Тютя и господин сердца.

Утро для Кирилла началось не радужно — оно предстало перед ним как персональный апокалипсис. Голова болела так, словно в ней всю ночь репетировала группа металлистов. В глазах резало, во рту пересохло, а от одежды исходил такой стойкий аромат вчерашнего веселья, что даже бродячий пёс обошёл бы его стороной. В мозгу с боем барабанов вспыхивали кадры вечеринки: литры алкоголя, огненные всполохи дискотечных огней и заливистый смех девицы, которая с упорством бульдозера тёрлась задом о колени Димы. Челюсть Кирилла при этом воспоминании предательски сжалась — скрежет зубов мог бы впечатлить даже стоматолога. Дверь открылась бесшумно, словно в фильме про ниндзя, и на пороге возник Димка. Улыбался. Свежий. Сволочь. — Ну ты как, страдалец? Хреново тебе, да? А я-то думал, ты трезвенник... — с этими словами он поставил стакан воды на тумбочку и запустил туда большую таблетку. — Ты вчера вливал в себя алкоголь с таким энтузиазмом, будто на спор. Может, ты нам что-то не договариваешь? Делись, говорят, помогает. Всё лучше, чем организм гробить, как будто он тебе что-то плохое сделал. — Не помру. Не волнуйся, — пробурчал Кирилл, будто проглотил наждачную бумагу. — Верю, конечно, ты у нас крепкий орешек. Но всё же… Что тебя так тревожит? Колись, пока сам не сбрил брови на нервной почве. — Как только сам пойму — сразу расскажу. Обещаю. — Окей. Только не тяни. А то, знаешь, чем дальше в лес, тем больше белок с вопросами. — С чего бы это? Ты говоришь так, как будто в курсе, о чём речь. Дмитрий ухмыльнулся: — У тебя на лбу написано: "горе твоё… луковое". А ты всё в себя вгрызаешься, как гвоздь в стену. Ладно. Давай-ка поднимайся, шагай в душ. От тебя несёт, как от дохлого козла. Потом — пожрём. Вчера тебя так выворачивало, что подумал ты перепутал унитаз с исповедальней. Береги желудок. Здесь медицина дорогая. Болеть — невыгодно. Кирилл тяжело сел на кровати, вместо головы была гиря, а вместо тела — мешок с цементом. Он попытался глотнуть воду — и сделал это с видом страдальца, который только что пережил пересадку совести. — Душ, говоришь… — пробормотал он, вытирая рот. — А если я в нём растворюсь? Я на 90% из стыда. — Ну, если ты и растворишься — я хотя бы полы не буду мыть. Экономия, брат, — усмехнулся Димка и присел на край кровати. — А если серьёзно — ты вчера, после четвёртого шота, начал обниматься с вешалкой. Говорил, что она понимает тебя лучше всех. У вас был момент. Почти свадьба. — Чёрт… — Кирилл закрыл лицо ладонями. — А кто-нибудь это снимал? — Конечно. Я. С трёх ракурсов. Уже выложил в сторис. Ты там такой… обнимающий и трогательный. Правда, один парень из общаги написал твоей невесте, что она холодная и слишком деревянная. — Убей меня. Медленно. Без свидетелей. — Не могу. Я тебя слишком ценю. И вообще, кто тогда будет позориться за нас двоих? Кирилл покачал головой, и, видимо, в этот момент его мозг решил отыграть сцену «землетрясение уровня 9 баллов». — Я не знаю, что хуже, — простонал он, — головная боль, запах от футболки или осознание того, что я танцевал под «Рюмку водки на столе». — А ты не просто танцевал, — уточнил Димка. — Ты вышел в центр, сорвал с себя рубашку и крикнул: «Я — душа этого праздника!» Потом упал, и тебя аплодисментами накрыли. Люди думали, это перформанс. — И как я вообще дожил до утра? — Сила привычки наверное. Ты же у нас вечный феникс. Горишь, умираешь — и снова на утро, в трусах и с похмельем. А теперь, вперёд — в ванную. И не забудь потереть за ухом, там кетчуп. Или кровь. Или обе сразу. Кирилл с трудом поднялся и поплёлся в сторону ванной, шепча себе под нос: — Если я не выживу — скажи маме, что я умер как герой. Димка крикнул ему вдогонку: — И не забудь — сегодня в кафе скидки! Ты заслужил бургер за страдания. Или хотя бы за то, что больше не обнимаешь вешалки! Дверь в ванную захлопнулась. В тишине было слышно, как Кирилл что-то бурчит, включается душ… и почти сразу — истошный крик. — ААААА! ЛЕДЯНАЯ ВОДА! Димка довольно усмехнулся: — Ну наконец-то, началось очищение души…