Матерь Арахнидов

День шестнадцатый. Три часа ночи.

Питер проснулся от звука. Не от вибрации паутины — сигнальные нити молчали. Не от шума снаружи — город спал. Звук шёл изнутри кокона. Тихий. Настойчивый. Скрежет. Питер сел. Сердце ударило — раз, два, три — и замерло. Третье яйцо. Конечно же третье. Непоседа. Его оболочка подрагивала, и по молочно-белой поверхности ползла трещина — тонкая, ветвистая, как разряд молнии в миниатюре. Изнутри что-то давило. Ритмично. Упорно. — О боже, — выдохнул Питер. — О боже, о боже, о боже... Он подполз ближе. Руки тряслись. Всё тело тряслось. Шестнадцать дней он ждал этого момента — и готовился к нему — и боялся его — и мечтал о нём. И вот. Трещина расширилась. Оболочка прогнулась. И сквозь разрыв показалось... Крошечная рука. Питер перестал дышать. Рука. Маленькая. Человеческая. Пять пальцев — тонких, мокрых, покрытых слизью. Они сжимались и разжимались, ища опору, ища что-то, за что можно ухватиться. Ища маму. Питер протянул палец. Коснулся крошечной ладони. Пальчики сомкнулись вокруг его пальца. Крепко. Удивительно крепко для существа, которое только что начало выбираться на свет. В глазах потемнело. Потому что Питер плакал. Он не заметил когда начал. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь. Давай. Давай, маленький. Ты справишься. Оболочка лопнула. Существо, которое выбралось из яйца, не было человеком. И не было пауком. Оно было чем-то посередине — невозможным, не должным существовать, нарушающим каждый закон биологии, который Питер изучал в школе и в университете. И при этом оно было самым правильным, что он видел в жизни. Верхняя часть — младенец. Почти. Человеческий торс, непропорционально крупная голова, тонкие ручки. Кожа — бледная, с едва заметным сероватым оттенком, покрытая тонким пушком. Лицо — человеческое. Нос. Рот. Подбородок. Глаза. Глаза были огромными. Не человеческими — слишком большие, слишком закруглённые, занимающие почти треть лица. Тёмные, влажные, блестящие, как капли нефти. В них не было белков. Не было радужки. Просто — глубокая, бездонная чернота, в которой отражался свет. Восемь... нет. Два основных, крупных, и четыре поменьше — по два с каждой стороны, у висков. Шесть глаз. Шесть тёмных озёр на детском лице. А ниже пояса тело менялось. Переход был плавным — человеческая кожа постепенно уплотнялась, темнела, покрывалась тонким хитиновым панцирем. Восемь ног. Восемь тонких, суставчатых паучьих ног, покрытых крошечными волосками. Они скребли по паутине гнезда, пытаясь найти опору. Беспомощно. Неуклюже. Существо — малыш — открыло рот и издало звук. Не плач. Не крик. Тихий, вибрирующий стрёкот — на границе слышимости, больше ощущаемый костями, чем ушами. Звук, который говорил: холодно. Мокро. Страшно. Где? Где ты? Где тепло? И Питер — Питер Паркер, двадцатилетний парень из Квинса — подхватил его. Поднял, не задумываясь. Двумя руками — одна под человеческой спинкой, другая под паучьим брюшком. Прижал к груди. К голой коже — он содрал верх костюма дни назад, когда жар тела стал необходимостью для кладки. Малыш замолчал мгновенно. Стрёкот прекратился. Шесть глаз — мокрых, огромных, невозможных — нашли лицо Питера. Смотрели. Не мигая. Крошечные паучьи ножки поджались, ручки вцепились в кожу. Мокрая головка ткнулась ему под подбородок. Тепло. Запах. Вибрация сердцебиения. Мама. Питер сжал челюсти так крепко, что заболели зубы. Слёзы текли по лицу. Он не вытирал. Руки были заняты. — Привет, — сказал он, и голос сломался. — Привет, маленький. Я... я тут. Мама тут. Скрежет. Он обернулся. Седьмое яйцо. Трещина. Следующие четыре часа были самыми длинными и самыми короткими в его жизни. Они вылуплялись один за другим. Не одновременно — с интервалами в пятнадцать-двадцать минут, словно давая ему время. Словно зная, что маме нужны руки. Третий. Седьмой. Первый. Пятый. Каждый раз — скрежет, треск, крошечная рука, ищущая опору. Каждый раз — Питер подхватывал, прижимал к себе, чувствовал, как паучьи ножки цепляются за его кожу, как стрёкот сменяется тишиной при контакте с теплом. Они были похожи — и разные. У второго хитин был темнее, почти чёрный. У четвёртого — с бурым отливом. У шестого ножки были длиннее остальных. У восьмой — Питер почему-то сразу понял, что это она — верхние глаза были чуть крупнее нижних, и крошечные реснички обрамляли их, как у куклы. Они лезли на него. Все. Одновременно. Каждый вылупившийся малыш, получив первые секунды контакта, начинал карабкаться — цепляясь паучьими ножками за кожу, за ткань штанов, за паутину. Они ползли вверх, к теплу, к вибрации сердца. Устраивались на плечах, на спине, на груди. Цеплялись друг за друга. За маму. К моменту, когда девятый выбрался из яйца, Питер сидел неподвижно, облепленный крошечными телами, как живое дерево. Он боялся пошевелиться. Боялся дышать слишком резко. Восемь детёнышей — его детей — вцепились в него со всех сторон, и каждый издавал тихий, почти неслышный стрёкот. Не тревожный. Довольный. Мама. Тепло. Безопасно. Мама. Десятый. Питер плакал уже не переставая. Тихо, беззвучно, чтобы не напугать. Слёзы капали на крошечные головки, и малыши тянулись к влаге — инстинктивно, бездумно. Одиннадцатый. Последний. Самый маленький. Самый тихий. Тот, которого Питер всегда подвигал ближе к центру. Его яйцо треснуло позже всех, и трещина ползла медленно — слишком медленно. Питер ждал, не дыша. Минута. Две. Три. Крошечная рука показалась из разрыва — тоньше, чем у остальных. Слабее. — Давай, — шептал Питер. — Давай, маленький. Ты сможешь. Мама здесь. Оболочка не поддавалась. Ручка сжималась и разжималась, но сил не хватало. Питер осторожно — так осторожно, как никогда ничего не делал в жизни, осторожнее, чем обезвреживал бомбы, осторожнее, чем держал падающих людей — протянул палец и надорвал оболочку. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы малыш смог протиснуться. Одиннадцатый вывалился ему в ладони. Крошечный. Меньше остальных. Паучьи ножки — совсем тонкие, полупрозрачные. Глаза — огромные, больше, чем у братьев и сестёр, занимающие половину лица. Он не стрекотал. Он молчал. Просто лежал в ладонях Питера и смотрел. Все шесть глаз — в лицо маме. Питер поднёс его к груди. Прижал. Почувствовал, как крошечные ножки — слабые, неуверенные — пытаются зацепиться за кожу. Не получалось. Соскальзывали. Питер придержал его рукой. — Я держу, — прошептал он. — Никуда не денешься. Мама держит. Одиннадцатый наконец зацепился. Подтянулся. Прижался к ложбинке между ключицами, свернулся клубком — паучьи ножки поджаты, ручки вцепились в кожу, головка — под подбородком. Стрёкот. Тихий-тихий. Едва слышный. Мама.

Час спустя

Питер сидел в центре гнезда. Неподвижный. Облепленный одиннадцатью крошечными телами. Ноги затекли. Спина ныла. Он не шевелился. Они спали. Все одиннадцать. Сопели — по-человечески. Подрагивали — по-паучьи. Крошечные пальчики рефлекторно сжимались во сне, хватая кожу, волосы, друг друга. Паучьи ножки переплелись в невозможный клубок — он не мог уже разобрать, где заканчивается один и начинается другой. Питер смотрел на них. На крошечные лица — почти человеческие, если не считать лишних глаз. На ряды глаз — закрытых сейчас, подрагивающих во сне. На паучьи тельца — хрупкие, беззащитные, покрытые мягким пушком вместо жёсткого хитина. Они были... красивыми. По-своему. По-своему абсолютно, невозможно красивыми. Мои. Голод. Его собственный. И скоро — их. Питер осторожно повернул голову. Запасы вдоль стен — коконы с мясом, с рыбой, с чем-то, что он поймал три ночи назад в порту и предпочитал не вспоминать, потому что человеческая часть мозга задавала неудобные вопросы. Хватит ли? Он посмотрел на одиннадцать спящих тел. Одиннадцать растущих тел. Одиннадцать голодных ртов. Одиннадцать существ, которые будут расти — быстро, судя по тому, как росли яйца — и которым потребуется всё больше, и больше, и больше. Нужно больше. Нужно выходить. Питер посмотрел на своих детей. Они спали, вцепившись в маму, и во сне стрекотали — тихо, доверчиво, на языке, который понимали только они и он. Он не мог встать. Не мог пошевелиться. Не мог отцепить от себя одиннадцать пар крошечных рук и восемьдесят восемь паучьих ножек, вцепившихся в его кожу, как в единственное, что есть в мире. — Ладно, — прошептал Питер Паркер в тишину гнезда. — Ладно. Потом. Покормлю вас потом. Сейчас просто... побудем так. Третий — непоседа — шевельнулся во сне. Перебрал ножками. Ткнулся головой Питеру в рёбра. Одиннадцатый — тихоня — сжал пальчики на его ключице. Восьмая — с ресничками — вздохнула. Питер закрыл глаза, обнял их всех — как мог, насколько хватало рук — и впервые за шестнадцать дней уснул спокойно. Вокруг них, в темноте запечатанного склада, паутина гудела колыбельной — тихой, на границе слышимости. Вибрация, которую чувствовали только они. Семья.