endear, endeavour, devour

Взросление начинается с ответственности за себя, которую принимаешь смиренно или с боем. Что начинается с ответственности за чужие судьбы, за чужое благополучие, за состояние мира, чужое ощущение стабильности и детские мечты? У Майкрофта нет ответа, как нет и права задавать такие вопросы. Правильно ли это? Нельзя водрузить его решения на чашу весов и взвесить правильность. Такая оценка не пристает к нему, не таким словом. Чтобы нести груз, определенный пусть сотню лет назад, пусть пройдет еще столько же — нужно вынести себя за скобки, поставить над системой, укротить ее и заставить работать на себя, на всеобщее благо. Пока шестеренки в механизме не встанут в пробитую колею, нужно быть винтом, который сдержит сопротивление материала. Материал никогда не поддается с легкостью — будь то мрамор или людские умы. Майкрофт даже с одним сознанием справиться не способен — не со своим — но руки опускать не в его характере. Знакомые с ним люди склонны отсекать от его образа всё, кроме разума, и он бы рад покориться, да только болит в груди. Народ, страна, то самое абстрактное, обобщенное сознание, рухнувшее в пропасть, раздавленное жерновами революции, неравенством, отчаянием и ложными идеалами — за них болит, конечно, тоже. Быть хранителем таких больших, необъятных понятий перестало быть долгом и стало чертой личности, но ни одна личность не способна отказаться от иной, более близкой боли. Впрочем, в этом вопросе разум и сердце Холмса-старшего почти всегда в согласии. Шерлок — упрямый ум, отказ и бунт, кипящая, глупая обида — на брата, на себя, в чем-то на родителей, в чем-то на мир, ключ к несовершенству которого он не отыскал. Можно сколько угодно твердить себе и Мориарти, что Холмсы должны принять эту ношу, искупить вину предка и предотвратить гибель собственной родины, но нельзя притвориться, что он не готовил в лице Шерлока себе напарника, преемника, доверенное лицо только потому, что брат не хотел иметь с ним ничего общего добрую часть своей жизни — после того, как перестал заглядывать в рот, не достигнув даже подросткового возраста. Гордость бывшего примера для подражания и неспособность отпустить контроль никогда не были сильнее желания защитить. Но каких бы размахов ни достигало оно, разрастаясь и бурля в ответ на безрассудства Шерлока, разве оно изменило хоть что-то? Оглядываясь назад, Майкрофт не уверен, что мог бы стать значимой переменной — что позволил бы себе. Шерлок — упрямый ум. Он шагал к взрослению семимильными шагами, разворачивал собственные схемы, в которые не хотелось вмешиваться. Так должно выглядеть уважение к выбору, даже если ни один из вариантов не устраивает лично тебя, ведь умный, великий Майкрофт Холмс не поместил бы себя в такие условия, не оказался бы перед такими дверьми, не выбрал бы ни одну из них — не было бы ни дверей, ни условий, ни выбора, такого выбора. Шерлок не Майкрофт. Майкрофт убирает бумаги в ящик стола, наблюдает за восстановлением города, за восстановлением надежды в сердцах людей, а сам в тысячный раз запускает артикуляционную петлю, чтобы твердила и стучала набатом в висках: «Выживи». Ведь их тела так и не нашли. Он провожает Альберта к выбранному им искуплению — оба знают, что это тоже не выбор. Не потому, что народ должен видеть образец раскаяния, Альберт не намерен корчить из себя то, чем не является. Он тоже поместил себя в эти условия, дверь у него только одна, и он замкнет ее своим же ключом изнутри. — Прощайте, директор, — улыбается самым уголком губ, крошечным микровыражением лица дает понять, что не желает принимать подразумеваемое «никогда». Он может быть лицом Преступного Лорда, публичной манифестацией виновника каждого из совершенных преступлений, и отвечает перед судом закона и народа, но с Майкрофтом его роднит не только страшная, кропотливая работа, плоды которой еще в завязи. Альберт тоже потерял члена семьи. Поэтому Майкрофт отвечает: — До встречи. Вернувшись в свой кабинет, он позволяет себе присоединиться к всеобщим строительным проектам ближайшего будущего: несколько законопроектов на подходе, вчера энтузиасты организовали очередную общественную инициативу. К сожалению, сделанные Майкрофтом заметки от руки придется сжечь, ведь они не имеют ни малейшего отношения к официальной позиции Букингемского дворца. По этой причине он уже пытался искоренить привычку браться за перо где попало, не имея возможности присоединить почти дневниковые записи к личной корреспонденции. Выведенные чернилами слова остаются в памяти обрывками образов, закрывая глаза, он сможет увидеть их как вырезки из газет, отпечатавшиеся перед глазами, даже после сожжения. Некоторые из них, парадоксально, сохраняются годами. Майкрофт каталогизирует их, чтобы иметь доступ к важной информации в любое время, чтобы не зависеть от бумаги. С одной стороны, так легко уничтожить, с другой — так легко использовать. Опыт недавних событий, главной героиней которых оказалась Ирэн Адлер, служит еще одним веским доказательством. Воспоминания, так или иначе, на бумагу не перенесешь — тем больше оснований для тренировки памяти. Пусть для самого Майкрофта цикл возвращения к ушедшему, если он повторяется чересчур часто, неизменно сигнализирует о том, что процессы разума — в остальном эффективного, как и всегда — протекают несовершенно, сейчас он обязан прожить, осознать случившееся в Лондоне, в стране, на Тауэрском мосту и в его собственной, частной жизни. Майкрофт Холмс как фундамент правительства Британии вбирает в себя Майки, читающего восьмилетнему Шерли «Приключения Оливера Твиста», тающий ореол мудрости — «Ты так много знаешь!» ставшее «Ну конечно, ты же самый умный». Британское правительство обязано хранить и эти крошечные, дорогие сердцу детали, ведь из них собираются портреты граждан. А Шерли в восемь лет был неусидчив как лягушонок, выдерживая сеансы вечерних чтений — подростковым хриплым голосом брата — силой чистой упертости. Это был, к сожалению, единственный роман Чарльза Диккенса, содержание которого Майкрофту удалось передать ему. Он хотел бы верить, что таким образом все же вложился в развитие личности Шерлока — сознательно, в первый и последний раз. Он сомневается, но не отметает мысль о том, чтобы завести с Альбертом разговор о детских воспоминаниях — только заручиться согласием собеседника и подыскать слова. Развеивая пепел от догоревших бумажных клочков, Майкрофт перебирает существительные, с трудом приходящие на ум и раздирающие его на части — «печаль» для утраченных в прошлом переливов звонкого мальчишеского смеха, «тоска» мысленно улетает и присваивается Альберту на пути к своей темнице, «горе» слишком тяжеловесно и безнадежно. У «скорби» толстый религиозный налет. Как будто он посмел бы дать этому состоянию имя и, тем самым, право расположиться и приготовиться к долгим, возможно, бессонным ночам. Палец коротко гладит перышки льнущего к рукам голубя-посыльного — ему придется дождаться момента, когда мысли хозяина соберутся в выговариваемые слова и воплотятся тонкими линиями на ненадежной, но единственной носительнице смыслов, доступной узникам. Майкрофту хочется дождаться — чего-то.