Три сломанных ребра

Глава 13

«Фрейя»

      На протяжении всего следующего дня меня донимали телефонные звонки и печальный голос по ту сторону:       — Прошу тебя, прости меня, я не хотела, чтобы всё обернулось именно так. — Она безустанно повторяла это прискорбно и тоскливо, как заевшая пластинка на старом граммофоне.       А я ответ лишь молчала и не могла сказать ни слова, не зная, что мне делать. Мне было так здорово проводить время вместе с Марлин, но то, что она сделала, просто повергло меня в шок, настолько сильный, что в тот самый вечер я так и не смогла простить её, потому лишь печально улыбнулась ей напоследок и оставила её в одиночестве, там, среди прибрежных волн, приглушённых фонарных ламп и скорбной тишине.       А Марлин неустанно говорила о своём сожалении каждый божий час:       — Фрейя, прости меня, ну пожалуйста! — Она буквально завывала, говоря это, и я слышала, как Марлин плачет, не в силах выбить из меня прощения.       Она с самого утра, когда солнце едва встало, звонила мне на протяжении всего дня, напоминая о себе каждый грёбанный час. А я не могла оставить её одну, потому что мне было, и правда, не знаю почему, но так больно, когда её голос искажался из-за горьких слёз, она рыдала и выла в телефон, говоря, как безумно ей жаль. А мне было жаль её, потому я всегда поднимала трубку, зная, что сейчас опять услышу.       — Фрейя, прошу тебя, мне очень жаль… — Она говорит это сдавленным голосом, так подавленно, будто бы умер кто-то очень близкий для неё.       Хотя, с другой стороны, так оно и было. По сути говоря, я была её единственным другом, с кем ей было приятно дружить, общаться и веселиться, как обычно делают все девчонки. Я никогда её не осуждала за столь короткий период нашего общения, не грубила и не говорила, какая она глупая, как делали другие сучки и стервы из нашей старшей школы. Мне было жаль, что она так убивалась, в то время как я чувствовала лишь глубокую печаль от её необдуманного поступка.       Весенние каникулы подходили к концу. Оставалось пару несчастных дней, и уже на следующей неделе нам всем придётся снова тесниться в школе, в этих бесконечных коридорах, постоянно заполненных и душных, зубрить по ночам сложный материал грёбанной алгебры, и всё в таком духе, а ведь на носу ещё были летние экзамены. До сих пор не могу поверить, что следующий год будет моим последним, и потом мне придётся задуматься над поступлением в колледж. Но, по правде говоря, я не хотела куда-либо идти, потому что желания у меня на это нет от слова совсем.       Но была ещё одна причина — это доктор Эллсворт. Чёрт его знает, что задумал этот сучёныш, потому что я знала наверняка, что он просто так не оставит меня в покое. И то, что последние несколько дней он не выходил на связь, даже не напоминал о себе в лишний раз, меня только сильнее беспокоило, потому что это напоминало затишье перед настоящей предстоящей бурей. Я боялась допустить мысль, что в его безумной черепной коробке может зародиться в любой момент. Может быть, я даже не застану следующего учебного года. Такие мысли лишь удручают, а постоянные звонки Марлин только добивают. Я снова стала раздражённой, но, тем не менее, не могла перестать раз за разом принимать её телефонные звонки, поднимая всякий раз трубку, а потом ещё по часу к ряду слушая, как ей до безумия жаль.       Самое ужасное, что она говорила это искреннее и правдиво, а мне до последнего не хотелось верить в эти слова, полные скорби и сожаления.       А на следующее утро она и вовсе пропала из сети. Марлин не звонила мне с самого утра, как делала это весь вчерашний день, и это меня, и правда, по-настоящему беспокоило, потому что это так до безумия странно. Я только и делала, что весь день ждала её звонка, вся разнервничалась и извелась в ожидании, и уже ближе к вечеру осознала, что сегодня Марлин так и не решится выйти на связь.       — Пап, можно я пойду на прогулку? — Я смотрю в его разноцветные глаза, а отец неотрывно читает какую-то очередную нудную книгу, которых у него просто куча.       — С Марлин? — спрашивает он, не отрывая глаз от страниц книги.       — Да-да, именно с ней, — говоря это, я киваю, зная, что боковым зрением он это видел.       — Только накинь что-нибудь, сегодня обещали похолодание.       На улице солнце постепенно исчезало за горизонтом, окрашивая небо в сиреневый цвет, такой красивый и завораживающий, и я не могла оторвать глаз от этого пейзажа, даже когда накидывала на плечи лёгкую кофту, застёгивая попутно пару пуговиц.       Я отправилась прямиком к дому Марлин. Я знала, где она жила, потому что однажды мы уже заходили к ней. Её младшая сестра заболела, а во время нашей прогулки родители Марлин неожиданно позвонили ей и попросили купить лекарств, а после срочно принести их домой, потому что состояние мелкой не терпело отлагательств. Я тогда не очень-то горела желанием заходить внутрь, но из вежливости постояла на пороге, пока ждала свою подругу, и слышала, как она снова ругалась с родителями, ведь они несправедливо назвали Марлин неуклюжей ханжой, которой, мягко говоря, насрать на свою сестрёнку. Ну и родители, я-то думала, что это мой отец ой какой несправедливый, а оказалось, что он — тот ещё ангел, по сравнению с родителями Марлин.       Одним словом, я хотела узнать, где была сейчас моя подруга, но мне чертовски не хотелось давать ей пустых и ложных надежд, что между нами может что-то быть. Она, и правда, хороший человек, но её чувства, увы, так и останутся не взаимными.       Я поднялась на крыльцо её маленького светлого дома. Он одноэтажный и уютный, с милой зелёной крышей и красивой подстриженной лужайкой. Немного нервничаю, пока стучусь в двери, и пытаюсь удержать себя в томительном ожидании от того, чтобы не разломать ручку. И когда моё терпение лопает и я за неё хватаюсь, то кто-то открывает их по ту сторону. Я прямо опешила и прижала ладонь к себе.       — Вы кто? — На пороге появляется смуглая женщина с кудрявыми тёмными волосами, у неё глубокие карие глаза, прищуренные в подозрении, и скривлённые пухлые губы.       — О, э, здравствуйте. — Я говорю приторможённо, удивляясь, как Марлин была похожа на свою мать, и только их глаза различались. — А Марлин дома?       — Вы её подруга что ли?       — Ну, да. Так она дома?       Женщина смотрит на меня со снисходительным подозрением, продолжая кривить губы, как одна вредная старуха с местного рынка, поправляет кудрявые волосы, лезущие ей на глаза, полупрозрачный халат с глубоким декольте, настолько, что её груди почти что вываливаются, а после, наконец, говорит:       — Нет, она сегодня уехала к своей бабушке. Дома её нет.       А я не верю ни единому грёбаному слову. И словно бы в подтверждении слышу почти что сразу мужской голос, доносившийся из глубин их светлого дома:       — Мать твою, Марлин, сколько можно сидеть внутри?! Открой эти чёртовые двери или я их сейчас выбью к чертям собачьим!       — А, по-моему, она вполне себе дома. Так что, мне можно увидеться с ней?       Она хмурит брови, смотрит на меня как на дерьмо, а я просто поражаюсь, как так можно тупо врать в лицо малознакомому человеку, она бы, что ли, постаралась для приличия. По ней, честно говоря, не видно ни капли сожаления или стыда. Она продолжает стоять у порога, сжимая скрученными пальцами ручку двери, а после наклоняется и почти что шипит сквозь плотно сжатые желтоватые зубы:       — Нет её дома, мне что, повторить тебе как для отсталой?       — Сами вы отсталая, это слышно по вашей манере речи. — А я не могу сдержаться и язвлю ей, передразнивая тон.       — Какой это такой ещё манерой? — Её брови от удивления ползут вверх, а после до неё, кажется, доходит смысл сказанных мною слов, а я не могу остановиться, и добавляю, почему-то, именно сейчас вспоминая отцовские слова:       — Чёрную, какую ещё, блять. — Я бросаю эти слова так легко и просто, будто какой-то комплимент, без заложенного изначально смысла, который, правду говорю, появился сам по себе из контекста.       Она буквально охуела и впала в ступор, молчит несколько долгих секунд, таких томительных и вечных, что я быстро теряла терпение, как вдруг, наконец, женщина всё же выдаёт сквозь плотно сжатые зубы, почти что шипя мне в лицо:       — Проваливай нахрен с территории моего дома, пока я не вызвала копов, чёртова расистка!       И прямо перед моим носом она хлопает дверями, так сильно, что этот трезвучий хлопок словно бы оглушает меня на пару мгновений. Не подумай уж, я, и правда, не имела ничего против людей со смуглой или чёрной кожей, просто эти слова вырвались из моей глотки почти что непроизвольно, из-за лопнувшей нитки самоконтроля. К тому же, в ту секунду в моей голове всплыли отцовские слова. Может, он всё же прав?       Так или иначе, я не собиралась слушать мать Марлин, потому, оглядевшись и поняв, что забора на этой территории не было сроду, я просто-напросто обошла их светлый дом, осторожно вставая на цыпочки и заглядывая в окно, чтобы понять, где располагалась нужная мне комната. В какой-то момент я остановилась, тотчас когда в стене по ту её сторону раздался приглушённый стук, чёткий и тяжёлый, я согнулась в коленях, и осторожно поджидала под закрытым окном, затаив дыхание.       Окно надо мной закрыто, я слегка вытянула шею и увидела, что шторы по ту сторону были плотно закрыты, настолько, что ни один лучик постепенно садящегося солнца не проникал внутрь комнаты. Приложив ухо к светлой стене, я прислушалась, и услышала приглушённые голоса, мужские и женские, тихие и едва уловимые, мне даже пришлось напрячь свой слух, чтобы разобрать хотя бы пару предложений.       — Марлин, мать твою, да что с тобой не так?!       — Открой двери, сейчас же, нам надо срочно поговорить!       Её родители вроде как кричат, но я едва ли слышу их. Я чувствую сейчас лишь лёгкий холодок по коже и эту глухую тишину скорого вечера. Они говорят, чтобы Марлин срочно открыла им двери, а она, вроде как, не делает этого, потому что между их словами мне слышны отчётливые стуки, думаю, что по двери. Они кричат и кричат, и не перестают стучаться, мне кажется, что двери вот-вот сломаются и не выдержат такого напора.       — Да отвалите от меня! — Марлин кричит так отчаянно, её крик перерастает в вой, как будто бы кто-то умер. Настолько он был скорбным и наполненный болью.       — Хули ты не можешь быть такой же, как твоя сестра?! Лучше бы мы тебя не рожали, чёрт возьми, умственно отсталая!       Всё, наконец, замолкает. Я не слышу ни криков, ни стуков, только тихий горький плач. Убедившись, что, вроде как, Марлин больше не будут беспокоить её родители, я выпрямляюсь и осторожно, тихо, встав на носочки, стучу костяшками в окно её спальни. Проходит пару мгновений, а к окну никто не подходит, я стучу ещё раз, и только сейчас плотные шторы небрежно съезжают в бока. Я задираю голову высоко вверх и вижу заплаканное лицо Марлин. Она вся красная, в соплях, с растрёпанными тёмными кудрями, её пижама чем-то испачкана, не пойму только, чем именно, а Марлин, как только видит меня, пугается и снова скрывается за шторами, пошатнувшись назад.       Я снова стучу в окно и одновременно машу ей, потому что я хочу поговорить с ней. Это важно, ведь видеть Марлин в таком подавленном состоянии, не знаю, как-то неправильно, поскольку она не желала мне ничего плохого, просто наши чувства не смогли найти точки соприкосновений. Она влюбилась не в того человека, а я не смогла ответить на её романтический интерес. Так или иначе, я бы никогда не смогла сделать это, ведь девушки мне, мягко говоря, не нравились, и тот поцелуй, вкус вишни пухлых губ, до сих пор вызывал во мне отвращение, стоило лишь вспомнить маленькие обрывки воспоминаний.       Думаю, иной бы на моём месте среагировал куда острее, чем то сделала я. Мне не хотелось ранить чувства Марлин, но я не хочу, чтобы между нами было что-то, кроме дружеских отношений.       А Марлин, кстати говоря, наконец снова оттянула шторку и осторожно выглянула, косо поглядывая на меня, словно бы не веря своим глазам. Она удивлённо ими хлопает, открывает рот, кажется, пытаясь что-то сказать, но вместо слов лишь глотает воздух так, будто сейчас задохнётся насмерть.       Она открывает окно одним медленным движением, как бы до сих пор находясь в сомнениях, правда ли именно я стояла перед ней или ей просто это мерещится, а после слегка наклоняется, и её голова высовывается наружу. Её искусанные пухлые губы шевелятся в тихом вопросе:       — Это, и правда, ты?       — Ну конечно, это я, Марлин. Что у тебя случилось, почему ты пропала с радаров? — Спрашивая это, я подсознательно представляла её ответ, но мне всё равно почему-то хотелось услышать это лично от неё.       Марлин мнётся, опускает стыдливо взгляд, её глаза красные и распухшие от слёз, и пару одиноких слезинок бесшумно скатываются со смуглого лица.       А я, понимая, что не дождусь от неё ответа, ведь Марлин снова начала рыдать, лишь в этот раз бесшумно и без всхлипов, осторожно касаюсь пальцами её щёки и продолжаю говорить:       — Я не злюсь на тебя, Марлин. Мне просто нужно было время, чтобы всё обдумать, понимаешь? Я не злюсь на тебя, — повторяю более настойчиво и заглядываю в её заплаканное лицо, — твои извинения приняты, Марлин, только, прошу тебя, больше не плачь. Мне невыносимо больно видеть твои слёзы.       Марлин, кажется, успокаивают мои слова. Она смотрит на меня с лёгким подозрением, с внутренним подсознательным сомнением, правду ли я сказала только что, или это просто-напросто сплошная ложь, но я вижу по её глазам, как отчаянно она хочет мне поверить. Её ладонь ложится поверх моих пальцев, и она вдруг осторожно сжимает их и прижимает теснее к своей щеке, начиная рыдать по-новому, но теперь, кажется, от огромного облегчения.       — Я так больше не сделаю, прости меня, Фрейя, пожалуйста. Я клянусь, что больше этого не повторится, только не бросай меня.       А мне до безумия жаль её. Марлин, и правда, отличный человек и хорошая подруга, просто ей не повезло родиться в этой долбанутой семье. Я осторожно касаюсь второй ладонью её лица, поглаживаю мокрую из-за слёз кожу, и вынуждаю поднять на меня взгляд. Она стесняется, но смотрит, и вдруг улыбается, её губы до ужаса дрожат, бесконтрольно и сильно, а слезная влага скатывается по лицу, задевая приоткрытые пухлые губы и подбородок, в конце концов, стекая с него.       — Давай сбежим подальше от этого дерьма и как следует повеселимся, как тебе, м? — Я говорю это, слабо улыбаясь, и смотря в эти глубоко опечаленные зелёные глаза, а они отзывчиво блестят от пелены солёной влаги.       — Спасибо тебе большое, Фрейя, правда, — она ищет поддержки в моём взгляде разноцветных глаз, и находит её там, улыбается тепло и тоскливо, — не знаю, что бы я без тебя делала.       И мы просто сбежали. Я стояла на шухере, пока Марлин переодевалась, а после помогла ей вылезти через окно. Рюкзак за её спиной бренчит, мы слышим хлопок каких-то дверей и бежим отсюда к чертям собачьим, что есть сил, пока не оказываемся в центре города, запыхавшиеся и потные от долгой пробежки. Мы не оглядывались назад, смотрели только вперёд, зная, что позади осталось всё то дерьмо, произошедшее между нами, те семейные сцены раздора, которые я ненароком подслушала и стала невольным свидетелем того, как всё-таки, на самом деле, разрушаются целые семьи внутри тёплых и светлых стен, пробивая внутреннее второе дно.       Солнце постепенно исчезло за горизонтом, и улицы городка освещали фонарные лампы, тепло и мягко, едва ощутимо касаясь кожи. Марлин уже не плачет, до меня доносятся лишь редкие всхлипы, и всякий раз, как я на неё оборачивалась, она мне нежно улыбалась и ладонью вытирала одинокие слезинки. В какой-то момент она и вовсе сказала:       — Прости, просто до сих пор не могу поверить, что ты, и правда, простила меня.       — Я не могла на тебя злиться. Ты не сделала ничего плохого, Марлин. Просто иногда такое случается, когда люди в чём-то не сходятся. Не сошлись и мы, но ведь, эй, мы нашли выход из ситуации? — Говоря это, я игриво толкаю её в бок, улыбаясь и легко играя бровями, чтобы отвлечь её, а Марлин смущается и звонко смеётся, лаская мой слух и, в какой-то степени, растворяя моё волнение за её душевное состояние.       И насрать, что это очередная короткая ложь, чтобы успокоить Марлин. Я до ужаса не хотела видеть ещё одну лишнюю секунду её подавленное состояние. Не знаю, меня преодолевает какое-то чувство, не пойму только, какое именно, но смотря на нескончаемый поток слёз на её смуглом лице, мне хотелось время от времени развернуться и оставить Марлин в полном одиночестве. Не пойми уж неправильно, у всех есть свои пределы, а мои, видимо, заключаются именно в этом.       Так или иначе, мы провели весь остаток вечера на свежем воздухе прямо под чистым небом. То ли отец просто так сказал те слова, то ли прогноз погоды обманывал, но предстоящего холода не было, только мимолётное тепло и дуновение ветра, апрельского и мягкого, приятно охлаждающее кожу. Постепенно темнело, и на небе зажигались пока ещё одинокие звёзды. Я поднимаю голову вверх и смотрю, как постепенно маленькие далёкие кометы пролетали между этими млечными путями, зажигаясь и светя ярче всех прочих.       Мы с Марлин вдоволь напились сладкой газировки и наелись всякими снеками, чипсами и шоколадками, которыми я любезно её угостила из ближайшего магазинчика. Кажется, она заурядно так успокоилась, и больше не было ни намёка на очередную одинокую слезинку на смуглом лице. В какой-то момент её телефон начал неустанно вибрировать, кто-то названивал моей подруге, и всякий раз, когда я пыталась подглядеть надпись на экране, она нехитро сбрасывала звонок и неловко поворачивала телефон экраном вниз, а губы Марлин вытягивались в скромной улыбке, мол, продолжай говорить и дальше, я тебя прекрасно слушаю.       А я понимала, что нихера она не слушала меня, если только не наполовину. Я ей рассказывала о предстоящих планах на учебный год и всё в таком духе, хотела бы в какой-то момент поделиться этим тягучим меня переживанием по поводу доктора Эллсворта и нашего одностороннего договора, но поняла, что ей это вообще неинтересно, да и в целом, ей не следовало об этом знать.       Потом не отстанет и станет задавать ещё больше вопросов, ответов на которых у меня с отроду нет. Когда ей позвонили в очередной раз, и она снова сбросила звонок, я не выдержала и напрямую спросила:       — Кто тебе названивает, Марлин?       — Что? — А она вдруг пугается и поднимает свои зелёные глаза на меня, они блестят в слабых лучах низковольтных фонарных ламп.       А меня почему-то раздражает её нередкая нерасторопность.       — Кто тебе названивает? — И всё же, я спокойно переспрашиваю, а после делаю глоток сладкой газировки.       — Чёрт, — она опять сбрасывает надоедливый звонок и откидывается на спинку скамьи, — да это мама! Звонит мне с тех самых пор, как я сбежала с тобой через окно.       — Не очень уж у тебя она… ээ… — я не могу подобрать слова, потому что меня откровенно бесила её мать, а учитывая, что они узнали о побеге Марлин, прямо кричало о том, что они всё же ворвались в её комнату, — гостеприимная и ценящая личный комфорт.       — Чёрт, — опять повторяет Марлин и вдруг приближается ко мне, заглядывает в мои глаза и смотрит так неожиданно пристально, а после продолжает со всей серьёзностью: — Не говори о ней так. Она моя мама и я люблю её, какой бы она ни была. Да, дерьмовая, не отрицаю, да, они с отцом любят мелкую больше меня, но, чёрт возьми, она — моя мама! Я не могу не любить её. Если бы твои предки были такими, ты бы тоже так говорила о них?       А меня просто удивляет, почему Марлин вдруг неожиданно резко стала настолько серьёзной, что мне сейчас совсем не смешно, и её этот провокационный вопрос, который, впрочем, кажется почему-то мне такой обыденностью. Я просто пожимаю плечами и спокойно отвечаю, глядя в её глубокие зелёные глаза:       — Ну да, почему нет? Если предки априори дерьмовые, то зачем мне их покрывать?       Марлин молчит с секунду, а потом цокает и кривит губы, отворачивается от меня и слегка отодвигается на пару дюймов. Но всё же она говорит, совсем тихо и едва уловимо, мне приходится напрячь слух:       — По крайней мере, у тебя хоть отец нормальный.       — Ты нихера его не знаешь, не говори о том, что тебе никогда не понять, Марлин.       Между нами повисает гробовая тишина на пару лишних минут, не знаю, прошло, наверное, около получаса прежде, чем Марлин снова заговорила:       — Так или иначе, просто не говори так о моей маме, ладно? Я люблю её, даже если она меня нет.       Я просто пожимаю плечами. Чёрт с ней, пусть будет так, как она захочет, всё равно это не отменяет факта дерьмовости её треклятой мамаши. Я допиваю свою газировку, когда Марлин, и правда, решилась ответить на звонок. Она встала со скамьи и отошла от меня на пару шагов, думая, наверное, что я могу как-то подслушать её откровенный разговор, а мне, мягко говоря, было насрать, как она будет оправдываться перед своей глупой мамашей.       Они болтали почти пятнадцать минут, точнее, говорили почти всё время по ту сторону телефона, а Марлин просто глупо оправдывалась, жестикулировала и пыталась вставить хоть слово в этот не очень жаркий разговор. Наконец, звонок оборвался и она буквально рухнула обратно на скамью, схватившись за голову и едва ли не плача.       — Ну как прошли твои переговоры? — Я толкаю её в бок локтем, а после открываю пачку снеков, и закидываю один из них в рот. Он громко хрустит, и Марлин обращает на это внимание.       — Как ты можешь, блин, так спокойно жрать, когда меня почти что выгнали из дома?       — Это не я пыталась отбелить свою маму. — Опять же, я спокойно пожимаю плечами и закидываю в рот ещё один хрустящий снек.       Марлин тихо ругается и отворачивается.       — Ну так, что она говорит?       — Она сказала, что не хочет видеть меня, пока я всё не обдумаю и не извинюсь перед ней и отцом. — Марлин говорит это так тихо, что из-за хруста снека я почти нихера не слышу её.       — Ты, и правда, сделаешь это? Прямо сейчас? — Я изгибаю бровь и смотрю на Марлин, а она, наконец, смотрит на меня в ответ. Что-то у неё вошло уже в привычку постоянно прятаться от меня во время разговоров.       — А что мне остаётся ещё сделать? Я не хочу остаться с голой жопой прямо на улице, знаешь ли. — Она трёт свои ладони, а после переключается на плечи, обнимает саму себя, закидывая по очереди ноги на скамью.       — Ты ещё успеешь извиниться и всё в таком духе, — я откладываю снек, — давай ко мне? Переночуешь, всё обдумываешь, пока мы будем веселиться всю ночь, можем, посмотрим какой-нибудь фильм и поедим что-то вкусное, м, как тебе?       — Твои родители не будут против? — Она смотрит на меня с таким удивлением, будто уже сто раз слышала отказ моих предков. Чёрт, да она же нихера не знает о них.       — Им только в радость будет, поверь уж мне.       Она неуверенно кивает и всё же спрашивает:       — Правда, можно?       — Ну да, давай, поднимай свою задницу. Будешь валяться не на твёрдой скамье, а на моей мягкой кровати, давай-давай.       Поверь мне, это получилось спонтанно, правда. Не очень-то хотелось, чтобы я была последней, кто видел Марлин до того, как она насмерть замёрзла посреди ночи где-то на улицах нашего светлого городка. Так или иначе, мы собрали наши снеки и оставшиеся банки с газировками, переложили их в рюкзак Марлин, а после двинулись прямиком ко мне домой. По дороге мне хотелось заранее предупредить отца, но решила, что будет лучше сыграть на спонтанности. Он точно не прогонит мою подружку с порога, а вот отказать по телефону — вполне себе может.       Мимо нас проезжали редкие машины, свет их фар освещал буквально всю улицу, а после исчезал и меркнул так же плавно и мягко, как и появлялся. Почти всю дорогу мы проболтали, точнее, говорила в основном Марлин. Она буквально рассыпалась в благодарностях, а после предлагала всякие фильмы и спрашивала, смотрела ли я их, и когда я говорила, что нет, то она радовалась как ребёнок и восклицала: «Супер, тогда мы обязаны посмотреть это сегодня ночью!»       Очередной яркий свет позади нас, но в этот раз машина не уехала столь же быстро, как все предыдущие, она явно сбросила скорость и медленно проезжала мимо нас, до тех пор, пока хозяин машины не посигналил нам. Я хотела было ускорить шаг, а Марлин, чёртова дура, зачем-то остановилась, и следовало мне повернуть голову в сторону машины, как я буквально в одно мгновение ока оцепенела.       Боже, блять, мой. Только не он и только не сейчас. Я одним резким движением хватаюсь за плечо Марлин и пытаюсь потянуть её на себя, но не могу пошевелиться, чёрт, что это за хрень? Но Марлин как будто не замечает меня, она пристально смотрит на доктора Эллсворта и шипит сквозь плотно сжатые зубы:       — Чё тебе надо, дядь?       — Всего лишь увидел свою знакомую. — Ублюдок расплывается в своей фирменной мягкой улыбке, а меня буквально тянет блевать, но я сдерживаюсь, потому что не хочу прочищать свой желудок посреди тротуара. — Фрейя, почему вы так поздно гуляете на улице?       — Ты его, и правда, знаешь? — Марлин смотрит на меня, а я не могу оторвать глаз от Люциана, настолько я была не готова увидеть его именно сейчас.       — Ну, давайте, я вас подвезу, если позволите? — Доктор Эллсворт привлекает внимание Марлин на себя, она тут же, как только слышит его низкий голос, переводит на него свой взгляд. — Я уж как-то дал обещание её отцу, что в случае чего помогу его дорогой дочурке. Вы к ней домой идёте?       Я хочу отказаться от его предложения, но стоит мне открыть рот, как осознаю, что ни одно грёбаное слово не может вылететь из моей глотки, напрочь пересохшей от резко накатившего страха.       А Марлин, как назло, не замечает моих эмоций, и отвечает вместо меня:       — Чёрт, простите, не знала, что вы знакомы!       — Да ладно вам, вы, видимо, очень хороший друг для нашей Фрейи. Рад, что вы знакомы. Садитесь, я подброшу вас. Мне как раз по дороге.       — Да как-то, знаете, неудобно перед вами…       — Не переживайте, мне несложно. — Доктор Эллсворт улыбается, притягательно и очаровательно, как умел делать только он, и я уверена, что Марлин купилась на его очередной спектакль.       Она едва ли не расплавилась и почти что сразу же сказала:       — Ну, если вам нетрудно, то давайте, мы не против! — Я сильнее цепляюсь пальцами плечо этой малолетней дуры, и только сейчас Марлин переводит на меня свой взгляд, мягко и нежно улыбаясь, кажется, радуясь тому, что ей не придётся идти ещё пару миль на своих двух.       — Марлин, давай лучше мы сами дойдём, осталось совсем ничего… — Я едва ли говорю это, пока мурашки покрывают всю мою спину. Я буквально дрожу, не то от ночного ветерка, не то от ужасного страха.       — Ну как-то неудобно отказывать… да и тем более, вы же знакомы, разве нет? И ты, кажется, тоже устала… Ну давай, Фрейя, прокатимся немного, здорово же!       Мне хочется послать её к чертям, но слова застряли поперёк глотки, я пытаюсь отговорить Марлин, говоря сквозь силы, что это плохая идея и будет лучше, если мы дойдём сами, потому что я не могу взять и выпалить всю правду моих отношений с Люцианом, а ей, не знаю, насрать что ли, или она просто хочет прокатиться на дорогой тачке доктора Эллсворта, в общем, я без понятия, что ей двигало в этот момент, но Марлин лишь сбросила мою ладонь со своего плеча и буквально начала ныть, как у неё ужасно устали ноги, и что будет здорово, если нас подвезут.       — Твоя подруга права, Фрейя. — Когда я вновь перевожу взгляд на мужчину, то мне хочется разрыдаться на месте от того, что он оказался здесь так не вовремя, и что Марлин явно не против залезть к нему в машину. Доктор Эллсворт мягко улыбается и продолжает: — Уже достаточно поздно. Твой отец будет в ярости, уж поверь мне. И что я точно знаю, он явно на меня обидится, когда узнает, что я проезжал мимо и всё равно не помог.       Да врёт он всё, мать твою. У меня всё плывёт перед глазами, настолько сильно смешались все эти непонятные мне чувства, яркий свет фар, ночные звёзды, постепенно поднимающийся в небе полумесяц, зелёные глаза Марлин, её мягкий голос, очередные пустые слова, то, как она пытается меня переубедить, а в какой-то момент она и вовсе, кажется, задаёт вопрос Люциану:       — А вы ведь знаете адрес её дома, правда?       — Да, конечно. — Я была уверена, нет, я уверена, что Люциана раздражают такие тупые вопросы, но сейчас он строил из себя добропорядочного и законопослушного человека. Он кивает пару раз, а после не торопясь выходит из машины, приговаривая: — Давайте помогу.       Как и всегда, с этими его джентльменскими повадками, он открывает двери своей машины и выжидающе смотрит на нас, а Марлин в очередной раз пытается уговорить меня:       — Ну, давай, Фрейя! Как мы можем отказать ему? Да и тем более, тачка у него просто классная, давай, ну пожалуйста, ради меня!       Доктор Эллсворт очевидно не желает проторчать здесь всю оставшуюся ночь в тупых попытках убедить меня, потому решает подтолкнуть, ведь он подходит к нам ближе и кладёт свою холодную ладонь мне на плечо, я сквозь ткань чувствую этот холод, и мурашки новой порцией пробегают вдоль всей моей спины. Я едва ли поднимаю на него взгляд, а он лишь мягко мне улыбается.       — Не будем злить твоего отца, верно, Фрейя? — Его пальцы сильнее смыкаются на моём плече, и я от отчаяния киваю, как бы соглашаясь, и Марлин до безумия радуется. Она рассыпается в благодарностях перед Люцианом, а тот, как и прежде, спокойно улыбается и проговаривает: — Всегда пожалуйста. Ну, давайте, не будем задерживаться.       Марлин буквально в считанные секунды прыгает на заднее сиденье, я хотела сесть следом за ней, чтобы быть ближе к ней и дальше от доктора Эллсворта, но он вынуждает меня остановиться на полпути и заглянуть ему в лицо. Он становится серьёзным в одно мгновение, и его лицо не выражает ничего, кроме ледяного айсберга.       — Сядешь вперёд. Я очень соскучился по своей маленькой шлюхе. — Он говорит это тихо, едва уловимо, ухмыляясь, как только видит мою неуверенность в глазах. А после мягко поглаживает плечо, которое совсем недавно сжал до боли, я тогда едва удержалась от того, чтобы не заскулить, и не сделала это, чтобы Марлин ничего не поняла. — Попробуешь хоть как-то вмешаться, и я трахну тебя прямо на глазах твоей подружки.       Чёрт, я крупно влипла. Уже в машине я попыталась отсесть ближе к окну, а Люциан, заметив это, притянулся ко мне, прежде чем тронуться, и любезно помог мне пристегнуть ремень, заметив, что я к нему даже не попыталась потянуться.       — Не можем же мы допустить нарушение, верно? — Он мягко улыбается и подмигивает, а после поворачивает голову слегка в бок, говоря уже Марлин: — Вы тоже пристегнитесь, ночью на дороге всякое может случиться.       А Марлин, чёртова тупица, только кивает и снова рассыпается в благодарностях, что очень льстит Люциану, вон, как дрожит уголок его губ. А мне до безумия страшно. За себя, за Марлин. За то, что я без понятия, что он задумал. Поначалу, как только машина наконец тронулась, мы ехали в верном направлении, тот самый нужный поворот находился от нас буквально в трёх минутах езды, но как только Люциан спокойно проехал его, я повернулась лицом к нему.       — Куда вы…       Он ловит мой испуганный взгляд, уголок его губы дрожит, но до скользкой улыбки не доходит, вместо этого доктор Эллсворт резко тормозит, слышится визг колёс и непрерывный гудок.       — Твою ж мать! — Он изображает испуг, я уж точно видела его ложь, Люциан избавляется от ремня и в это же время пытается что-то разглядеть на дороге сквозь лобовое стекло.       — Что случилось?! — Марлин поддалась вперёд, я слышу в её голосе испуг, она пытается тоже что-то разглядеть, но не может ничего не увидеть, она даже расстёгивает ремень и едва ли не вываливается из заднего сиденья к нам.       — Вы видели? Этот придурок совсем крышей поехал! Чтобы так под колёса бросаться? — Я поначалу тоже попыталась разглядеть дорогу, настолько правдоподобно Люциан разыграл свой спектакль, но ведь там никого не было, но он всё равно вышел из машины, и стал изображать шок от увиденной картины.       И если я знала, что он лжёт, то Марлин явно купилась на его представление. Она вылетела следом со словами: «Нам надо помочь ему! Надо вызвать скорую!»       Но как только она оказалась буквально на шаг вперёд от доктора Эллсворта, Марлин поняла, что под машиной никого не было, и едва ли она собралась развернуться к мужчине лицом, как я увидела блеск в свете ярких фар, и как что-то тонкое мягко вонзилось в её шею. Блять…       Марлин обмякла за считанные секунды, а Люциан подхватил её податливое тело, спрятал тот блеск в кармане своего пиджака, и после нехитрым образом вернул мою подругу на заднее сиденье. Только теперь она не сидела, а безвольно и неподвижно лежала на кожаной обивке.       Доктор Эллсворт спокойно, как ни в чём не бывало, вернулся в машину и пристегнулся. Но прежде чем вновь тронуться с места, он окатил меня ледяным взглядом холодных серо-голубых глаз:       — Что ж. Между нами ведь не бывает лжи, верно, моя дорогая? Не буду скрывать, твоя малолетка не понравилась мне с первого взгляда. И она не имела абсолютно никакого права на то, что сделала с тобой в тот день.       — Подождите… — Слушая его, я подсознательно понимаю, о каком случае имел в виду Люциан, но до конца не могу поверить, что в тот самый вечер, когда Марлин поцеловала меня, жгучий взгляд в мой затылок принадлежал именно ему. — Вы…       — Когда я говорю, ты молчишь. Не перебивай меня.       — Простите…       — Заткнись и просто слушай. Да, верно, умница. Молчи и смотри на меня с этим сексуальным страхом в своих прекрасных глазах. Так вот — я непременно трахну тебя, как только мы доедем, а после вместе разберёмся с твоей назойливой подружкой. Можешь начать мокнуть прямо сейчас, — он касается руля, — и да, я надеюсь, что тебя возбуждает причастность к убийству.