endear, endeavour, devour

Уильям подошел к рекомендациям врача так же ответственно, как подходил ко всему. Падение в реку с высоты, общее физическое и моральное истощение и, конечно, травмы сказались на мышечном тонусе, ориентации в пространстве и скорости реакций, и пусть Шерлоку тоже пришлось восстанавливаться, он может только представлять, что ощущает человек, пострадавший настолько сильно. Как активный, знакомый с боевыми искусствами взрослый мужчина, умом он осознает, что в их случае такой исход не идеальный, но достаточный, чтобы поблагодарить удачу, но эмоциональная привязанность и тот факт, что, заслонив, накрыв своим телом, он не сумел принять даже часть удара на себя, заставляют что-то в груди болезненно сжиматься. Это не жалость — Уильямом можно только бесконечно восхищаться. Все то время, что прошло с пробуждения Шерлока на борту корабля посреди Атлантического океана, казалось, растягивалось и растекалось, теряя форму привычных суток, часов и минут. С тех пор как Билли связал Шерлока с агентством Пинкертон, время растеряло деление на утро, день, вечер и ночь и приобрело свойство не существовать тогда, когда Шерлок находился вне госпиталя. Он быстро оглядел временную койку в одном из зданий агентства, мельком прочитывал небольшие, короткие поручения, мимоходом запоминая улицы Нью-Йорка, а закончив с работой на день, как магнитом притягивался к палате Уильяма. Тогда время наконец оживало и своим стремительным бегом разгоняло беспокойство внутри Шерлока, притворялось, что бежит уже гораздо дольше, чем на самом деле — а Уильям так и не приходил в себя. В один из таких дней Шерлок сорвался. — Лиам… Ты пережил ненависть лондонцев, падение, морское путешествие, ты не можешь просто остановиться… Ты должен хотя бы увидеть этот мир, я прошу тебя. Пока он сам был ранен, ничто не могло разделить их. Шерлок мог быть спокоен, удерживая Уильяма в поле зрения, как будто один только взгляд увеличивал шансы на его возвращение. В полусне, даже после прибытия в Нью-Йорк, ему казалось, что их все еще качает на волнах — от которых они защищены толстым остовом корабля, так что ни одна волна не способна разбить тело, нуждающееся в отдыхе. Их пространство и время были едины, и переход из пациента в функционального члена общества ощущался как ампутация, после которой время стало утекать из стерильных, но от того не менее реальных ран. Лбом и локтями упираясь в жесткие простыни, Шерлок пережидал скопившееся в груди напряжение, пока неожиданно не расслабил плечи, перенося вес тела на руки. Горячие слезы потекли по лицу, намочили челку, в очередной раз напоминая о том, какой он живой. Сидя на скамейке на крыше, Шерлок чувствовал, как континуум латает сам себя, а время вливается в опустошенную реальность — вновь единое с пространством. В этот раз у него не было времени навещать Уильяма в течение нескольких дней, и Билли тоже был занят, так что они оба не знали, когда именно тот пришел в себя. Шерлок прошел через весь возможный диапазон эмоций, которые способен испытать человек в таких обстоятельствах, прежде чем наткнулся на укрытую пледом фигуру на крыше. От волнения ему казалось, что у Уильяма дрожат зрачки — может быть, так происходит у всех от напряжения глазных мышц, может быть, это следствие травмы. Уильям вернулся и намерен отыскать себя и свой личный способ искупления. Он медленно собирает себя по частям — Шерлок, получивший несколько дополнительных причин для суеты, послушно отступает, чтобы не мешать медработникам и не перегружать Уильяма своим присутствием. — Ты посмотри, каким покладистым стал, — ворчит Флоренс, поднимая на него одну бровь. Уильям с интересом поворачивает голову в их сторону, но Шерлок отмалчивается, не желая расстраивать его рассказом о том, каким беспокойным пациентом был он сам, а Флоренс, по-видимому, делится своими мыслями с Уильямом только наедине. Шерлоку немного спокойнее от того, что тот по-прежнему легко находит контакт с окружающими. Сегодня Уильяма с утра мучает головная боль — неизбежное последствие потери бинокулярного зрения, поэтому упражнения, требующие вертикального положения тела, отложены до вечера, в надежде, что состояние изменится к лучшему. Из угла, в который Шерлок благоразумно отошел, чтобы не загораживать Флоренс проход от двери до постели, открывается отличный вид на то, как Уильям всматривается во что-то перед собой, а потом шевелит кистью правой руки. Движение повторяется несколько раз, но перед каждым застывает небольшая пауза, затем Уильям опускает руку на постель, будто почувствовав, что за ним наблюдают. Шерлок бы не поручился — органы чувств компенсируют друг друга, и, если он сможет заменить потерянный обзор на тонкое ощущение пространства, это будет огромной победой. Ни Флоренс, ни лечащий врач Шерлоку не отчитываются, поэтому он вынужден обходиться тем, что замечает сам, выхватывая чужие слова и действия и расслаивая их на признаки действительности. В один из дней, окрыленный новостями о найденной Билли квартире, он входит аккурат во время тренировки равновесия Уильяма — Шерлок не уверен, что именно тот делал, но благодарен, что оказался с его зрячей стороны. — Здравствуй, Шерли, — выдыхает он, опираясь на подставленное предплечье. Его пальцы задевают рубашку под рукавом пиджака, и кожа ощущает холодок даже через хлопковую ткань. — Не ждал тебя так рано. — Ого, уже готовишь мне засаду? В комнате больше никого, и Шерлок удивлен, что ему приходится бороться с собой, чтобы не дать себе волю и не усомниться в правильности выполнения каких бы то ни было упражнений без присмотра. Уильям все-таки не ребенок — и, если уж на то пошло, не Шерлок, чтобы безрассудно проверять границы возможного. Уильям более расчетлив, и Шерлок не может доверять ему меньше просто потому, что он временно вышел из строя. — Могу ошибаться, но, кажется, это я был тем, на кого напали исподтишка, мистер Холмс. Уильям отпускает его руку, сопровождая свои слова небольшой улыбкой. Закатное солнце заливает его силуэт золотом — он прикрывает ладонью здоровый глаз, а Шерлок не может перестать смотреть, наконец-то избавившись от призмы стороннего наблюдателя, каталогизирующего внешние признаки адаптации и дискомфорта. Приземлившаяся на его предплечье рука Уильяма пробила эту оболочку, вновь превращая Шерлока в часть его жизни. Может быть, он не прав, присваивая все лавры ему, и все дело в мыслях, которые возвращаются к их будущей квартире и к тому, что может понадобиться для переезда — кроме мебели, посуды и других предметов обихода. Шерлок закатывает глаза в ответ на резкую смену обращения, пусть и шутливую, коротко вспоминая, как впервые добился перехода на имя, и внезапно решает отложить разговор о переезде — неизвестно на какой срок, только не сегодня. Но от Уильяма ничего не утаишь: — Шерли, мне показалось, ты о чем-то хотел мне сообщить? В ответ он получает неловкое встряхивание челкой и суетливый взгляд, который только теперь отмечает, что они по-прежнему стоят посреди комнаты — Уильям опирается на спинку стула, но по осанке видно, что поддерживает себя скорее для спокойствия, вероятно, не своего, а не потому, что действительно не может устоять на ногах. Поэтому Шерлок отвечает как есть: — Да, но я не уверен, какое мнение будет у твоего лечащего врача. Глаза Уильяма будто загораются, притягивая к себе внимание — напоминает встречу в поезде, но без острой окантовки. — Если ты имеешь в виду возможность оказаться вне госпиталя не ради прогулки, я открыт к предложениям. От Шерлока не ускользает то, как аккуратно Уильям указывает на то, что способен принимать решения самостоятельно, а не уважать желания этого человека он не может, поэтому кивает. — В таком случае, позволь предложить тебе побег. Уильям поднимает со стола книгу, которую Шерлок принес ему какое-то время назад, но никогда не видел, чтобы тот действительно читал — вероятно, пока не мог долго фокусироваться на мелких неподвижных значках. Распрямив спину, он оглядывает комнату, как будто вспоминая, не позабыл ли о чем-то еще, и у Шерлока щемит в груди от мысли, что у него и правда теперь есть только пара сменной одежды, которую сам Шерлок уже подхватил с другого стула, потому что оказался ближе, книга и трость. С одной стороны, облегчает «побег», с другой — указывает на то, как мало того, что материально связывает Уильяма с жизнью. Так и не встретив Флоренс по пути к выходу из госпиталя — благо, он значительно сократился после того, как Уильяма перевели в другую палату на первом этаже, чтобы ему не приходилось спускаться на прогулку, оперевшись на сопровождающего всем телом, ведь лестницы пока поддавались с трудом — они оказались на шумной улице. Шерлок тут же отыскал повозку. По дороге он обращал внимание только на то, как едва заметно меняется выражение лица Уильяма, впервые видевшего Нью-Йорк не из окна, но так и не спросил, не жалеет ли он о том, что не попрощался с Флоренс. Отпирая квартиру в Бруклине, Шерлок мысленно отмечает, что, кажется, пришла пора завести записную книжку как у Джона, чтобы не терять концы мыслей. Один из таких концов болтается на самом виду, но он никак не может до него дотянуться, раздражаясь от этого. Уильям, добравшись через темный коридор до кухни, выкладывает на стол книгу и, обернувшись к Шерлоку, говорит: — Твоя забота о хорошем естественном освещении очень ценна. Шерлок моргает и вдруг начинает хохотать в ответ, осознав, что Уильям намекает на отсутствие штор.