Аромат граната

Настоящее. Ночь.

Пентхаус тонул в тишине. Город внизу жил своей жизнью: двигались огни фар, гудел где-то запоздалый поезд метро, ветер трепал вывески круглосуточных магазинов, но здесь, на высоте, звуки не имели власти. Здесь была только тишина и запах сандала, пропитавший стены, мебель, сам воздух. Тэхён сидел в кресле у панорамного окна. В одной руке бокал с тёмным виски, в другой фотография. Не та, что лежала в досье Джиёна, а новая: сегодняшняя, сделанная час назад. Чимин у окна своей студии, застывший у стекла, глядящий куда-то вниз, во двор. Лицо у него было не испуганное. Скорее задумчивое или, даже, ждущее. Тэхён провёл большим пальцем по краю фотографии, там, где заканчивался силуэт омеги и поднёс бокал к губам. Виски обжёг горло, но не заглушил мысли. Джиён сегодня задал правильный вопрос. «Почему? Зачем всё это?» и Тэхён ответил честно: «Личное», но сам до конца не понимал, что за этим словом стоит. Вернее, понимал, но не хотел признаваться даже себе. Он поставил бокал на стол, откинулся в кресле и закрыл глаза. И позволил памяти сделать то, чего не позволял уже много лет — вернуться в прошлое.

Двадцать четыре года назад. Пусан. Окраина.

Море здесь пахло рыбой, солью и ржавчиной. Не такое, как на открытках, — грязное, серое, лениво лижущее бетонные волнорезы. Маленький Тэхён, тощий мальчишка с вечно разбитыми коленками, сидел на корточках у самой воды и смотрел, как волны бьются о камни. Ему было шесть и он уже знал, что мир — это место, где никто никого не ждёт. Отец не ждал. Ушёл, когда Тэхёну не исполнилось и года. Мать не ждала, работала на двух работах, а когда приходила, от неё пахло усталостью и дешёвым соджу. Иногда она плакала ночью за тонкой перегородкой, думая, что сын спит. Он не спал, а слушал. Когда плакала мать, внутри у него что-то скручивалось в тугой узел, но он не умел утешать. Он был ребёнком, который слишком рано понял: слёзы ничего не меняют. Меняет только сила... Однажды в их дверь постучали коллекторы. Матери не было дома. Тэхён открыл сам и двое мужчин, здоровых, пахнущих потом и табаком, ввалились в их крошечную квартиру, и начали выносить вещи — телевизор, посуду, даже его старые игрушки. Тэхён стоял в углу и смотрел. Он не плакал. Он запоминал лица. Когда коллекторы ушли, он вышел во двор, нашёл ржавый гаечный ключ и спрятал его под матрас. На всякий случай. В школе его дразнили «Безотцовщина», «нищеброд», «омежка» — последнее звучало особенно обидно, потому что Тэхён ещё не представлялся, но чуял: что-то внутри него не такое, как у других мальчишек. Он был злее...жёстче. Он не боялся боли. В семь лет он впервые подрался. Мальчишка старше и крупнее толкнул его в коридоре, обозвав «щенком». Тэхён разбил ему нос в кровь. Учительница вызвала мать, мать плакала, а Тэхён молчал, глядя в стену. Он не жалел. Он чувствовал странное удовлетворение и одновременно пустоту. Ночью, лёжа в кровати, он впервые задал себе вопрос, который потом будет задавать снова и снова: «Почему я такой?»

Шестнадцать лет назад. Пустой склад на окраине Пусана.

— Встань. Голос звучал спокойно, почти лениво. Мужчина в дорогом костюме, альфа с ледяными глазами и шрамом через всю щёку, смотрел на лежащего на бетоне Тэхёна и чуть улыбался. Тэхён встал. Разбитая губа кровоточила, левый глаз заплывал, рёбра горели огнём. Ему было четырнадцать и он только что проиграл свой третий бой за неделю. — Ты знаешь, в чём твоя проблема? — мужчина присел перед ним на корточки. — Ты дерёшься так, будто хочешь умереть. Тэхён молчал. Говорить было больно. — Это хорошо, — продолжил мужчина. — Люди, которые не боятся смерти, становятся либо трупами, либо королями. Третьего не дано. Ты, малыш, явно не хочешь быть трупом. Мужчину звали господин Хван. Он владел подпольным бойцовским клубом, в который Тэхён попал случайно через долги матери, через цепочку грязных знакомств, через собственную глухую ярость, которой требовался выход. Хван увидел в тощем подростке что-то, что не замечали другие: абсолютное бесстрашие и абсолютную пустоту. — Я предлагаю тебе работу, — сказал Хван. — Не драться. Драться ты и так будешь. Я предлагаю тебе стать моим человеком. Бойцом, курьером, глазами и ушами. Что скажешь? Тэхён сплюнул кровь и поднял на него взгляд тяжёлый, недетский, уже альфы... — Я скажу «да», если вы поможете моей матери. Хван усмехнулся. — Уже помогаем. С сегодняшнего дня её долг закрыт. Вот так всё и началось.

Двенадцать лет назад. Первая смерть.

Господин Хван учил его всему: как бить, чтобы ломать кости, как смотреть, чтобы вызывать страх, как говорить, чтобы слова резали острее ножа. Главное — он учил его думать. Стратегия, а не грубая сила, — вот что отличает шавку от волка. Тэхён оказался способным учеником. В шестнадцать он уже вышибал долги, в семнадцать вёл переговоры с мелкими бандами, в восемнадцать стал правой рукой Хвана. Люди начали бояться его раньше, чем узнали его имя. Но у страха есть обратная сторона... Враги Хвана, семья Чон, с Западного побережья, решили, что лучший способ ударить по боссу — ударить по его любимчику. Они не тронули Тэхёна. Они нашли его мать. Тэхён узнал об этом поздно. Когда ворвался в её квартиру, было уже всё кончено. Она лежала на полу кухни, маленькая, седая, измученная жизнью женщина, которая никогда не понимала, кем стал её сын. Рядом валялся её старенький телефон — она, наверное, пыталась позвонить ему, а он...не ответил. Он был на задании... Тэхён стоял над её телом и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не сердце — сердце он давно спрятал так глубоко, что сам не мог найти. Ломалось что-то другое. Какая-то последняя перегородка, отделявшая его от полной тьмы. Он не заплакал. Он закрыл ей глаза, поцеловал в лоб, впервые за много лет, и вышел из квартиры. Той же ночью он нашёл троих, причастных к её смерти. Первого убил голыми руками. Второго ножом, медленно, чтобы тот успел понять. Третьего выстрелом в голову, без слов. Когда он вернулся к Хвану, окровавленный, с пустыми глазами, старый босс посмотрел на него и сказал: — Вот теперь ты готов. — К чему? — спросил Тэхён. — Ко всему.

Десять лет назад. Смерть Короля и рождение нового.

Господин Хван умер через два года. Красиво, в собственной постели, от сердечного приступа — редкая удача для человека его профессии. Империя, которую он строил столько лет, в одночасье оказалась без хозяина. Началась грызня. Каждый второй считал себя достойным трона. Каждый третий точил нож на соседа. Тэхёну было двадцать два. Он не был самым старым, не был самым богатым, не был самым влиятельным, но он был самым опасным. За три месяца он перекроил карту Восточного побережья. Где уговорами, где подкупом, где кровью. Тех, кто не соглашался, — убирали. Тех, кто предавал, — убирали показательно. Тех, кто колебался, — покупали или запугивали. К концу года не осталось никого, кто мог бы оспорить его власть. Тогда же он получил кличку «Король». Не потому, что любил пафос, а потому, что люди сами начали так его называть — шёпотом, с оглядкой, как говорят о чём-то сверхъестественном. В день, когда последний из конкурентов встал перед ним на колени, Тэхён вернулся в пентхаус, тот самый, где сидит сейчас, подошёл к окну и долго смотрел на город. Он победил. Он стал Королём, но внутри было всё так же пусто.

Настоящее. Пентхаус.

Тэхён открыл глаза. Виски в бокале давно согрелось, фотография Чимина лежала на коленях. За окном город начал светлеть — рассвет подкрадывался, окрашивая небо в уже знакомый гранатовый оттенок. Он снова посмотрел на фото. На Чимина, застывшего у окна, на его губы — пухлые, мягкие, цвета спелого персика. На его глаза — уставшие, но всё ещё светящиеся чем-то, чего Тэхён не видел ни в ком уже много лет. И вдруг понял. Чимин был не просто красивым омегой с идеальным запахом. Не просто случайной фигурой, попавшей в его орбиту. Чимин был тем, чего у Тэхёна никогда не было. Тем, что у него отняли слишком рано, — светом, теплом, способностью чувствовать что-то, кроме гнева, расчёта и пустоты. В досье говорилось: работает на износ, не спит, заботится о больной бабушке, ест лапшу, ни на что не жалуется. Девственник. Чистый лист. Человек, который несмотря ни на что не сломался. — Ты такой же, каким я был когда-то, — прошептал Тэхён, глядя на фотографию. — Но ты не стал мной. В этом и была разница. Тэхён сломался. Давно, бесповоротно, может быть, ещё в детстве, когда прятал под матрас гаечный ключ и мечтал о мести. Чимин — нет. Чимин прошёл через бедность, одиночество, страх и остался человеком. Тёплым. Живым. Настоящим. И именно поэтому Тэхён не мог его отпустить. Не потому, что он был альфой, а Чимин омегой. Не потому, что инстинкты кричали «моё», а потому, что Чимин был доказательством того, что в этом гнилом, продажном, кровавом мире ещё осталось что-то чистое. Что можно жить иначе. Что тьма — это не всё. Тэхён не верил в искупление. Он совершил слишком много такого, чего не смыть ни молитвами, ни кровью, но, глядя на Чимина, он впервые за много лет подумал о том, что, возможно, рядом с этим человеком он сможет хотя бы вспомнить, каково это чувствовать. А если кто-то попытается отнять у него этот свет... Тэхён отложил фотографию и взял телефон. — Джиён. — Да, хённим. — Найди мне адреса лучших врачей в Пусане. Я хочу, чтобы бабушке Пак Чимина помогли. Анонимно. Сегодня же... — Будет сделано. Тэхён положил трубку и снова повернулся к окну. Рассвет набирал силу, заливая комнату золотом и гранатом. — Я не отпущу тебя, Чимин, — сказал он тихо. — Не потому, что ты мой, а потому, что я... может быть... могу быть твоим.