Три сломанных ребра

Глава 12

«Фрейя»

      Кошмарные сны вернулись. В них я больше не видела тех пугающих и ужасающих монстров, всех скрюченных, выгнувшихся и переломанных, как на манер коллекции доктора Эллсворта в его подвальном мраке. Нет, меня они больше не приводили в паническое смятение и желание спрятаться, проснуться и убежать. Я видела в своих ночных кошмарах чёткие обрывки того самого вечера, той самой чёртовой охоты на людей.       Их болезненные крики о помощи навсегда отпечатались в моей памяти, и чувство вины, что я невольным наблюдателем видела, как их мучают и насилуют, невероятно давило на плечи, вынуждая меня едва ли не согнуться пополам. Мне было безумно всех их жаль, и сейчас мне так стыдно, что я не могла им помочь.       Я могла вызвать полицию, но не стала этого делать. Не знаю, почему, была ли причина в том, что я не хотела подставлять отца, доктора Эллсворта или кого-то ещё с того вечера — это навсегда останется для меня сокрытой собственной ложью. Казалось, что я врала самой себе, потому что пыталась оправдать свою беспомощность, но, правда, я не знаю, почему не сделала один-единственный звонок на номер в три повторяющиеся девятки.       Сейчас эти невинные жертвы, возможно, могли остаться в живых, но теперь — они наверняка все расчленены к чертям и съедены этими жестокими ублюдками. В тот вечер я видела, как с бедной светлой девушки ножом срезали кожу, словно бы масло для бутерброда на завтрак, и пусть дальше от собственного отвращения и страха не видела, что произошло дальше, но ответ на подсознательном уровне сам пришёл ко мне, подсказывая, что ничем хорошим всё это не закончилось.       Они сожрали бедную девушку, я в этом уверена. И теперь каждую ночь мне снились эти ужасы наяву, я раз за разом видела, как бедных людей насилуют, убивают, как ломают им ноги, выдирают волосы прямо со скальпом, выдавливают окровавленными пальцами глазные яблоки, видела, как с них срезают кожу, пока некоторые из них ещё живы, и слышала этот нечленораздельный громкий крик, нарастающий в своём ужасе, а после прекратившийся в одно мгновение, в то самое, как человек испустил свой последний дух.       В первый раз, когда это произошло, я проснулась в тихом ужасе, вся потная и взмокшая, пряди волос неприятно липли к мокрому лбу, и потом ещё долго не могла перестать дрожать, пока все эти картинки воспоминаний прямо как наяву мелькали перед глазами. Я вскочила с кровати и побежала в ванную комнату, заперла за собой двери на всякий случай, и мой взгляд недолго исследовал лёгкий мрак помещения, освещённого низковольтными лампами.       Я буквально уставилась на зеркало, расположенное над раковиной, и тут же к нему прильнула, открыла мини шкафчик-зеркало и вынула из пластмассового стаканчика бледно-розовую бритву. Это и раньше случалось со мной, когда я шла на крайние методы, чтобы успокоиться и прийти в себя, но не помню, насколько это было давно. Наверное, настолько, что все старые раны давно затянулись, а шрамы перестали напоминать о себе, почти что слившись с нежной кожей. Я недолго вожусь с бритвой, вынимая из её основания острое лезвие, совершенно новое и ранее ещё неиспользованное.       Сажусь на край холодной ванны, задираю белоснежный подол своей ночнушки; лезвие опасно блестит в свете низковольтных ламп, руки до сих пор дрожат после ночного кошмара, а эти картинки всё ещё не могут оставить меня в покое. Честно, я пыталась переключиться на другие мысли, отвлечься как-то, но у меня просто никак не получалось сделать это.       Острый металл кажется холодным, когда я прикладываю его к своей нежной коже на внутренней стороне бедра; всего лишь секунда, я задерживаю дыхание, ладонь дрожит, сжимая лезвие, а после, недолго думая, одним резким движением опускаю его вниз, вдоль всей кожи, безжалостно и болезненно рассекая её, и из неглубокой раны выступают одинокие капельки алой крови. А мне не хватает одной этой боли, совсем незначительной и едва заметной, я раз за разом режу себя, не жалея, режу до тех пор, пока одинокие капли не перерастают в целый кровавый ручей, пачкая кожу, мою белоснежную ночнушку, и по итогу, капая на пол — капля за каплей, пока там не образовывается маленькая лужица.       Я делала это и раньше, когда жизнь казалась легче, но все вокруг доставали меня, раздражали своим поведением настолько сильно, что я просто не могла с собой совладать — и после мне удалось найти своё отвлечение в этих кровавых тонких ранах, и всякий раз, когда я себя резала, мне становилось спокойнее, потому что физическая точечная боль отвлекала от всего на свете. Но в какой-то момент я просто перестала делать это, кажется, когда оканчивала среднюю школу, и сейчас мне снова пришлось вернуться к такому способу саморазрушения, но лишь для того, чтобы эти проклятые обрывки воспоминаний перестали мелькать перед глазами.       Раньше я делала это из злости и раздражения, а теперь — чтобы забыться раз и навсегда. Мне не хватает боли, я зачем-то надавливаю пальцами на свежие раны, смотрю, как медленно сочится из них кровь, смотрю на свои пальцы, растираю между подушечками эту вязкую влагу, а после, не останавливаясь на достигнутом, режу второе бедро, раз за разом высекаю на нежной коже кровавые раны, совсем неглубокие, но такие болезненные, просто до жути, и эта боль помогает мне. Она позволяет мне забыться о том ночном кошмаре, мне, и вправду, становится легче с каждой новой секундой, стоит лишь сконцентрироваться на этой боли и только на ней.       Но Доктору Эллсворту не пришлись по вкусу мои способы успокоения, кажется, он был в полной ярости, когда впервые заметил шрамы на внутренних сторонах бёдер. Он с силой прижимал меня к операционному столу, от которой настойчиво пахло чёртовой хлоркой, заглядывал в мои глаза и был полон злости, я чувствовала это, даже когда он выдыхал мне в лицо, буквально в дюйме от меня. Его зрачки словно бы расширились, а я не понимала причину его острой реакции, не понимала, почему он настолько сильно злился на меня, до тех пор, пока он, наконец, не произнёс, буквально шипя сквозь крепко сжатые зубы:       — Какого хрена ты делаешь, Фрейя? Что это за нахуй творится на твоих бёдрах? — Он не закипал, нет, он взрывался прямо на месте, пока его пальцы болезненно смыкались на моей коже, обводя каждый из шрамов.       А я не успеваю и слово вставить, потому что он тут же перебивает и продолжает свою тиранию.       — Я показал всю прелесть нашего общества, которую на протяжении всей своей жизни ты пыталась избегать. Я показал тебе, насколько люди могут обманчивы, и даже близкие, которыми ты до дрожи в сердце дорожишь, оказываются полнейшими ублюдками. Я, именно я, показал всё это тебе. А что делаешь ты? Ты, блять, режешься только потому, что, видите ли, тебе не понравилась эта правда. Кто же тебе сказал, что правда всегда бывает приятной?       Его дыхание становится горячее, а пальцы сильнее сжимают мои бёдра. Всё то время, пока доктор Эллсворт пытался вдолбить какую-то свою истину в мою голову, его голос был холодным и спокойным одновременно, не выдавая свою взрывную опасность, которую я видела в глазах напротив.       — Не смей, сука, портить это блядское тело без моего разрешения. Твоё тело — моё и только моё. Это моя чёртова собственность, и не тебе решать, что с ним делать. Если я ещё раз увижу, как ты занимаешься этой ерундой, я тебе к чертям собачьим отрежу пальцы и выбью это дерьмо из твоей головы.       И мне пришлось перестать. Теперь же, когда я по ночам вскакивала из-за очередного приснившегося кошмара, я кусала свои пальцы, царапала кожу между фалангами, билась лбом о мягкую постель, намеренно душила себя, крепко зажимая ладони на тонкой бледной шее, почти что до потери сознания, а порой и вовсе выбегала на балкон, всякий раз смотрела на наш новенький трельяж, который отец, и вправду, установил совершенно скоро после снятия старого, думала о том, как бы спрыгнуть вниз, сломать свои ноги о холодную землю, но, как итог, я просто билась сжатыми в кулаки ладонями о балконные перекладины, несильно, чтобы не разбить костяшки, но иногда я не могла себя остановить, и била так, что потом ладони ещё долго ныли на протяжении всего дня, но мне было только в радость, ведь никаких синяков не оставалось.       Одним словом, мне перестали сниться монстры, вместо них в кошмарах наяву появлялся мой отец. С этим его холодным взглядом, прямо как в тот день, азартным и животным, с этой властью в своей жгучести, и раз за разом я видела, как он лишал жизни ту юную девушку, голую и умоляющую о пощаде. Я больше не могла смотреть на своего отца так, как раньше. Меня постоянно преследовали навязчивые мысли, что, узнай он мой грязный секрет, узнай он, что мне было прекрасно известно о его вечерних делах, то он просто-напросто убьёт меня, прямо как ту девушку.       А ведь мы были с ней чем-то похожи, если я вообще могу так сказать, потому что едва ли мне удалось чётко разглядеть её лицо, но внешне — со спины мы вполне могли сойтись за сёстры, ведь волосы у неё были такие же, как у меня, как и её телосложение. Такое хрупкое и худое, измученное и болезненное, прямо как сейчас и у меня, ведь после появления доктора Эллсворта в моей жизни, после нашей маленькой договорённости, я стала плохо питаться, высыпаться, и в целом мне стало откровенно хреновее, чем когда-либо в своей короткой жизни.       Весенние каникулы близились к концу. Не знаю, как я буду заканчивать этот год, и как вообще мне удастся сдать предстоящие экзамены. Доктор Эллсворт даже в это время будет мучить меня нескончаемыми ночными приглашениями в свой мрачный подвал? Я не знала ответа, и, честно говоря, сейчас это меньшее, что меня беспокоило.       Здесь и сейчас меня беспокоит только две вещи — это палящее солнце и отцовский жгучий взгляд. Он припарковал свою любимую ласточку на свободное место, велел Афине и Тео идти на ярмарку пока что без нас, потому что ему надо было мне кое-что сказать. И вот, сейчас, сидя на заднем сиденье, я неотрывно смотрю в отцовские глаза, пока он, развернувшись боком, пытался, кажется, подобрать правильные слова.       — Что ты хочешь сказать мне? — Я не выдержала и нарушила тишину первой.       — Надеюсь, что ты повеселишься. Ты уже достаточно взрослая, чтобы мне не пришлось постоянно таскаться за тобой, но, пожалуйста, будь осторожна и не вляпайся в какое-нибудь очередное дерьмо, ладно?       — Хорошо, папа. — На этих словах я выскакиваю из машины, хлопаю дверцей и спешу в этот всеобщий хаос весенней ярмарки.       Здесь было просто куча народа, весь город собрался сегодня в центре, семейные парочки вместе со своими детьми веселились, стреляя из дротиков или ловя маленьких рыбок в одном из многочисленных ларьков; кто-то пришёл в компании своей второй половинки — они громко смеялись, целовались по углам и лопали всякие сладости, а сегодня тут их было так много, что, наверняка, можно было заработать себе какой-нибудь сахарный диабет.       Я прохожу мимо смеющихся детей, тычущих друг в друга, споря о чём-то яростно, а после убегая трескать холодный фруктовый лёд. Прохожу мимо очередной целующейся парочки, мне прямо становится тошно и противно, когда я смотрю на них, потому лишь иду дальше, проходя мимо многочисленных людей, пытаясь как-то втиснуться между ними, роняя слова извинений и проталкиваясь дальше, ближе к центру.       Сегодня солнце особенно сильно печёт. На улице стоит ужасная жара, все одеты на манер летнего сезона, в платьях и шортах, в лёгких рубашках и майках, а я с утра напялила на себя очередную одежду с длинными рукавами, которые будут скрывать следы от хирургических пальцев доктора Эллсворта. В каком-то ларьке я прикупила на отцовские деньги, которые он мне дал в качестве карманных расходов на сегодняшний праздник, ярко-оранжевый веер за каких-то пару жалких фунтов. Я только и делала, что пыталась остудиться, а этот искусственный ветерок едва ли спасал из ситуации, потому моим следующим пунктом назначения был ларёк с фруктовым мороженым.       Очередь бесконечно длинная, нескончаемая, и пока я стояла в ней, мне стало невыносимо жарко, настолько, что лоб взмок и пряди светлых волос неприятно липли к коже. Пусть прослойка моей одежды была тонкой, но всё равно — жарко, что просто ужас. Солнечный мираж плавно опустился на землю, заполняя собой весь центр ярмарки, и даже пробираясь под редкие тени от маленьких крыш вот этих самых ларьков. Я сейчас, и правда, просто умру от жары. Когда, наконец, наступила моя очередь, я сразу же выпалила:       — Вишнёвое, пожалуйста. — И только спустя несколько мгновений до меня всё же доходит: — Ой, нет, простите, клубничное, пожалуйста!       — Вы бы мне ещё спустя час сказали, видите же, что я уже положил. — Седой старик ворчит, пожимает плечами, а после протягивает мне чёртов рожок с вишнёвым вкусом. — Либо платите за две, либо только за этот.       Старый хрен. Нахера мне два мороженого? Даже если и возьму, то второе растает, пока я доем первое. Чёрт с ним — отдаю несчастные три фунта и забираю мороженое вкуса блядской вишни. Прости, меня прямо так разозлила эта ситуация, хотя продавец здесь вообще никак не виноват. Одним словом, я не хотела устраивать конфликт на пустом месте, потому что жара настолько сильная, что мне теперь всё равно, чем я буду себя охлаждать, да и люди из очереди позади меня тоже не могут больше ждать. Придётся как-то смириться, я так думала до тех пор, пока позади меня не раздался мягкий женский голос, стоило мне отойти в сторону на несколько шагов:       — Привет? — Голос звучит как-то неуверенно, я разворачиваюсь и вижу совершенно незнакомую девушку. — Слышала, что ты, эм… в общем, я тоже не тот вкус взяла. У меня как раз клубничное, а я его ненавижу! И, может быть, ты захочешь поменяться?       — О, да, спасибо. — Я улыбаюсь ей и между нами происходит небольшой обмен. — Хотя для меня всё равно остаётся непонятным, как можно не любить клубнику. — Пожимаю плечами в лёгком неведении и облизываю слегка подтаявшее мороженое.       — А для меня — как можно не любить вишню? — Она закатывает глаза и звонко смеётся, тычет локтем меня в бок, мол, смешно же, зацени иронию. — О, эм… — Девушка вдруг замолкает, пока я смотрю на неё и молча наслаждаюсь клубничным холодом во рту, она прямо теряется и будто бы смущается, а потом всё же набирается смелости и продолжает: — Ты здесь одна?       — Нет, с семьёй. Они сами веселятся, а я, как видишь, тоже.       — О, хм, да, я тебя понимаю. — За пару секунд она издаёт столько звуков, чтобы сказать лишь пару слов. Мне она кажется немного забавной, пусть и слегка робкой. — Мои предки укатили веселить мелкую сестрёнку, впрочем, как и всегда. Слушай, может ты хочешь…       — Эй, девчонки, отойди отсюда! — Нам кричит какой-то мужчина. — Прямо на проходе стоите!       — А ты что, широкий, что ли? Возьми и обойди! — Девушка вдруг меняется в своём поведении и едва ли не лает в сторону мужчины, который лишь странно покосился на нас, выругался себе под нос, да и ушёл, как итог.       — Не знала, что ты осмелишься сказать такое мистеру Гиллберту. — А мне становится в одночасье так смешно, что я беззлобно смеюсь, пока мороженое тает в моей ладони. Я смотрю мистеру Гиллберту вслед и после возвращаю внимание на незнакомку.       — К-кому? Что за мистер, ээ, кто? — Она опять меняется в лице и смущается, когда не может выговорить фамилию, которую явно слышит впервые.       — Он же химию преподаёт старшим классам. Он бывал почти по всех школах Лондона, так что, можно сказать, что у него уже есть определённая репутация среди подростков. А ты что, не знаешь его?       Когда я задаю этот вопрос, то внимательно слежу за её реакцией, и вижу, как краснеют её впалые щёки, и меня почему-то удивляет это незнание, как минимум потому, что она явно училась в моей школе. Мы не то чтобы знакомы, но я мельком пару раз видела её в коридорах.       — Чёрт, прости, я… просто учусь в классе для отсталых. — Говоря это, она опускает взгляд, а я вижу, как тает мороженое в её руках, что липким следом протекает на ладонь. А её это, как видимо, не особо-то и беспокоит.       Только после до меня, наконец, доходит смысл сказанных слов.       — В смысле, в классе для отсталых?       Я смотрю на неё и не могу понять одного — как такой человек может находиться среди людей с жуть какими недостатками? Пожалуй, мне стоит кое-что прояснить. Моя старшая школа — единственная во всей округе, которая принимает подростков с какими-нибудь физическими недостатками, психическими или ещё какими-то, одним словом, не позволяющими им быть понятыми нами — не всегда эти ребята оказывались тупыми, у некоторых из них просто не работали ноги, потому они были вынуждены кататься до конца своей жизни на коляске, кто-то плохо слышал или вообще не говорил.       И как раз для таких наша школа создала отдельный класс, чтобы, наверное, им было легче в каком-то смысле, по крайней мере, их школьная программа намного легче той, которую мне приходилось по ночам порой зубрить. Хотя, это даже неудивительно, порой в коридорах я видела тех ребят из специального класса, всё же некоторые из них действительно были лишены умственных способностей.       Но сейчас не об этом. Как она вообще там оказалась? Я смотрю в её зелёные глаза, полные знаний и надежд на светлое будущее, смотрю на тёмные кудрявые волосы, а смуглая кожа приятно подчёркивает пухлые губы, и в целом, у неё функционировали все конечности, она могла вполне себе чётко выражать мысли, слышать, да и говорить, как я уже убедилась. И что с ней не так?       В том классе, и правда, учились отсталые, но по ней-то не скажешь, что у неё с головой не всё в порядке.       — Просто у меня дислексия, я до сих пор пишу как второклашка, и читаю тоже так себе, вообще не могу сконцентрироваться на любом тексте, слова размываются, будто на них вода попала. — Она говорит смущённо и вкрадчиво, наблюдая за моей реакцией на сказанную правду.       — Так вот почему ты не знаешь мистера Гиллберта. Что ж, могу сказать, что тебе повезло. Он полный мудак. — А я в ответ лишь закатываю глаза, переводя всю тему в шутку.       Мне плевать, могла она читать или нет, хотя поначалу я, и правда, удивилась от этой новости. Теперь понятно, почему мы толком не знакомы. Их класс находился чуть ли не в самом конце школы, и занятия у них проходили в одном кабинете, чтобы в лишний раз некоторым из ребят не пришлось передвигаться.       Она вздохнула с таким облегчением, будто услышала новость, ну, не знаю, что рак наконец победили и придумали от него стопроцентное лекарство. Её лицо буквально светилось от счастья и, когда пухлые губы расплылись в улыбке, то на щеках появились милые ямочки.       — Да, повезло… — Кивает, соглашается. — Ну так что, может мы, эм, ну, погуляем вместе?       Я задумываюсь на пару секунд, смотрю на своё почти съеденное мороженое, гляжу, как девушка неловко мне улыбается и терпеливо ждёт ответа, пока румянец покрывает впалые щёки, но в итоге, я лишь пожимаю плечами и говорю:       — Да, конечно, я не против. Вместе веселее. А тебя хотя бы как зовут?       — О! Супер! — Она радостно восклицает и от счастья так сильно сжимает ладони, что рожок буквально трескается в её руках. — Чёрт, вот дерьмо.       Остатки рожка и мороженого падают на свежую траву, а она пытается отряхнуть свою ладонь от вафельных крошек, а другой рукой попутно вынимает из кармана своих коротких джинсовых шорт платок, которым вытирает липкий холод на своей коже.       — Ну так, меня зовут Фрейя. — Мягко напоминаю ей, что она, как бы, не ответила на мой вопрос. Пока я ждала ответа, то успела слопать собственное мороженое. На губах остался вкус клубники.       — Да, я знаю… О, эм, я — Марлин! — Неловкая улыбка на губах, румянец на щеках, милые ямочки, и жалкие попытки оттереть ладони. Всё равно останутся липкими, что уж там.       Подожди, что она сказала?       — Что ты сказала? — Я так и спросила.       — Что?       — Ты говоришь, что знаешь меня. Откуда?       — Так, я, ээ… — Марлин пытается найти глупое оправдание, её взгляд зелёных глаз бегает по всему, лишь бы не смотреть на меня. — Ладно, прости, просто я очень давно хотела познакомиться с тобой, но в школе стеснялась подойти, думала, что ты, ну… В общем, я боялась, что ты будешь надо мной насмехаться, потому что я учусь среди отсталых, а сейчас на ярмарке я подумала: «Это прекрасная возможность подойти и познакомиться!»       — Одним словом, следила за мной, да? — Я шутливо толкаю локтем в бок, а она буквально становится красной от моих слов, до ужаса смущаясь. — Чёрт, да я пошутила, не переживай. Мне уж всё равно, кто и где учится, знаешь ли. — И просто пожимаю плечами.       Всё же, поживи она хотя бы день с моим братом под одной крышей, то на следующий уже точно начнёшь видеть разницу между дислексиком и действительно отсталым.       — Ну, давай погуляем? Куда хочешь сходить? — Я перевожу тему и выжидающе смотрю на Марлин.       Она наконец убирает сложенный пополам платок в карман коротких шорт.       — А ты боишься высоты?       Я на пару секунд задумываюсь, будто пытаясь свериться с памятью, так ли это, но мне кажется, последнее, чего я в жизни могла бояться — так это высоты. Забот у меня и без того много, и причин бояться чего-то другого — тоже было в достатке.       — Нет, а что, на какой-нибудь аттракцион хочешь?       — Тогда, — она словно какой-то джентльмен слегка поклоняется и вытягивает ладонь, — приглашаю тебя на колесо обозрения.       — Вот чёрт, Марлин, ты в рыцари заделалась, да? — Я беззлобно смеюсь, она слегка поднимает свой взгляд, смущённо улыбаясь, а я беру её за ладонь, подыгрывая: — Не могу отказаться от такого приглашения.       — Супер! — Она мне улыбается, сжимает мою ладонь, тянет за собой и добавляет: — Надо поспешить, иначе весь день простоим в очереди за билетами!       Одним словом, сегодня выдался весёлый день. Знаешь, прямо не хватало этого. Мне надо было срочно отвлечься от своих забот, и правда, я сейчас очень рада, потому что на сегодняшней ярмарке меня не доставали переживания, пусть и временно, но я не чувствовала вечной тревоги, непонятного страха, и не оглядывалась в поисках отцовского взгляда, и, в конце концов, действительно здорово отдохнула.       Мы с Марлин веселились на полную. Дважды сходили на колесо обозрения, без стеснения любуясь с точки полёта за нашим светлым городом. Все люди внизу казались такими маленькими и беззащитными, что мы с Марлин тыкали в них пальцами и делали вид, что давим их между подушечками, жмуря один глаз и прикладывая ладонь на расстоянии. Мы нескончаемо лопали мороженое, я — клубничное, а она своё любимое, чёрт, вишнёвое, но я старалась не обращать абсолютно никакого внимания на это, потому что почти что летняя жара была сильнее всяких забот и переживаний.       Мы стреляли из дротиков, Марлин даже выиграла маленького плюшевого медведя, такого милого и мягкого, шёрстка у него была просто полный отпад, и когда я стискивала его в своих ладонях, пахнущих клубникой и детским кремом, Марлин сказала, что я могу забрать его себе и это её подарок мне. Я не могла оставить этот жест доброй воли без ответа, потому на следующем ларьке, где нужно было поймать определённое количество золотых рыбок, так, чтобы они не уплыли, и чтобы маленькая сетка не порвалась — я справилась со второго раза, и после со спокойной душой отдала Марлин свой выигрыш.       Надо было видеть эту её искреннюю смущённость, честно говорю, я бы всё отдала, чтобы снова увидеть глупую улыбку на смуглом лице, в то время как ярко-зелёные глаза блестели в мягких солнечных лучах, озаряясь счастьем, откровенной радостью и такой благодарностью, будто я ей сейчас подарила дорогую тачку с неба, ей богу. Впрочем, сейчас, и правда, мне было радостно, смотря на неё, и так тепло на душе, когда Марлин искреннее улыбалась мне, говоря, что никогда не забудет мой подарок и будет беречь его, как зеницу ока. Кстати говоря, в том ларьке я выиграла плюшевого осьминога, в такой забавной фиолетовой расцветке и с глазами-бусинками, смотрящими сквозь свою неодушевлённую тьму прямо в душу.       — Чёрт, Фрейя, спасибо тебе, правда, мне сегодня было так весело. — Она мягко улыбается и забавно щурит глаза, не переставая стискивать одной ладонью мой подарок, а в другой держа рожок с вишнёвым мороженым. Мне хотелось, чтобы она чаще улыбалась, потому я угостила её холодной сладостью.       — Это тебе спасибо, я бы, наверное, умерла от скуки на этой дурацкой ярмарке, радует только одно, что мы всё же познакомились.       Мы успели обменяться номерами и договорились позависать вместе как-нибудь на днях.       — Осталось так мало дней каникул! Видит Господь, однажды я не выдержу этой школьной программы, и тогда… — недовольно сетует Марлин, откидываясь на спинку скамьи, нагретой лучами солнца. Она не успевает договорить, как я, глядя в её слегка опечаленные глаза, договариваю вместо неё:       — Выбросишься в окно, что ли? Брось, кто тогда будет обнимать этого осьминога? — Я показываю взглядом на игрушку в её руках, а Марлин лишь забавно улыбается и вдруг как-то странно смущается, отводя свой взгляд.       — Да просто не хочу я в школу, надоело мне всё, за долгое время только ты и порадовала меня, — она как-то неохотно делится правдой, а я улыбаюсь ей в ответ и тычу локтем ей в бок, мол, сегодня такой хороший день, а мы сидим и ворчим, как старушки на старости лет, тухнем и жалуемся на какую-то ерунду. — Да, ты права, знаешь…       — Марли! Марли! — Марлин договорить не успевает, как отвлекается на чей-то звонкий детский голос.       — Вот чёрт… — Она как-то резко отдаёт мне своё мороженое, которое я ей любезно купила на свои кровные карманные расходы, и пытается спрятать за спиной мой подарок. — Только не слово ей об этом, окей?       К нам бежит какая-то маленькая девочка, смуглая, с кудрявыми тёмными волосами, и такими по-детски живыми карими глазами, просто залюбоваться можно, она машет нам своей хрупкой маленькой ладонью, и не перестаёт повторять как заевшая пластинка: «Марли!»       Я замечаю, как Марлин только сильнее нервничает, когда девчонка подбегает к нам, смотрит на нас обеих по очереди, словно не зная, что и сказать, как бы растеряв по дороге сюда всю суть своей цели в маленькой детской голове, а после она, наконец, говорит тоненьким голоском:       — Марли, а что ты прячешь? — Любопытные пары глаз пытаются разглядеть, что прячет девушка у себя за спиной, так отчаянно, будто у неё вот-вот отберут очень ценную вещь.       — Не твоё дело, малявка, — огрызается Марлин, щуря зелёные глаза и пронизывая девчонку своим взглядом. А та лишь заводится и начинает повторять из раза в раз:       — Что ты прячешь? Покажи мне, покажи! Иначе я всё маме с папой расскажу!       — Ты бы хоть их сюда привела для начала, а то больно много болтаешь, и почём зря, между прочим!       Я прямо вижу, какие между ними отношения, и не нужно много ума, чтобы догадаться, что эта девчонка — младшая сестра Марлин. Всё же они почти что как одна капля воды. Глаза, разве что, разные. А между ними в то время только накаляются страсти. Девчонка пытается самостоятельно заглянуть за спину своей сестры, оттягивая её за руки своими маленькими и хрупкими, а Марлин только и делает, что ругается, пытается её от себя отпихнуть, а я сижу рядом, смотрю на эту разыгравшуюся сцену, и всё же глубоко задумываюсь.       А ведь с Тео у меня таких раздоров почти и не было. Ну, наверное, за исключением той истории с машинкой, которая в детстве мне очень приглянулась. Честно, я тогда без задней мысли взяла её, чтобы покатать на ней свои фигурки из лего, набор которых отец подарил мне на мой пятый день рождения, зная, как я сильно его хотела, однажды увидев рекламу по телевизору ранним утром за завтраком. И, в общем, Тео знатную тогда истерику мне закатил, плача и рыдая, что я права не имею трогать его личные игрушки.       Я тогда готова была упасть, и совсем не понимала, почему мой пустоголовый брат, любимец Афины, так себя вёл из-за какой-то ерунды. На его счастье, правда, что отец в то время открыто над ним не издевался, только игнорировал и вторил раз за разом своей жене, что это в её обязанности входит воспитание сына, так что ей следовало поскорее его утихомирить, пока отец не выйдет из себя окончательно. В конечном итоге, мои фигурки лего так и не прокатились на той красной машинке. Я задумываюсь, а были ли ещё подобные истории между мной и братом? Я пытаюсь вспомнить, но выходит скверно, потому что на фоне отвлекает семейный раздор между сёстрами, они громко кричат друг на друга, и мешают мне вспомнить эту важную вещь из детства.       Знаешь, было между мной и братом кое-какая ситуация. Она произошла значительно позже той истории с красной машинкой и детской истерикой Тео. Но от раздумий о своём прошлом меня отвлекает то, как резко Марлин встаёт со скамьи, толкает хрупкую девчонку одной ладонью в грудь, та теряет равновесие и падает назад. Между ними повисла короткая пауза, и в следующую секунду раздаётся громкий девичий плач, полный обиды и негодования. Я в своё время так не плакала. Даже из-за машинки.       — Чёрт! Надоела! Сколько можно уже?! — Марлин заводится и не может перестать кричать, а я глазам своим не верю, что она так резко изменилась в поведении из-за появления младшей сестры. Она тяжело дышит и смотрит на плачущую девчонку, а после оглядывается, и продолжает ругаться: — Вот чёрт, блять…       Марлин растерянно бросает на меня взгляд, а после смотрит в сторону сестры, смотрит на то, как к ней быстрым шагом направляется, кажется, её мать, а за её спиной виднеется макушка, как я понимаю, отца Марлин. Родители, как то бывает, встрепенулись, лишь только услышав оглушающий крик своей ненаглядной младшей дочурки. Нет, я бы сказала лучше, что это скорее истеричный детский вой. Надоедливый и раздражающий.       Она снова бросает на меня взгляд, что-то незатейливо шепчет одними только губами, и резко срывается с места, убегая к чертям отсюда, а я, опешив и, не придумав ничего лучшего, рефлекторно бросаю на землю растаявшее мороженое и бегу следом. Мы ушли недалеко от места происшествия, подруга завернула за какой-то цирковой шатёр, я забыла рассказать, что на ярмарку прибыл ещё и бродячий цирк, но это не важно, сейчас имеет значение лишь то, что я следом за Марлин спряталась за углом, в этом охлаждающем теньке, и с ненавязчивым любопытством смотрела, как нервно она кусает свои губы, выглядывая из-за угла и поглядывая на кипищующих родителей.       В какой-то момент она посмотрела на меня, тоскливо и печально улыбаясь, как бы безмолвно извиняясь за то, что я поневоле стала свидетелем семейного скандала. Марлин рассказала, что у неё, мягко говоря, натянутые отношения с родителями, а те, в свою очередь, не очень-то и горят желанием заниматься её проблемами, уделяя всё своё свободное время младшей дочери.       — Дерьмово, конечно, — протягиваю, как только она заканчивает рассказ о своей тяжёлой жизни, а после почти что сразу добавляю: — Вы что, игрушку не поделили или как?       — Да блин! — Марлин закатила глаза. — Меня бесят эта малявка, потому что всякий раз, когда я себе что-то покупаю, она это видит и начинает просить. Сначала просто посмотреть, а потом начинает ныть и рыдать, что хочет оставить это себе, как, ну знаешь, само собой разумеющееся, а когда я отказываю, то она истерит и сразу же стучит родителям на меня, а они потом всю неделю выносят мне мозги. Они до сих пор напоминают мне о том, как я однажды, видите ли, забыла развесить платье этой мелюзги, и в итоге ей якобы не в чем было выходить играть со своими тупыми подружками.       Я её внимательно слушаю, а она прямо прорывается на одном дыхании:       — И мне надоело это! Тем более, что этого осьминога подарила мне ты! Она вообще права не имеет чужие подарки забирать, но я её знаю, как и знаю своих дерьмовых родителей, потому что они всё равно будут на её стороне, — как-то грустно договаривает Марлин, печально опуская взгляд.       — Да ладно тебе, забей. — Я ободряюще хлопаю её по хрупкому плечу. — Надо будет, я выиграю ещё много таких игрушек и отдам их всех тебе, хорошо? — Я заглядываю в её смуглое лицо, и хочу, чтобы она улыбнулась ещё раз. Хотя бы раз. Ради меня.       А Марлин будто бы читает мои мысли, ведь её губы мягко растягиваются в печальной улыбке. Она качает головой и отвечает:       — Чёрт, спасибо тебе большое, ты, и правда, первый человек на моей памяти, кто в первые часы знакомства ещё ни разу не осудил меня. Да даже ни одного косого взгляда не бросала на меня! Чёрт, правда, это так здорово.       — Не переживай, одного отсталого я ведь как-то переношу, что мне стоит подружиться с ещё одним? — Я игриво толкаю её в бок, пытаясь перевести тему в шутку, опять же, как делала это раньше.       И это срабатывает. Она прямо взрывается на месте и заражает меня своим звонким смехом, таким радостным и искренним, она смеётся так счастливо, одновременно с этим толкая меня в бок, пытаясь расщекотать, приговаривая:       — Ну и шутки у тебя, ха-ха!       Мне, и правда, так тепло становится на душе всякий раз, когда я вижу её улыбку, когда ловлю на себе этот мягкий взгляд, когда слышу звонкий заражающий смех. Рядом с ней я забываю о своих заботах, настолько, что последующий разговор с отцом не кажется мне чем-то сложным, как могло показаться мне раньше. Вскоре мы стоим с Марлин прямо перед ним, а он оглядывает мою новую подружку этим вот своим ненавязчиво-изучающим взглядом. Отец всегда так делал, когда я пыталась познакомить его со своими друзьями. Как правило, он всех их отвергал, говоря потом, когда те уходили, что они меня испортят и всё в таком отцовском духе.       — Так, как говоришь тебя зовут? — Он буквально изучает её с ног до головы, но делает это так ненавязчиво, что Марлин лишь только улыбается моему отцу, а вот у меня взгляд уже отточен распознавать такие взгляды.       — Марлин. — Она сдержанно представляется, не зная, куда сейчас деть плюшевого осьминога. А я подаренного медвежонка спокойно держу в обеих ладонях. — Мне правда очень радостно познакомиться с вами, правда-правда.       — Пап, слушай, мы можем подвезти Марлин до дома? А то солнце уже скоро сядет, ты же видишь, а её родители укатили куда-то в отпуск, я боюсь, что с ней по дороге может вдруг что-то случиться.       Отец недолго думает и размышляет, а после спокойно пожимает плечами, вынимая из кармана светлых брюк ключи от своей тачки:       — Без проблем. — Слышится за нажатием кнопки характерный сигнал машины. — Фрейя права, Марлин, знаешь, сейчас такое время… небезопасное. Будет лучше, если мы тебя подвезём. — Он, я сейчас упасть готова, подмигнул ей и слабо улыбнулся.       — А мама с Тео где? — Ненавязчиво спрашиваю, а на деле не очень-то хочу, чтобы моя новая подруга знакомилась с моей семьёй в полном составе. То ли позориться ими не хочется, то ли просто предугадываю истерики Тео, потому что тот жуть как не любил посторонних и малознакомых ему людей.       — Они ещё побудут здесь какое-то время. Я потом их заберу, ты не переживай. Марлин, давай, садись в машину.       — Чёрт, спасибо вам большое, правда!       — Без проблем. — Отец ещё раз подмигивает ей и взглядом указывает на нужную машину. Марлин радостно спешит сесть на заднее сиденье, я собралась было пойти следом, как отец остановил меня, мягко опустив свою ладонь на моё плечо. Я поднимаю на него взгляд, а он, недолго думая, говорит: — Твоя новая подружка кажется нормальной, я рад, что, так или иначе, твои вкусы в друзьях немного, но уж изменились. Общайтесь на здоровье, я против не буду, но ты сильно ей не доверяй поначалу.       — Почему это?       — А разве чёрным сейчас следует доверять? — Он лишь пожимает плечами, праздно отвечая вопросом на вопрос.       День за днём я стала больше общаться с Марлин. Отец поначалу с лёгким недоверием и ноткой скептицизма относился к моим обещаниям, что я всего лишь пару часов проведу с Марлин в парке, на аттракционах, на набережке или пустых улицах города, не важно, главное, что именно с ней. Но мне всё равно приходилось постоянно клясться отцу, что, и правда, я буду проводить время только со своей подругой и ничего более. Я думаю, не скажи он в тот раз, что Марлин — хороший человек, и я могу с ней общаться, то тогда чёрта с два он бы меня отпустил на улицу.       Однажды она даже появилась на пороге моего дома, одетая в короткие джинсовые шорты и облегающую майку, потому что на улице до сих пор стояла ужасная жара. В тот день отец открыл двери и, мягко говоря, удивился, увидев такой откровенный прикид Марлин. Она неловко улыбалась моему отцу и спросила, смогу ли я пойти с ней погулять, ведь на улице такая классная погода, а наши весенние каникулы со дня на день подойдут к концу.       Отец тогда пожал плечами, кивнул и пропустил её в дом, чтобы она ждала внутри в холоде, пока я готовилась к выходу. На самом деле, удивительно, что он, мало того, что разрешил мне с ней дружить, так ещё и сам пригласил её в наш дом. Не сказать, что это плохо, но просто настораживает, понимаешь? Так или иначе, мы всё больше времени проводили вместе. И мне было с ней так хорошо, просто словами не передать. Мы целыми днями лопали мороженое, гуляли по парку, бегали на набережке, катались на этих арендованных велосипедах, толкали друг друга на детской площадке в центре города, и, правда, здорово проводили время вместе, которое так быстро пролетало в компании с Марлин. Больше всего на свете мне нравились наши разговоры, мы говорили обо всём на свете, обсуждали нудную школу, парней, которых часто видели в коридорах, типичных сучек и стерв, которые, пусть и не трогали меня, но знатно достали мою подругу своими насмешками. Я один раз даже пообещала, что мы непременно устроим какой-нибудь розыгрыш.       Она часто делилась своими переживаниями и проблемами с семьёй. Марлин всегда хотела всего лишь небольшого внимания с их стороны, даже крошечного, едва ощутимого, но её предки любили только свою младшую дочь, видимо, считая старшую ой какой дефектной. Хотя у неё была всего лишь дислексия, я раньше читала, что это легко лечится и исправляется, если заниматься с ребёнком, а не спихивать этот процесс на учителей из классов для отсталых. Я не очень-то и удивлена, что Марлин в свои годы читает хуже второклассника, как я потом убедилась, когда однажды на нашу очередную прогулку принесла книжку из собственной коллекции. Марлин понравилась книга, пусть она не могла прочесть толком и половину текста, но я отдала ей этот незамысловатый детектив, сказав, что ей это явно нужнее, пусть читает себе на здоровье.       А она всегда была так благодарна, знаешь, Марлин плохо держала эмоции в себе, и у неё всё буквально написано на лице. Она, и правда, благодарила меня за то, что я просто сижу с ней рядом, что поддерживаю с ней диалог и забавные темы, что не осуждаю и не пытаюсь над ней издеваться, и, в конце концов, что мы дружим несмотря на то, какие мы разные в своих интересах. Мне нравилось чтение и рисование, а она любила спорт и плавание. Марлин была без ума от воды, она рассказывала, как однажды почти всё лето в далёком детстве убегала на водоёмы со своими тогдашними друзьями, и купалась до тех пор, пока солнце не исчезало за горизонтом, а кожа не напоминала дряхлость стариков. А я плавать не любила — до сих пор помню, как едва не утонула в детстве, в тот летний жаркий день, когда мы всей семьёй ездили на отдых заграницу. Я с головой ушла под воду, не могла разглядеть и нащупать ногами дно, и просто барахталась в воде как утопленница, размахивая руками в разные стороны, пока вода с каждым неосторожным вдохом стремительно наполняла маленькие лёгкие.       — И что случилось потом? Тебя же вытащили? — Она смотрит на меня со вселенским беспокойством в глазах, нервно дёргает вверх-вниз ногой, и кусает свои пальцы.       — Ну, да, конечно, иначе бы я здесь не сидела рядом с тобой. — Я ей легко улыбаюсь и беззлобно посмеиваюсь. Мне почему-то становится забавно всякий раз, когда Марлин не сразу догоняет до самой сути рассказа.       — А кто тебя вытащил?       — Папа. Он единственный у нас, кто умел плавать, он ненадолго отвлёкся от меня, думая, что мама следит, но она в это время фотографировала моего старшего брата. Отец потом ой как страшно обиделся на неё, после того, как откачал меня и убедился, что я дышу. А мне казалось, что я нажралась соли, ртом и носом, чёрт.       — А если вода была солёной, то как ты тонула?       — Марлин, я была совсем ребёнком, думаешь я умела плавать?       — Чёрт, и правда, прости, я что-то не то вечно спрашиваю, — она говорит это таким виноватым голосом, что я невольно толкаю локтем её в бок, мол, забей и не заостряй внимания.       На улице стремительно темнеет. Солнце постепенно скрывается за горизонтом, а город мягко и неспешно наполняется глухим светом фонарных ламп. Мы сейчас сидим на набережке, слушаем, как бьются слабые волны о бетонное возвышение, смотрим на то, как редкие светлячки и бабочки слетаются на свет фонарей, витая в воздухе прямо над нами. Здесь спокойно и тихо.       И больше всего на свете меня радовало, что последние пару дней доктор Эллсворт меня не беспокоил. Поначалу мне показалось это странным, но я боялась написать ему первой, потому что вдруг, мало ли, он просто забыл обо мне и занимался какими-то своими важными делами, а я не хотела в лишний раз о себе напоминать. Так или иначе, он сейчас отстал от меня, и последние весенние каникулы я проводила в спокойствии.       — А что ты чувствовала в тот момент?       — По правде говоря, почти ничего, кроме воды в лёгких и этой острой боли в голове, потому что я вдохнула её через нос слишком много.       — А ты не боялась умереть? — Марлин говорит это, почему-то, сбавляя тон голоса и внимательно смотря в мои глаза.       — Нет, а разве должна была? Я ведь, напоминаю, была совсем маленькой. Едва ли я понимала, что могла умереть, — говоря это, я пожимаю плечами, задерживаю взгляд на зелёных глазах, а после смотрю вверх, прямо на небо. Звёзды постепенно зарождались, слабо мерцая и едва ли о себе напоминая.       — Хм… так странно, — протягивает Марлин, словно бы задумываясь, а я в ответ лишь опять пожимаю плечами. Не понять мне этого ни тогда, ни сейчас.       Боялась ли я когда-то умереть? Не знаю, да, наверное. Я скорее, думаю, что боюсь боли больше, чем её последствия. Я не хотела быть насмерть забитой, не хотела ощущать каково это, когда с тебя заживо снимают скальп, а потом режут на куски и пожирают вместе со всеми внутренностями, я не хотела знать, каково это, потому что это просто неестественно в моём понимании. Я знаю, что есть приятная боль, есть люди, которым она нравится, и бывает такое, что можно научиться её по-настоящему любить, искренне и сердечно. Кажется, я чересчур глубоко задумалась, ведь в какой-то момент ощущаю толчок в бок и мягкий тихий голос:       — Фрейя?       — Что? — Я перевожу на неё взгляд, отрывая глаза от сиреневого заката.       — Я тебе хотела кое-что сказать. Это очень важно, но я переживаю, чёрт…       — Говори, Марлин, не стесняйся. Разве я буду над тобой смеяться? — Я мягко улыбаюсь ей, пытаюсь поддерживать, и ласково касаюсь её тонкой ладони.       Она вздрагивает от прикосновения, но не отдёргивает руку.       — В общем, я… ну ты понимаешь, последние несколько дней… я, э-э… — Марлин пытается подобрать слова, но, честно говоря, получается у неё это весьма хреново.       В какой-то момент она резко выдыхает через рот и говорит на одном дыхании, громко и чётко:       — Блять, к чёрту!       И поддаётся вперёд, кладя руку на моё плечо и притягивая к себе ближе. Один только миг, и я чувствую на губах какую-то пряность, не сразу понимая, что сейчас произошло. Марлин закрывает глаза и целует меня с напором, а я не могу даже оттолкнуть её, потому что на меня накатывает такое потрясение, что даже и не знаю, как мне следует поступить.       Я чувствую чей-то жгучий взгляд, но не могу повернуть голову и оглядеться, потому что Марлин лишь сильнее смыкает свои тонкие пальцы и прижимает к себе. Я ощущаю настойчивый вкус её пряных губ и вязкой слюны во рту, её горячее дыхание обжигает мою кожу, а Марлин надеется, что я после шока, наконец, отвечу на её поцелуй взаимностью.       — Марлин… — Я пытаюсь отпрянуть от неё, отпускаю её ладонь, а она хватает меня за неё, и не даёт отвернуться.       — Не отказывайся…       — Чёрт… — едва ли срывается с моих губ, глухо и тихо, пока я толкаю свободной ладонью её в грудь.       — Фрейя, прошу…       — Перестань!       На меня накатывает резкая волна злости, ведь Марлин не пытается меня услышать, а лишь целует с надеждой не быть отвергнутой. Ну блять, всё же так хорошо начиналось! Я чувствую зарождающийся тугой узел на сердце, и, понимая, что мне не позволят отказаться, я со злости кусаю пухлые губы. Марлин тут же открывает глаза, вскрикивает от боли и отпускает меня, отстраняясь, она касается пальцами своей нижней губы, отнимает их и видит на них кровь.       А я, как только ощущаю свободу, вскакиваю со скамьи и начинаю осматриваться по сторонам, в поисках того самого жгучего и чужого взгляда. Но на набережной почти никого нет, только за исключением редких людей где-то вдали. Здесь рядом с нами никого не было, но я, и правда, чувствовала на себе чей-то чужой взгляд. Он прямо прожигал дыру мне в затылке.       — Чёрт, Фрейя, прости! — Марлин вскакивает на ноги следом и в один шаг приближается ко мне, настолько близко, что я ощущаю запах корицы и детского крема на её смуглой коже. Она выглядит растерянно и испуганно одновременно.       — Какого хрена только что произошло? — Я смотрю в её зелёные глаза, они у неё прямо горят от какого-то страха, который я, честно говоря, не понимаю.       — Пожалуйста, прости меня, я, правда, не хотела. Блять, прости! Я не хотела, клянусь тебе! — Она пытается взять меня за плечи, чтобы убедить в своей искренности, но я не позволяю ей к себе прикоснуться, делая шаг назад.       — Ты буквально только что засосала меня, в смысле, чёрт тебя подери, ты этого не хотела? — Я до сих пор ощущаю во рту вкус её пряных губ. И эту блядскую вишнёвую нотку.       — Чёрт! — Марлин всё ругается, и пытается дотронуться до меня, а я с каждой новой попыткой делаю шаги назад, до тех пор, пока не ощущаю спиной металлический холод.       — Да объясни мне наконец! И не пытайся дотронуться до меня, честное слово, иначе я развернусь и ты меня больше никогда не увидишь. — Именно после этих слов, моей маленькой угрозы, Марлин перестала пытаться дотронуться до моих плеч.       Она останавливается в нескольких дюймах от меня, нервно кусает свои пухлые губы и опять пытается подобрать пару связных предложений:       — Я просто… чёрт, просто ты мне очень нравишься, но я боялась, что ты от меня откажешься, что я, не подумав, правда…       — Решила меня поцеловать вместо тысячи слов, да? — Я смотрю на то, как она вся распереживалась, её глаза блестели в уходящих солнечных лучах, а мне было сейчас так тошно от той мысли, что она пыталась мной воспользоваться. Я что, и правда, похожа на шлюху?       — Нет, блин! То есть… вот чёрт… мне, и правда, очень жаль, — она говорит это с таким сожалением. Таким глухим и тяжёлым. Им пропитывается здесь буквально всё. Наша одежда, кожа, свежий морской воздух, он буквально оседает в лёгких всякий раз, как я дышу. — Ты ведь простишь меня?       А я лишь смотрю на неё, в эти её глубоко опечаленные глаза, и до сих пор поверить не могу, что это произошло взаправду.       — Ты ведь простишь меня? — Марлин повторяет свой вопрос спустя пару секунд, глядя на меня исподлобья со вселенской надеждой.       — Пиздец… — Я только и могу, что выдохнуть.       — Фрейя? Ты простишь меня? — А её заедает, прямо как проклятую пластинку.       И всё же, наконец, я понимаю — она такая же, как и все остальные.