец уснуть. Всё равно кошмары покинули меня, пусть я и осознавала подсознательно, что это могло значить, но теперь в какой-то степени мне ничего не мешало выспаться. Я и просыпалась-то рано только из-за семейной традиции завтракать все вместе за одним столом, как это делают обычные и нормальные люди. А потом подолгу не могла заснуть, потому как сна не было ни в одном глазу, я только и делала, что писала портреты, читала книги из отцовской библиотеки, и с надвигающимся чувством скорой беды ждала из раза в раз очередного звонка.       Пустой потолок размывается. Глаза теряют чёткость. Тяжесть придавливает меня в постель. Я не сопротивляюсь и поддаюсь долгожданной сонливости.       А после — с грохотом на сердце просыпаюсь. Растерянно размытый взгляд блуждает по постели, я натыкаюсь на часы, покоящиеся на прикроватной тумбочке и показывающие сейчас вечерний пятый час. С заднего двора доносится цветочный запах и шумный грохот. Сквозь силу встаю с постели, почти что щурюсь, и скованное тело неохотно приближается к балкону.       В последний момент осознаю, что на мне нет ни кофты, ни чего-либо другого, за прослойками которых я прятала те ужасные рубцы, и наспех поднимаю мягко-лёгкий халат с пола и накидываю его на плечи, просовывая руки в рукава и завязывая бархатный пояс.       Шторы не трогаю — только за край пальцами цепляю и прохожу по ту их сторону.       — Дорогой, ну чем тебе это не нравится? Красиво ведь! — Голос Афины полон непонимания. Я ступаю босиком на холод балкона и облокачиваюсь о перила.       — Ты и сама видишь, что трельяж уже старый. Вот, коррозии на концах уже проявляются. Скоро наступят летние дожди и потом совсем не станет времени, чтобы его заменить. — Отец лишь пожимает плечами.       — Да? Мне казалось, что он противо… против коррозий, разве нет? — задумчиво тянет мать, разглядывая трельяж, а я разглядываю родителей сверху-вниз.       Приглашённые отцом специалисты снимают мой путеводитель под ночные звёзды, они раскручивают своими инструментами болты и винты, которые крепко держали трельяж к стене, цепляются крепкими руками за решётки, переговариваются между собой, согласовывают совместное действие, и, в конце концов, снимают её, оставляя белую стену совершенно голой. Лианы и цветы покоятся на земле, Афина косится на них, а отец поднимает голову вверх и ловит мой взгляд.       — Ну что, выспалась? — Он говорит значительно громче, чем когда обращался к Афине.       Я ничего не отвечаю и только пожимаю плечами. Хотелось бесконечно спать. До сих пор ощущаю под глазами бездонные синяки от недосыпа. Сонливость одолевает мной, я едва стою на балконе и наблюдаю за родителями, смотрю на отца, а в голове лишь мысли о том, чтобы вернуться в постель и провалиться в ещё один глубокий сон.       — Фрейя, дорогая, иди в мой кабинет. Я скоро подойду.       Я ещё несколько секунд смотрю на него, а отец, кажется, ждёт моей реакции или, на худой конец, ответа. Подол лёгкого халата колышется на апрельском ветру, а я только едва заметно киваю головой и скрываюсь в своей комнате.       Даже не переодеваюсь, потому что халат не полупрозрачный, а сделанный из плотной ткани — и после отправляюсь в отцовский кабинет.       В отличие от светлой студии здесь, в сравнении, мало места, темно и почему-то душно. Окна закрыты и плотно зашторены, мне приходится вслепую найти выключатель. Раздаётся щелчок и комната заполняется мягким тусклым светом. Здесь было весьма мрачно. Шкафы без стеклянных дверец, широкий тёмный стол с разбросанными по всей поверхности какими-то рабочими документами, кожаные кресла, стеклянный низкий столик и увешанные по свободным стенам трофеи с отцовских охот. Ну и, само собой разумеется, его любимое ружьё. Я нередко видела в детстве с каким трепетом отец ухаживал за ним, будто пытался приласкать женщину.       Я смотрю на золотистые рамки старых фотографий, пока жду появления отца, без интереса разглядываю отрывки из его прошлого. Вот здесь он совсем ребёнок — какой-то злобный, безэмоциональный и с чертовски пустым взглядом, а позади него родители. Они безумно похожи друг на друга, а у моей бабушки, его мамы, тоже была гетерохромия — и расположение цвета глаз точь-в-точь как у меня. А здесь папа, кажется, в старшей школе. А здесь он уже стоит с Афиной, молодой и такой же низкой, как и сейчас. А потом — наша семейная фотография, где я была совсем малышкой, меня на руках держал отец, а Тео прижимался к Афине. Интересно, почему у него нет фотографии, когда мой брат только родился?       А потом я натыкаюсь на фотографии с его друзьями. Видимо, отец ещё с детства знал с кем следовало вести связи и знакомства, потому что на стене висят ещё четыре рамки с его знакомыми и все они — на одно лицо, ведь это всё те же люди. Стоят прямо как по хронологии. И в какой-то момент замечаю фотографию с отцом и Люцианом. Я подхожу ближе и щурю глаза, всматриваясь, задираю голову вверх и пытаюсь разглядеть какую-то странную тень в ладонях доктора Эллсворта.       И вскоре отец разрывает глухую тишину в кабинете и смотрит на меня с лёгким беспокойством в собственных глазах. Я не сразу отрываюсь от фотографий, только спустя несколько мгновений. Он начинает первым:       — Что с тобой происходит, Фрейя? У тебя что-то случилось? — Его голос наполнен родительской заботой и стойким чувством беспокойства.       — О чём ты, папа? — А я повторяю утренний вопрос, не особо желая спросонья вникать в суть того, что отец попытается до меня донести.       — Я же вижу, что ты чем-то опечалена. — Осторожно продолжает и подходит ко мне ближе. Его мягкая ладонь плавно ложится на моё плечо, аккуратно сжимает. Рубец ноет, но я лишь смотрю в разноцветные глаза напротив. — Расскажешь мне, что тебя тревожит?       Совсем недавно я хотела, чтобы они, моя семья, поинтересовались как я себя чувствую, а сейчас, когда это произошло, я просто хочу исчезнуть, лишь бы не отвечать на этот вопрос. Это точно не должен был спрашивать отец — человек, которого я боюсь разочаровать больше всего на свете. Эта должна быть безразличная Афина или больной Тео. Ведь они — моя семья, почему именно они забывают обо мне, кроме отца?       Я хочу что-то ответить спустя полсекунды молчания, но с губ слетает совершенно иной вопрос:       — Зачем ты убрал трельяж?       — И ты туда же? — Отец будто бы удивляется и вскидывает брови.       — Маме он нравился. Да и не был он ржавым. Не настолько, чтобы его заменять.       — А мне не нравится, что он не подходит к фасаду нашего дома. У твоей мамы весьма дерьмовый вкус, если ты не заметила. Я верну трельяж, как только найду подходящий по цвету.       — С каких пор тебя волнует внешний вид нашего дома?       — С каких пор он меня не волновал?       Теперь понятно, откуда растут корни моей привычки отвечать вопросом на вопрос. Отец медленно убирает ладонь от моего плеча, видимо, всё ещё дожидаясь ответа. А меня интересует кое-что другое — я обратно разворачиваюсь и вновь рассматриваю старую отцовскую фотографию времён его молодости.       — Это ведь доктор Эллсворт? — Спрашиваю так, будто не узнала его. Хотя отчасти так и было. Люциан выглядит намного моложе Эзэлстана. Если прикинуть на глаз, то я бы дала разницу в их возрасте на протяжённость шести лет, не меньше.       — Да, мы с ним давно знакомы.       — А что это у него в руках?       — Хм… — На секунду он задумывается, словно тоже рассматривает фотографию и пытается вспомнить детали того времени. А после спокойно продолжает: — Это его новорождённый сын.       — Что? — Я смотрю на отца с каким-то внутренним удивлением. — У него есть сын?       — Был, — поправляет он. — Малышу едва ли исполнилось несколько месяцев от рождения, как в ту злополучную ночь кто-то похитил его. С тех пор никто не знает, где этот ребёнок, сколько бы мы не искали. Он будто пропал сквозь землю.       Я снова перевожу взгляд на фотографию. Мне должно быть печально с этого рассказа, но не чувствую ни единого намёка на жгучий укол горечи.       — Люциан ещё долго питал надежды на его возвращение. Он отдал всё, чтобы вернуть сына, но этого, увы, так и не произошло. У малыша даже нет пустой могилы, потому что Люциан отрицает возможный вариант его смерти.       — Почему ты говоришь об этом так спокойно? — Я смотрю на отца и не понимаю, почему его голос кажется таким пустым.       — А что я должен сейчас испытывать? Это произошло давно и всё, что я мог сделать, я уже сделал. Сейчас меня волнует только твоё состояние, Фрейя. Я не настолько дерьмовый отец, как твой дедушка, чёрт… Ты уж не думай, что меня может волновать чьё-то состояние, пока мой собственный ребёнок, очевидно, близится к смерти.       — К смерти? О чём ты?       — Я беспокоюсь за тебя. — Вместо ответа на вопрос следует нотка его переживаний.       Он смотрит на меня, а я не могу оторвать взгляда от его глаз. Мне хочется выпалить всю ту правду на одном дыхании, но вместо этого я лишь говорю:       — Мне дурно от той мысли, что я ослушалась тебя, нагрубила и, знаешь, поначалу я чувствовала жгучую несправедливость от наказания, но сейчас я понимаю, что заслужила это. Я не должна была так поступать и пытаться общаться с твоими друзьями за твоей спиной, хоть ты и запретил мне.       — Что произошло в тот вечер? Что случилось после того, как вы ушли с банкета?       — Мы, и вправду, просто прокатились по ночному городу. Мне так необходима была тишина и немного спокойствия где-то вне стен того шумного вечера, а доктор Эллсворт просто оказался в нужном месте в нужное время. Он спас меня от извращенца и предложил покататься.       Отец задумывается над своими словами, как бы размышляя, верить мне или нет, а я продолжаю поток этой скрытой правды и откровенной лжи:       — Он дал мне свой номер и мы едва ли успели познакомиться, потому что ты запретил общаться с ним. Я так и сказала ему: «Сэр, простите, но я не могу с вами дружить, вы слишком старый для меня». Поначалу мне было обидно, ведь больше всего на свете я не люблю твои запреты, но потом мальчик из моего класса пригласил меня прогуляться после школы, и, правда, я тогда не сдержалась и мы поцеловались. Это вышло случайно, правда, пап.       Я замолкаю и ненавязчиво слежу за его реакцией, поверил он мне или нет. Отец смотрит на меня с лёгким удивлением и потом всё же усмехается.       — Ты назвала его старым? Серьёзно?       — Ну да, а что я должна была сказать? «Простите, мы не можем общаться, потому что папа запретил мне»? Это же странно, поэтому… Я всё же решила сказать иначе.       — Чёрт… тогда почему ты просто не сказала мне об этом? О том мальчике из твоего класса?       — Я боялась, что ты не разрешишь мне встречаться с ним.       Он едва ли не закатил глаза. А после протянул ко мне свои мягкие ладони, приобнимая за плечи и вынуждая сделать шаг ему навстречу. Тягучее объятие обвивает словно тройная пуповина на шее, сдавливая и удушая, а я лишь сквозь эту неожиданную тяжесть поднимаю ладони, и обнимаю его в ответ, прижимаясь, чувствуя медленно разливающееся тепло, притягивающее и успокаивающее.       Чувствую как дребезжит его костяной ларец, отец хочет добавить что-то вслед нашему весьма трогательному разговору, но лишь молчит и прижимает к себе ещё крепче.       В какой-то момент я ощутила лёгкое облегчение от того, что он поверил мне. Пришлось быть увереннее в своих словах и пытаться задавить его нескончаемым потоком беспокойств. Отец едва ли мог вставить и слово, а эти короткие паузы не позволяли в лишний раз погружаться в раздумья, потому солгать сейчас — далось мне ещё проще, чем когда я пыталась сделать это тогда, в тот вечерний апрельский день, после жгучих укусов на своих губах.       Одной проблемой стало меньше. Но и одной больше, когда я, вернувшись наверх в комнату, открыла телефон и обнаружила одно-единственное непрочитанное сообщение. Люциан скинул мне какой-то непонятный адрес, который я вбила в навигаторе, а приложение мне ничего не показало, кроме как того, что это место находилось за городом, почти что у самой границы леса. Это примерно по правую сторону от того, куда он впервые отвёл меня.       И вместе с адресом было указано время нашей очередной встречи. Я больше удивлена с того, что в этот раз он решил обозначить иное место, явно отличающееся от его подвала. Но если к последнему я слегка привыкла, кроме тех смотрящих глаз из банок с желтоватой жидкостью, потому что даже к плохому со временем пригреваешься, то непонятный адрес у кромки леса вызывал лёгкую тревогу.       Теперь меня интересовал ещё один вопрос — как мне уйти из дома в поздний вечер, когда отец избавился от этого несчастного трельяжа? И вообще, всё же повод убрать его был весьма… странным, смутным. Отец будто бы понял, что я почти каждую ночь сбегаю из дома буквально через балкон, и попросту не оставил мне иного выхода, кроме как попытаться выйти через главный вход.       Я вся измучилась и разнервничалась, что почти весь предстоящий вечер ходила по комнате кругами, то присаживаясь на край кровати в размышлениях, то не выдерживая напряжения внутри себя, снова начинала наматывать короткие круги, цепляясь взглядом за всё, что только попадалось мне на глаза.       В какой-то момент я услышала хлопок входной двери. Едва прижимаясь к стеклу балконных дверей, я попыталась рассмотреть, что происходило за стенами дома. Увидела, как отец, одетый в весьма простую одежду, что на него не похоже от слова совсем, уходил, закрывая металлические ворота. Он сел в свою любимую ласточку, настроил радио, как обычно, я уверена, на свою любимую волну, и просто уехал, а клубы лёгкого дыма расползлись по воздуху, высоко ввысь.       Куда он уехал? Это было первым, что вспыхнуло вопросом в моей голове, но потом я поняла, что это идеальный шанс тайком сбежать через входные двери. Если вести себя тихо и вовремя улизнуть, не привлекая к себе внимания, то тогда мне удастся, при всех вероятностях, вовремя оказаться на месте встречи.       Я прикладываю ухо к деревянной поверхности закрытой двери, прислушиваюсь, но не слышу ничего и никого. За стенкой разве что доносится какой-то стук, но по ту её сторону находилась комната брата, уверена, что он опять занимается какой-то ерундой, пока отца не было дома. Он всегда делал то, что раздражало отца, когда тот уезжал по своим делам или по работе. Осталось только узнать в какой части дома прячется Афина. По вечерам она обычно или играла на пианино, или что-то готовила на кухне, либо ещё проще — смотрела слезливые телепередачи.       Как только я переоделась в кремовое светлое платье, которое Люциану нравилось больше всего, потому что ткань была мягкой и бархатной, я положила в маленькую сумочку, перекинутую через плечо, телефон, а ключи сжимала в слегка взмокшей от волнения ладони, после чего осторожно выскочила за двери, прикрывая их буквально дюйм за дюймом.       Тихо прохожу вдоль светлого коридора, вступаю на первые ступеньки лестницы, оглядываюсь по сторонам, будто бы именно в этот момент Тео мог выйти из своей комнаты, а после осторожно спускаюсь на первый этаж, стараясь вести себя ниже травы, тише воды. Я выглядываю за арку, взглядом пытаясь зацепиться за фигуру матери, но не нахожу её ни на первом этаже, ни в гостиной, ни на кухне. Где она, чёрт возьми, прячется?       Убедившись, что, по крайней мере, поблизости её нигде не было, я поспешила к дверям. Чёрт, они заперты, а если их открывать сейчас, то это явно будет слышно. Пальцы слегка дрожат, когда я касаюсь дверной ручки, несколько тонких светлых волосиков неприятно лезут в глаза, я стараюсь не отвлекаться на них и медленно провернуть ручкой, как вдруг позади меня доносится голос Афины:       — Что ты делаешь, дорогая?       Я замираю на несколько мгновений, а в голове проносится тысяча мыслей, как бы сейчас отмазаться или, хотя бы, попытаться не выдать ни себя, ни своего волнения, ни своего грязного секрета.       Как только я разворачиваюсь к матери, она задаёт следующий вопрос с явным беспокойством в голосе:       — Куда ты собралась в такое время?       На часах было почти семь вечера, а Люциан назначил нашу встречу на восемь. Мне нельзя опаздывать. Однажды я припозднилась за тот поворот всего лишь на пару минут, наверное, не больше двух, в то время как доктор Эллсворт уже дожидался меня, сидя в своей ярко-красной машине, а после того, как я села в неё, он влепил мне пощёчину и едва ли не оттаскал за волосы.       Люциан ещё долго ругался и унижал меня, говоря, что шлюхи не имеют права опаздывать, потому что обслуживание клиента — это их возможность не быть дерьмом общества. Я тогда не особо вникала в суть того, что он шипел мне в лицо, потому что я всегда пыталась абстрагироваться от его злобных слов. Обычно, как правило, именно я послушно ждала его, волнуясь быть застуканной и пойманной в позднее время, но в тот вечер всё немного пошло не по плану, как итог — у доктора Эллсворта было до ужаса испорченное настроение.       Рубец на внутренней стороне бедра до сих пор напоминает мне о том вечере своей пульсирующей болью. С того дня я всегда старалась правильно рассчитывать время, свои возможности и непредвиденные обстоятельства. Именно поэтому сейчас мне категорически запрещено опаздывать на нашу очередную встречу.       — Мам, я… — Пытаюсь подобрать слова, но, видимо, запас моей короткой лжи истратился пару часов назад, когда я разговаривала с отцом.       — Отец ведь не разрешает выходить тебе из дома. Так, в итоге, куда ты собралась?       Я вдруг вспоминаю ту короткую ложь, которую я навязала отцу, и попыталась отыграться за счёт этого. Мне казалось это идеальным вариантом. Если Афина спросит у отца насчёт моей лжи, то он, вопреки расхожему мнению, лишь подтвердит мои слова.       — Мам, пожалуйста, не рассказывай папе. Я хотела… хотела прогуляться с мальчиком из моего класса, он, и вправду, очень классный парень, и я просто хотела немного развеяться вместе с ним. Папа знает о нём, правда, но, прошу тебя, не рассказывай, что я уходила на встречу к нему.       Афина вдруг расплылась в улыбке и смотрела на меня с некоторой долей женской солидарности. Она приобняла меня за плечи и коротко подмигнула, говоря:       — Моя доченька так повзрослела, уже с мальчиками гуляет!       Интересно, все матери так говорят? Особенно те, кому всегда было безразлично на собственных детей, кроме как «уникальных». Больных, одним словом.       — И какой он? Красивый? Умный? Ну хоть высокий? — всё не унималась Афина, задавая мне миллион вопросов, на которых у меня попросту не было ответов.       Пришлось разыграть настоящее смущение. Щёки за секунды покрылись оттенком розового, увожу взгляд вниз, в самый пол, будто стесняясь признаться в отношениях, которых даже не существовало.       В какой-то момент, буду сегодня ей признательна, Афина перестала донимать меня, а лишь потрепала по макушке, напоследок улыбнулась и в сердцах пообещала:       — Я ничего не расскажу отцу! Но не задерживайся допоздна, чтобы он не узнал.       Перед тем, как уйти, я обняла Афину, с глубокой признательностью поблагодарила её, мысленно корректируя собственные слова: «Спасибо, что не мешаешься мне хотя бы сейчас».       На всякий случай вызываю такси в привычное мне место, как только стремительно к нему приближаюсь. Цена влетела в копеечку, потому что дорога была очень долгой, я удивлена, что кто-то вообще принял мой заказ. И когда машина преодолела половину пути, мой телефон зазвонил, я в первые секунды жутко перепугалась, а когда увидела высвеченное имя, то сразу же приняла вызов и приложила телефон к уху.       — Где ты сейчас едешь?       — Мы почти приехали. Осталось примерно десять минут.       — Прекрасно. Буду ждать у ворот. Можешь отвязать свою карту, я оплачу.       И звонок сбросился. Весьма любезно со стороны Люциана оплатить мою поездку.       Ровно через десять минут, он, и вправду, ждал меня прямо у белых высоких ворот. Он, как делал это в первые дни нашего знакомства, помог мне выйти из машины, а после через переднее открытое окно протянул молчаливому таксисту пятьдесят фунтов, хотя поездка стоила всё же слегка дешевле. Увидев мой озадаченный взгляд, Люциан просто пожал плечами:       — Чаевые — залог вежливости. — Вдруг он вынул из внутреннего кармана своего бежевого пиджака тёмно-бархатный платок, и, не говоря ни слова, накинул его мне на голову.       — Зачем это? Здесь проходят чьи-то похороны? — А я лишь ляпнула, не подумав, и начала поправлять платок, заправляя под него светлые волосы, и завязывая узелок у подбородка. Люциан в это время протянул мне солнечные очки.       — Чтобы не отвлекались на мою шлюшку. — Он подмигнул и его губы вытянулись в хитром оскале. Ублюдок. Но я не могу ничего сделать с этим, потому лишь молча надеваю очки с тёмными стёклами.       Люциан взял меня за руку и провёл на территорию чужого дома. Он был огромным, весь белый, с множеством панорамных окон, балконами и зелёным садом, усеянный на нескольких трельяжах. А внутри самого поместья было пусто и тихо. Здесь не было ни единой души, но судя по деталям, здесь проходил какой-то важный вечер. Прямо на свежем воздухе. В доме не было ни одного человека, но их вещи небрежно лежали на диванах и креслах. Я заметила это, даже когда основной свет был выключен и приглушённо освещали помещение одни лишь торшеры.       — Зачем вы привели меня сюда? — Я тихо спрашиваю, как только он останавливается напротив высокого окна. Люциан молчит с полсекунды, наблюдая за происходящим снаружи, и он загораживает мне возможность тоже выглянуть наружу, чтобы понять, что здесь происходит. Только после он отвлекается и пронзает своими холодными голубыми глазами.       Я не вижу в них привычного ему азарта и праздности. Доктор Эллсворт был настроен серьёзно, я с непривычки сделала шаг назад, а он, заметив это, притянул меня за ладонь к себе и вытянул губы в очередном хитром оскале:       — Хочу, чтобы ты сегодня кое-что узнала. И увидела собственными глазами. Потому что, боюсь, ты не поверишь мне на слово, уж теперь наши отношения не строятся на взаимном доверии, не так ли, Фрейя?       — Я…       — Можешь не отвечать. Это был риторический вопрос. — Он наклоняется ко мне ближе и оставляет лёгкий поцелуй на моих бордовых губах, а когда отстранялся, то намеренно сомкнул зубы на нижней.       Но долго не пытает — как только добивается тихого болезненного стона, он разжимает губы и коротко, не шевеля ничем, кроме века, подмигивает.       — Стой здесь и внимательно наблюдай. Надеюсь, что ты достаточно умна, чтобы не выдать своего присутствия на вечере, на котором, в самом деле, тебе совершенно не место.       На этих словах он оставляет меня одну. До сих пор не могу уловить абсолютно никакую взаимосвязь между его приглашением и тем, что я должна была сегодня увидеть. Что-то, во что на словах никогда не поверишь — Люциан ведь, не скрывая, высказался об этом. Внутри ключом бьёт тревога, и я, не прислоняясь к стеклу, наблюдаю из окна за происходящим снаружи.       На свежем газоне расставлен большой длинный стол и кучу стульев вокруг него, а сам стол буквально ломился от еды. Я разглядела множество фруктов, закусок, различных нарезок из сыра и дорогих колбас, которые обычно идеально подходят под красное вино, но была упущена какая-то одна-единственная деталь. Я ещё долго вглядывалась в стол и только спустя пару минут поняла, что именно отсутствовало на столе — горячее блюдо. Мясо.       Гостей было мало. Доктор Эллсворт крутился среди мужчин, я видела, как он хитро улыбался каждому, как плясали черти в его холодных глазах, он что-то задорно рассказывал своим слушателям и те надрывно смеялись, едва ли не ржали как кони. А потом я наткнулась взглядом на отца.       Только потом я заметила ещё кое-какую деталь — некоторые гости держали в руках ружья. В том числе доктор Эллсворт. И даже мой отец. Он выглядел… таким живым, не знаю, как даже описать увиденное. Впервые я видела, чтобы у отца буквально горели глаза от какого-то неописуемого азарта и чувства скорого предвкушения, только вот… предвкушение чего?       Было очевидно, что они собирались охотиться, только вот в этих лесах, куда смотрели все гости, не было ни единого животного. Ни белки, ни волка, ни птиц, буквально никого. Только приставучие стрекозы и насекомые.       Поодаль от дома находилось ещё одно здание, наверное, что-то вроде складного помещения, и в какой-то момент оттуда первым вышел высокий мужчина, у которого на шее было повешено ружьё, и он со всей строгостью и внимательностью следил за тем, чтобы все последующие выходящие люди шли ровно, как по струнке. Я задержала дыхание и внимательно следила за каждым их действием.       Кто эти люди?       Они буквально дрожали не то от холода, потому что на них не было одежды, не то от страха, потому что на их головах были надеты грязные мешки из-под овощей. Они едва волочили ногами, а мужчина торопил их, что-то громко кричал, но я не могла разобрать ни слова, только видела, как шевелятся его губы, и как напрягается глотка от этих командований.       А потом…       Потом я не могла поверить своим глазам.       Мне стало до ужаса жаль всех этих мучеников — иначе не могла их назвать. Им ровным голосом диктовали, по всей видимости, правила, а после, как только с них сняли мешки, они ринулись прочь прямиком в лес. Гости все замерзли и ждали начала неумолимой беды с азартным предвкушением. Они прямо все горели этим безумным азартом, едва ли не облизываясь, но я видела, что для них всё это — всего лишь обыденность. Что всё происходящее сейчас на улице — организуется далеко не в первый раз.       Мне хотелось провалиться сквозь землю, когда не только гости, но и Эзэлстан, приготовили свои ружья и скрылись в лесу. Доктор Эллсворт, в том числе. А я стояла как вкопанная, не зная, куда себя деть. Задний двор опустел буквально на считанные секунды, но ненадолго.       Постепенно гости стали возвращаться. Кто-то вернулся один, но с кровавой улыбкой на лице, с запачканной одеждой в густой алой субстанции, с довольным и счастливым настроением от полученных эмоций. А кто-то вернулся, с намотанными на кулак чужими волосами, волоча за собой безвольных жертв. Сквозь толстые стены и окна я едва ли слышала их слова, полные мольбы и слёз, но когда они начинали кричать от ужаса, от боли, от этих раздирающих чувств внутри себя — мне казалось, что они кричали буквально мне в уши. Их крики доносились отовсюду, и я в собственном страхе закрыла ладонями уши, не в силах сдвинуться с места. Глаза предательски заблестели и мне было, правда, так ужасно страшно, когда мужчины откровенно издевались над пойманными добычами.       Некоторых просто запугивали, вынуждая их кричать и пятиться назад, не в силах встать и убежать, потому что их ноги были сломаны в обратные стороны, они, совершенно голые и залитые собственной кровью, тщетно пытались уползти, но на их спины грубо наступали, плевались и смеялись. А потом, в конце концов, следовали выстрелы — и с каждым новым я жмурюсь всё сильнее.       На других я не могла смотреть без слёз. Вместо быстрой смерти их мучали, долго и ужасно, избивали и ломали запястья от отчаянного сопротивления; они кричали, надрывая глотки, когда их насиловали и буквально душили, смыкая запачканные кровью ладони на тонких шеях. Здесь были как девушки, так и парни, и ко всем ним относились одинаково.       В какой-то момент вернулись они — Люциан и Эзэлстан. Сейчас, идя рядом друг с другом, от них веяло неумолимым холодом, лёгким шлейфом азарта и таким чувством противоречия. Они шли, как близкие друзья, как братья, буквально похожие друг на друга в своих жестоких фантазиях, но на деле — у них совершенно отличающиеся друг от друга ауры.       Если, зная о жестокости доктора Эллсворта, я была в какой-то степени почти не удивлена, то видя, как отец держал на руках бедную светлую девушку, всю в крови и полностью голую, моё сердце предательски сжималось и пропускало важные удары. В моменте отец бросает жертву на холодную землю, она, судя по шевелению губ, болезненно стонет. Его ружьё повисло на ремнях.       Доктор Эллсворт недолго мучает свою пойманную добычу. Он точно так же бросает её на холодную землю, любуется её страхом, а после одним выстрелом безжалостно забирает её жизнь.       А вот отец…       Он с полсекунды смотрит на плачущую девушку, ползущую на коленях возле его ног, кажется, умоляя о пощаде, слёзно рыдая и захлёбываясь от переполняющих её чувств, а после обращается к Люциану с какой-то неведомой для меня просьбой, но вскоре и она обнажается жестокой правдой. Люциан передаёт Эзэлстану нож — холодное лезвие опасно блестит в отцовской окровавленной ладони, я вижу, как местами запачкана его белая рубашка, но только не накинутый поверх лёгкий пиджак.       Он его снимал? И если да — зачем?       Ответ смутным откровением подкрадывался на подкорки бессознательного.       Отец одним резким движением хватает девушку за волосы, тянет назад, вынуждая её запрокинуть голову назад. Лёгкий и ровный жест ладони — и я жмурюсь в ту же секунду, до того, как кровь густым ручьём запачкает всё её тело и холодную землю.       Только недавно он обнимал меня, как любящий отец, готовый подставить своё плечо для моих слёз и переживаний, которые я, и правду, смогла удержать в себе, а сейчас я видела, как он с остальными гостями, судя по всему, с теми самыми его «друзьями» буквально устроил самую настоящую охоту на людей.       Видела, как они безжалостно издевались над ними. Видела, как они насилуют их, с наслаждением мучают и, в конечном итоге, отбирают их законное право на жизнь.       Видела, чёрт возьми, собственными глазами, как отец зарезал девушку. Едва ли я приоткрыла глаза, как впала в ещё больший ступор, ужасаясь тому, что они…       Они действительно собираются сделать это?       Лезвие ножа как по маслу срезают лоскуты её бледной кожи и, о боже, я больше не могу на это смотреть, правда, я не вынесу ещё одну сцену откровенного ужаса, меня тошнит и разрывает на части от осознания, что все они собираются сделать с телом молодой светлой девушки, я пячусь назад, будто они могли вот-вот поймать меня, как случайного свидетеля, и заставить оказаться на месте ещё одной жертвы. А после — разворачиваюсь полным оборотом и только характерный стук быстрых шагов эхом отражается от голых белых стен.       Слёзы обжигают кожу на щеках, неприятно обветриваясь на апрельском воздухе, я сгибаюсь пополам, ладонями упираясь в собственные острые колени, а чувство тошноты неприятной горечью застревает в глотке, ещё чуть-чуть, правда, и меня сейчас вывернет наизнанку. Я не знаю, почему смотрела на всё это. Не знаю, почему не попыталась остановить хотя бы отца. Но он не должен знать, что я всё это видела. Он не должен узнать, иначе точно убьёт меня собственными руками, испачканные в крови невинной жертвы. А ведь он нередко уезжал по делам, значит, о боже…       Со мной под одной крышей живёт монстр. И я не знаю, что хуже — находиться в сексуальном рабстве одного поехавшего головой ублюдка или знать, что любящий меня всю жизнь отец, на самом деле, чёртов психопат, убивающий людей ради азарта, забавы и чувства превосходства. Клянусь, я видела, как он с интересом смотрел на ту девушку, клянусь, я видела, как он едва удержал себя от того, чтобы не облизнуться.       Я задыхаюсь от ужаса и не могу прийти в себя, чувствую, как лёгкие буквально горят изнутри, как я не могу сделать ни вдоха, ни выдоха. Я судорожно глотаю воздух ртом, но он быстро теряется в глотке, не доходя до горящих лёгких. Сердце бешено бьётся и отказывается работать дальше. А сознание не хочет запоминать всё это — кричит почти что в ярости, упрямо отказываясь воспринимать действительность за реальность.       Я едва ли ощущаю прикосновения чужих ладоней до своих плеч, едва ли поддаюсь чужому напору. И не сразу осознаю, что это был Люциан — его лицо расплывается в моём собственном взгляде. Он что-то говорит, шевелит губами, но я отчаянно не могу понять, что он пытается до меня донести. Этот шёпот с его губ становится всё более мрачным, гнусавым и надоедливым, раздражая мою и без того перенапряжённую нервную систему. Я пытаюсь напрячь слух и разобрать хотя бы слово с его губ, а они всё шевелятся, я смотрю на него и никак не могу прийти в себя после всего увиденного.       Его пальцы сильнее смыкаются на плечах, он одним рывком встряхивает меня на месте, щёлкает пальцами перед глазами.       — Эй, Фрейя, слышишь меня? — Его голос кажется таким приглушённым и тихим. Я напрягаюсь, пытаясь вникнуть в его речь.       — Что…       — Отлично, ты ещё со мной. — Не могу услышать его эмоцию на лице, не понимаю, с каким тоном он говорит это.       — Только что…       — Я вызвал для тебя такси, дорогая. Сегодня для тебя выдался тяжёлый вечер.       — Произошло?       — Я настоятельно рекомендую тебе отдохнуть и немного поспать, что-то ты до ужаса бледна, прямо как смерть. — Кажется, я уже где-то слышала эти слова?       — Люциан?..       — А потом хорошенько обдумай всё то, что ты сегодня увидела. Это будет приятной пищей для твоего глупого разума. — Я ощущаю его горячие бледные губы на своём лбу. Его укус-поцелуй болезненно обжигает.       — Подожди… — Мне кажется, что он меня не слышит. Или, на самом деле, я ничего не говорю вслух? Чёрт, не понимаю.       — Надеюсь, что теперь ты поймёшь, что я в твоей жизни далеко не самый ужасный арбитр судьбы.       Мне просто хочется забыть всё это, как чёртов кошмарный сон.