endear, endeavour, devour

Однажды брат, казалось, хотел спросить его о чем-то важном. Уже опустил чашку на блюдце, вдохнул воздух, чтобы начать, но почему-то так и не нарушил тишину. Льюис притворился, что не заметил — они не любили смущать Уильяма. Он легко мог отбиться улыбкой и метким словцом, когда его поддевали Моран или Джек, но с братьями неизменно был ласковее. После того как Льюис поставил ультиматум и отказался оставаться в стороне, всё, что касалось Плана, в равной степени касалось их всех. Но жизнь не заканчивалась на нем. Глупые, теплые свитера от Альберта, перебранки Морана и Бонда, коллективные генеральные уборки, от которых вечно кто-то отлынивал — намеренно или случайно, увлекшись книгой в углу кабинета. Льюис тогда не переспросил и, с тех пор как брата унесло бурными водами Темзы, постоянно задается вопросом: что же тогда так и не сорвалось у него с языка? Могли ли те нерожденные слова что-то изменить? Для брата — вряд ли, его нельзя было спасти словами, только действия, шокирующие своей решительностью даже деятеля, давали шанс. Но, возможно, они изменили бы что-то для Льюиса. Иногда он зол на Уильяма, пусть не сильнее чем на себя. Деструктивное перенаправление эмоций по кругу, чтобы разбивались волнами о грудь, откуда берут свое начало, не стирало реальность, не помогало подменить ее. По-детски наивный голосок озвучивает главное разочарование Льюиса: он не сумел стать достаточно сильным, надежным, не сумел доказать, что способен подставить плечо и не сломаться. Ломаются не от чужой боли, а от собственной слабости. А та самая чашка по-прежнему цела, только из нее никто не пьет. Они с Фредом только смахивают с нее пыль — совместное преступление против воли Уильяма сблизило их сильнее, чем казалось возможным. Расправа над семьей Мориарти в далеком прошлом навсегда соединила их с братьями, поэтому Льюис совсем не удивлен. Фред немногословен. Возможно, сам не знает, почему завел новую привычку находиться с ним в одном помещении, когда случаются редкие вечера, не заполненные делами — и Льюис благодарен. Он знал, что будет одиноко, когда Альберт покидал их. Он знал, что в глубине души будет жить обида — всю жизнь он гонится за старшими братьями, стараясь разделить их ношу, и всю жизнь они его от нее оберегают. Пожар, мост, тюрьма. Льюис всегда остается позади. Льюис всегда остается. Он решает быть — тогда, возможно, сумеет стать маяком, свет которого всегда стоит на месте, уперев фундамент в землю, и направляет путников домой. Если они могут вернуться, Льюис будет ждать. Но однажды брат хотел о чем-то спросить. И он не может не гадать — о чем? Ради него Льюис буквально способен убить, от его рук пал не один человек, порой, они убивали плечом к плечу. Хотел ли Уильям знать, как чувствует себя его брат, ставший ради него хладнокровным убийцей? Не жалеет ли он? Что осталось усталым выдохом в той сгоревшей впоследствии гостиной? Уильям был его глазами, его внутренним голосом и заглушкой на моральном компасе. На моральном компасе, который сам же и собрал для Льюиса в детстве, когда они пробирались в читальный зал библиотеки Британского музея в дни чистой одежды в приюте. Он выбирал для него книги, и Льюис прилежно погружался в них, не желая отставать от брата и быть ему обузой. Годами позднее он осознал, что любовь Уильяма не зависит от количества усвоенных им знаний и накопленной в мальчишеской груди благодарности — она просто есть. И именно это не позволило Льюису воспринимать ее как должное, заставило ценить как величайшее сокровище в жизни. Иногда размышления делают поворот и закручиваются вокруг другого вопроса: почему же Уильям промолчал и улыбнулся, вновь отпивая свой остывающий чай? И причина становится важнее содержания: был ли Льюис слишком глуп или упрям, чтобы понять вопрос? Или чтобы дать на него достойный ответ? Ему хорошо известно, что кроме многих других черт, которые роднят его с братьями, существует и склонность держать самые сокровенные мысли при себе. Он может только догадываться, какие ужасы занимали разум брата, когда он отдалялся от них перед тем, как настал тот самый день. Именно этот искусственный холод, прячущий стыд, страх, вину, отчаяние, смертельную усталость — их нельзя было не уловить — породил страшную мысль — Уильям готов шагнуть в могилу, но собирается сделать это в одиночестве. Он отпустил его руку и подтолкнул к свету, который призвал, которого, в таком случае, заслуживают все. Разве не страдали они? Разве не разжигали огонь, чтобы согреть каждого одинаково? Нести наказание вместе Льюис был согласен, но стоило оказаться в числе спасенных, и эта логика показалась искаженной, жестокой, несправедливой. Фред показывает в окно — там, за деревьями, люди в рабочих сюртуках и застегнутых на все пуговицы костюмах вместе сдвигают с места повозку, увязшую в грязи. Такая идиллическая картина не едина для каждого уголка Лондона, страны — тем более. Но ее существование хотя бы на отдельном кусочке родной земли — это то, чего хотел Уильям, что завещал им. И вот они смотрят, кажется, даже не моргая, запоминая, пока не заслезятся глаза. Так горело за веками, когда в полумраке кареты Льюис впивался взглядом в непроницаемое лицо Шерлока Холмса и умолял его. Не признающий авторитетов и поражения — он не мог понравиться Льюису, не переносящему непредсказуемые переменные, но Уильям был прав: стать достойным соперником человека такого склада ума сможет только тот, кто отрицает поражение как концепт. И потому Льюис умолял, раздавив свою гордость, потому что ничто не стоило потери шанса на спасение для брата. Сейчас он почему-то четче помнит голубые глаза детектива под нахмуренными бровями, чем улыбку Уильяма. Дырявые воспоминания пугают, потому что они — всё, что у Льюиса осталось от братьев. Будущее, пусть лишь в общих чертах, определено только для Британии, а о будущем, в котором Льюис сможет создать новые воспоминания, которые утолят боль от утраченных старых, он старается не думать. Пусть Уильям и Альберт покинули его, для них он всегда будет готов распахнуть объятия. Страшно, что прижимать к груди будет некого.