Тютя и господин сердца.

Первые лучи солнца осторожно крались по крышам, заливая город тёплым светом. Асфальт, покрытый лёгкой росой, отливал золотом. Бар опустел. Смех затих. Музыка давно замерла. Люди расходились, зевая и шаркая ногами, будто сонные привидения. Кирилл плёлся по пустынной улице, наваливаясь всем телом на руку Дмитрия. — Осторожно, — мягко проговорил Дима, подхватывая его, когда Кирилл споткнулся. — Давай, брат, ещё чуть-чуть. Почти дошли. — Я... я не пьян, — пробормотал Кирилл, хихикнув. — То есть пьян, но... по уму всё. Внутри. Там, где... где мозги. — Мозги у тебя на месте, — с улыбкой ответил Дима, поправляя сползшую с Кирилла куртку. Он не жаловался, не раздражался, только нежно поддерживал его, будто это было самым естественным делом на свете. «Почему ты такой тёплый?..» «Почему не отталкиваешь?..» Кирилл чувствовал, как тело словно тает от каждого прикосновения Димы. Его запах, его рука, обнимающая за талию, его голос — всё это действовало, как наркотик. Алкоголь лишь обострил восприятие, сняв последние фильтры. Мысли стали липкими, неуправляемыми. Они дошли до общаги. Пустой холл, звенящая тишина. Поднялись на этаж, дверь скрипнула — и Дима аккуратно провёл Кирилла внутрь комнаты. — Садись. Я тебе воды налью. Кирилл опустился на кровать, ссутулившись. В комнате было полутемно, только багровые отблески рассвета пробивались сквозь щель в шторе. Дима поставил перед ним стакан воды, но Кирилл не притронулся. Он смотрел в пол, в одну точку. — Ты был странным сегодня, — тихо сказал Дима, присаживаясь рядом. — Очень напряжённым. Молчание. — Ты на меня злишься? Или я что-то сделал не так? Кирилл медленно повернул голову, встретившись с его взглядом. Те же глаза. Те самые. Чистые. Глубокие. Не обвиняющие, а... понимающие. И тут в нём что-то треснуло. — Ты не понимаешь, — хрипло сказал он. — Я не злюсь. Я... Я не знаю, кто я. Дима не ответил, просто молчал, позволяя Кириллу говорить дальше. — Я смотрю на тебя — и не понимаю, что со мной. Меня тошнит от себя, Дим. Понимаешь? — Он вжал пальцы в волосы. — Мне стыдно. Я чувствую вину, будто кого-то предал. Себя? Или... я вообще не знаю. Я не должен так... смотреть. Так чувствовать. А я не могу остановиться. Я просто не могу. Дима выдохнул. Тихо, без осуждения. — Это не преступление, Кирилл. — Это пиздец, а не преступление, — резко выдохнул тот. — Я в душе расплавляюсь, когда ты рядом. А потом иду в туалет, смотрю в зеркало — и не могу себе в глаза смотреть. Мне кажется, что я весь насквозь фальшивый. Что я не тот, кем должен быть. Понимаешь? Я же... я думал, что я знаю, кто я. А теперь — нет. Ни черта не знаю. Он вдруг замолчал. Ком в горле душил. Горячо в глазах. Он ожидал, что сейчас Дима отстранится, скажет: «Ладно, забудь. Спишь, что ли. Отдохни». Или просто выйдет. Но тот остался. И, помедлив, тихо произнёс: — А если ты не знаешь — это нормально. Иногда, чтобы узнать себя, нужно сначала потеряться. Кирилл глянул на него. Он ожидал насмешки. Брезгливости. Ужаса. Но увидел только... принятие. — Я боюсь, — прошептал он. — А я — нет, — спокойно ответил Дима. — Потому что рядом с тобой я не чувствую, что должен быть кем-то другим. Кирилл опустил голову. Внутри всё трепетало. Он не знал, что это было — облегчение, боль, стыд или новое чувство, слишком тонкое, чтобы его назвать. Он впервые позволил себе не бежать. Не отрицать. Просто быть. И на рассвете, в полутемной комнате, среди тишины и недосказанных чувств, он впервые признался себе: "Я не знаю, кто я. Но я не хочу терять его."