endear, endeavour, devour

Уильяма тошнит. От очередного замкнутого пространства, от собственной беспомощности, от неуклюжих попыток Шерлока соблюсти баланс между поддержкой и невмешательством, от себя – за такую реакцию. Шерлок совершенно не заслуживает черной неблагодарности в ответ на все, что он сделал и, вероятнее всего, еще сделает. Уильям не заслуживает этой осторожности, но, как привыкший к рефлексии человек, осознает, что в его состоянии ранило бы любое поведение, и забота, и безразличие – и от этого тоже тошнит. В каждой из версий своей жизни – их у него теперь не менее трех – он стремился не быть обузой, и в каждой с треском проваливался. В каждой больше всего он подвел братьев. Узы, скрепившие его с Альбертом, Мораном, Фредом, Джеком, даже Бондом; узы, тянущиеся в далекое детство, плечом к плечу с Льюисом через всю жизнь; узы, столкнувшие их с Шерлоком, – они приучили его к существованию добра, бескорыстного и безусловного. Пусть его – формально – подчиненные поклялись отплатить ему служением по гроб, их преданность, порой граничившая с кощунственным обожествлением, все же была искренней. Сохранив свет в душе и щедро даря его даже такому как он, они поддерживали в Уильяме веру в человечество, надежду на скорые перемены и торжество справедливости. Извратив ее до неузнаваемости, он желал только лечь костьми за шанс на лучшее будущее для своей команды, для каждого ребенка, еще не тронутого спорами зла, для каждого взрослого, способного протянуть руку другому, для младшего брата, который ждал и верил. Ждал, верил, рос и рвался в бой – Уильям позволил ему запачкать руки, привыкнуть к убийству во имя своей идеи. Он бы смыл кровь с его рук своей, да только Льюис встал бы грудью – как оказывается, так он и поступил, и сослагательное наклонение в мыслях Уильяма разбилось о реальные действия. В один из вечеров, когда Уильям опирается на стену у камина, так что пляшущий огонь согревает только левое плечо, а Шерлок – каждое утро ворчащий, что кресла, к сожалению, будут стоить им его месячной зарплаты – курит, высунувшись в окно, они ступают на эту зыбкую почву, ощутимо затрудняясь дать прошлому право прорваться в вакуум настоящего. – Эти черти из агентства скидывают на новичков дела без разбора, в итоге как минимум половина достается нам с Билли… – пересказывает Шерлок, продолжая заброшенный за ужином разговор о работе. Уильям приподнимает голову, чтобы видеть угол клетчатого пледа, который натягивает выше колен, Шерлок в ответ косится на распахнутые оконные створки, но, уловив жест отказа, снова усаживается на подоконник. – Билли, должно быть, очень занят, – наконец отвечает Уильям. Шерлок проводит больше времени с ним, чем занимаясь делами агентства, и до сих пор не познакомил его с их спасителем. Он совсем не имеет в виду, что заботы Шерлока, связанные с их жилищем и, непосредственно, Уильямом, легче, и Шерлок поймет это, но сама возможность обратной интерпретации сказанного заставляет жалеть о том, что формулировка была продумана не до мелочей. Думать, говорить и в целом поддерживать вид кого-то, кем Уильям больше не является, невыносимо сложно, социальный навык ослабел вместе с телом, но отпустить иллюзию он не может – что останется без нее? Шерлок, безусловно, прав, но чистый лист пуст, пока не нанесешь первые штрихи, и Уильям все еще на той стадии, где руки не держат метафорическое перо, и лист пугающе пуст, пуст, пуст, и сам он – тоже лишь оболочка. – Он справится. Я взял с него слово, что, как только выдастся свободный день, он навестит нас. Заодно узнаем, нет ли вестей из-за моря. Уильям замирает, не в силах удержать надежду и, тем более, скрыть ее от бывшего лучшего детектива Британии. Тот в ответ улыбается грустно, и он знает, что это означает. – Конечно, пока наше укрытие обеспечено милостью правительства Штатов, они не могут позволить никаких внешних контактов, так ведь? Шерлок кивает. Их взаимное понимание и способность делать выводы, не требуя подробностей, утешают лишь отчасти. – Мы все-таки беглые преступники, – пожимает плечами Шерлок, не выпуская сигарету изо рта, чем слегка искажает произносимое, – Это было бы также и пятном на репутации правительства, которое обязано предоставить либо разумное объяснение тому, почему укрывает таких личностей, либо доказательство своей беспомощности – оба варианта одинаково подозрительны в глазах здравомыслящего человека, а уж Майкрофт, точно раскусит эту ложь мгновенно, да и многие другие люди в стране, а еще оба предполагают открытую конфронтацию, на которую Штаты не готовы. Уильям давится воздухом, прежде чем исправить его: – Я – беглый преступник. Шерлок спускает ноги с подоконника, и они выдерживают взгляды друг друга, кажется, целую бесконечность. Уильям знает, что услышит, когда видит, как он набирает воздух в грудь – почему-то, весьма невовремя, думает о том, как сильны легкие, что пережили утопление в Темзе. О своих не вспоминает, хотя Флоренс стращала последствиями переохлаждения – и они тоже его не обошли. – Ты не можешь притвориться, что я не убийца, только потому что считаешь себя ответственным за каждый этап вашего плана и каждое его последствие. Даже ты не мог предсказать, что курок спущу я сам. Уильям вспоминает удушающий ужас – «в убийстве сложнее всего решиться на него впервые» – и ту уверенность, с которой он представлял, как Шерлок отнимет его жизнь. Невысказанным остается одно: он был готов простить Шерлоку убийство в обмен на содействие его грандиозной кончине. Да только будь Уильям обожествлен сотню раз – кто дал ему право вершить суд и отпускать грехи по своей воле? – В Британии тебя запомнят как героя, – все же решает идти до конца. – Публике не известно, как погиб Милвертон. Он знает, что цепляется за последний, самый глупый аргумент, но они говорят о глобальных последствиях – Шерлок и так должен был стать героем, и он принял эту роль, пообещал исполнить, – а значит Уильям имеет основания апеллировать к внешним обстоятельствам, даже если вновь рискует внести неясность в их обмен мыслями. Но Шерлок, кажется, мгновенно осознает, что Уильям не покушается на его искупление. Их короткая перепалка внезапно становится бессмысленной. – Лиам, – зовет его Шерлок. Уильям поднимает на него взгляд и замечает, как смягчились его черты лица. – Я знаю, что в ночь, когда я убил Милвертона, ты был не один. Ты никогда не был один, и я чрезвычайно этому рад. Я обещал, что сберегу тебя, и я рад, что мне будет, кому отчитаться, когда это станет возможным. Уильям бессознательно отворачивается, но понимает, что это только более явно выдает его слезы. Значит, приказ, отданный сердцем, оказался сильнее. – Льюис? – выдавливает он в повисшую тишину. – И юноша-мастер маскировки. Фред, кажется. Он наконец позволяет себе откинуться на стену и всхлипнуть вслух – никогда раньше не был он так уязвим и открыт перед кем-либо, как на ладони его прошлое, его настоящее, его любовь и любовь к нему, и все это он обнажает перед Шерлоком, ведь от него не только не спрячешь, но и нет желания прятать. Хлещут волнами сожаление, вера, благодарность, страх и доверие. Эмоции такой силы может испытывать только живой человек, и он впервые за долгое время живет и чувствует, как ребенок, перед которым открывается огромный мир возможностей, и он задыхается от осознания своего места внутри таких сложных и таких крепких связей, пронизавших прошедшие мгновения и ожидающих наступление последующих. Поздней ночью Шерлок сооружает для него грелку, и от нее постепенно становится легче дышать – Уильяму были необходимы эти слезы, но у всего есть своя цена, и ему приходится платить возможностью свободно дышать и ясно мыслить – голова раскалывается, но на душе гораздо спокойнее. Шерлок, устроившийся у него в ногах, перебирает страницы подаренной им книги при свете свечи. – Ее когда-то читал мне Майкрофт. Я не смог больше ничего вспомнить… Выбрал то, что знал, ну, и чтобы обнадеживающе. У Уильяма едва не наворачиваются слезы снова – что-то нужно делать с этим взрывом внутри него, но, видно, нужно время, – потому что Шерлока тоже любят и ждут, там, за морем. – Хороший выбор, – шепчет он в ответ, устраивая голову поудобнее. Они решили снять повязку, чтобы не создавала лишнего давления, и так распирающего черепные кости и резко, болезненно отдающего в пострадавшую часть лица. – Не совсем мой, все-таки ведь это Майкрофт когда-то… И слова те, которые я тебе сказал, на крыше, я позаимствовал у Джона. Все хорошее во мне позаимствовано у хороших людей в моей жизни. Без примера мисс Хадсон, боюсь, не справился бы так хорошо с квартирой. Ну, и во многом остальном тоже… Уильям тянется свободной рукой к нему, и стушевавшийся Шерлок подхватывает ее на полпути, не слишком уверенный в этом действии, и пересаживается повыше. – Но ведь это нормально, учиться хорошему у близких. Он подкрепляет свои слова, сжимая пальцы вокруг дрогнувшей в ответ ладони. Альберт всегда клал Уильяму ладони на плечи, и физическое касание приносило облегчение, приземляло и напоминало, что кому-то важно знать о твоем состоянии, кто-то ценит твою откровенность и готов пообещать поддержку.