endear, endeavour, devour

Он помнил о каждом преступлении против человечества, которое совершил, все время, вина никогда не оставляла его, но знать, помнить о содеянном и видеть встающие перед глазами картины прошлого, вспыхивающие и остающиеся снимками на сетчатке – два совершенно непохожих состояния. Тошнотворные образы замедляют движения, перекрывают пути к нервным окончаниям и сводят к минимуму любые реакции на окружение. Когда-то у Уильяма было достаточно силы воли, чтобы сдерживать эту слабость тела и души, прятать от братьев и команды, заимствовать несуществующие силы из пустоты будущего – потом переживать последствия перенапряжения, мгновенно погружавшего в небытие, в сон без сна. В Нью-Йорке он привык много спать – так казалось, но Флоренс ворчала, что для пациента с таким анамнезом его организм отдыхает катастрофически недостаточно. После побега из госпиталя он спит еще больше. Смена декораций не помогла чувствовать себя менее беспомощным, но дала необъяснимое, почти незнакомое чувство безопасности, и вымуштрованное за годы убеждение всегда быть начеку постепенно растворилось в спокойствии. Заслуживает ли он это спокойствие? Заслуживает ли отдых – пока другие трудятся, страдают и ждут помощи? Он ни разу не дал понять, что замечает неловкие попытки Шерлока убедиться, что у него нет жара, даже когда счет ночей в их квартире перевалил за неделю – прохладными ладонями касания ко лбу, к шее, чуть ниже ушей, к запястьям. Он касался и замирал, вместо того чтобы отдернуть руки, зная, что резкость вернее разбудит спящего – Уильям, если успевал заснуть – такое бывало редко, ведь Шерлок всегда спешил, – все равно просыпался и слушал, дожидаясь длинного выдоха. Он сигнализировал о том, что Шерлока убедила температура кожи, и спустя миг касание прервется. Уильям начинал чувствовать разочарование еще до того, как Шерлок действительно убирал руку. Когда они оба бодрствовали, притворяться снова приходилось Уильяму – ведь в это время Шерлок, судя по всему, касался его не всегда осознанно. Колени под кухонным столом он мог списать на действительно ограниченное пространство, и потом, упаковывая очередное воспоминание об этом в специальном уголке памяти, отданном детективу, мистеру Холмсу, Шерли, другу, соседу по квартире, едва удерживался, чтобы не прослезиться – ведь это значило, что Шерлок тоже чувствует себя достаточно расслабленно и спокойно, чтобы не замечать, что нарушает личное пространство. Впрочем, периодически он все же обращал на это внимание и мог переусердствовать в попытке держать дистанцию – Уильям не нуждался в ней, пусть и удерживал себя в строгих рамках, опасаясь окончательно потерять всяческий контроль и не быть в силах отказать себе в том, в чем точно не отказал бы Шерлок. Он просто не мог просить у него еще больше, чем получал. Заслуживал ли он этой осторожности? Этого молчаливого подтверждения того, что не один? У Преступного Лорда было много дел – планы, приказы, домашние обязанности, работа в университете и общество братьев – предаваться размышлениям было попросту некогда. У Уильяма остались только домашние дела и собственные мысли – и книга, но что бы он ни делал, остановить мыслительный процесс было невозможно. Книга напоминает о Шерлоке, о Майкрофте, который познакомил его с книгой в детстве, а это напоминает о том, что – кого – они оставили в далеком Лондоне, о том, что привело к этой разлуке, о том, что ее сроки неизвестны. Мытье посуды занимает так мало ресурсов вовне – много ли воды, времени и движений требуется, чтобы ополоснуть тарелку после него одного? Но какую же свободу чувствует подсознание, пока ослабленный фокус держит посуду, оставляя границы разума без защиты – пару раз Уильям опускал тарелку и съеживался, закрыв мокрыми руками голову, чтобы унять, остановить, прекратить это. Чужое присутствие, большой список дел, требующих социальных взаимодействий или задействовать какие-либо навыки – всегда помогали. Уильям тоскует по присутствию Шерлока – по Шерлоку, швартующему его во времени, как якорь, который не позволит оторваться и быть утянутым в открытый океан. Поэтому, когда силы позволяют, он увеличивает время и количество упражнений – они уже едва похожи на те, что выполнялись в госпитале под присмотром врача или Флоренс. Ему важно вернуть хотя бы часть былой подвижности, гибкости и силы, а пока он концентрируется на том, чтобы напрягать нужные мышцы, вовремя остановиться и не перетрудить их, мысли одолевают не так усердно. Однако теперь он чаще вспоминает Флоренс – было видно, что он приятен ей и как пациент, и как… личность? Здесь он одергивает себя, зацикливает образ медсестры и нанизывает на него их взаимодействия, пытаясь идентифицировать в своем поведении и реакциях то, что определяет его. Что выучено, отработано до автоматизма, усвоено из общественных ожиданий – а что сохранилось из детства, знакомо по воспоминаниям о том, как меняются его действия и слова в зависимости от окружения? Каждый подход дает новые результаты, но по-прежнему ощущается как крошечный шажок, который едва ли приближает Уильяма к окончательному вердикту собственной личности – если она у него все же есть. И это лишь часть размышлений, которые захватывают его поочередно, в особенности после того, как Шерлок отправился на задание вместе с Билли. Что Уильям может сделать сейчас? Что он может сделать в будущем, для других? Для семьи? Для Шерлока? Логичным решением будет присоединиться к Пинкертону и работать вместе с двумя единственными людьми, которых Уильям знает на этом континенте. Билли кажется веселым – сильным, несмотря на тяжелое прошлое – и легким на подъем – отказывающим обстоятельствам, которые желают прижать его к земле. Лучшего напарника для Шерлока на текущем задании желать было бы сложно – Уильям знает, как тот дорожит дружбой с Джоном Ватсоном, ставшим крепким плечом, на которое не страшно опереться. Никто не заменит Джона, даже Билли, но дело не в этом – не в характере Шерлока забывать людей, замещать их другими. В его огромном сердце есть место для каждого, кто успевает пустить там корни. Работа на правительство по-своему освобождает и так же сковывает по рукам и ногам – впрочем, если знать, какой цели желаешь достичь. Уильяму требуется ориентир, чтобы базировать вариации будущего, и, возможно, выбор «продолжать бороться с несправедливостью» слишком абстрактен. Мир большой и непрерывно множит страдания. Charity begins at home. Он знает, что фундамент, заложенный его планом, служит основой для дальнейшей работы над более счастливыми перспективами для родины, поэтому смещает ориентир на людей, которые стояли с ним плечом к плечу, которые не бросят страждущих в эпоху перемен. Чтобы быть им хоть немного полезным, нужно вернуться в Британию или, хотя бы, наладить с ними контакт. Вероятно, сотрудничество с правительством Штатов способно помочь ему в этом деле. Но какие задания могут поручить двум англичанам в бегах, известным своим исключительным умом? Не слишком опасные для правительства – никто не допустит иностранцев к секретным данным, однако опасные для жизни и здоровья агентов – вполне вероятно. Что могут потребовать в обмен на право хотя бы писать на родину? Уильяму не пристало бояться застенков, но он осознает, что не может предсказать свои действия перед лицом угрозы быть навсегда насильно отрезанным от близких. Конечно, его беспокоит и то, что думают о нем Альберт и Льюис – их всегда было трое, едины под одним именем и идеалом, теперь же Уильяма нет, и он может только гадать, как они справляются. Как справляются они все, встретившись с его предательством – вместе заплатить за содеянное либо вместе жить и пытаться дальше? Он не оставил им выбора, решил за них. Измученный одиночеством и пустотой внутри и снаружи, Уильям, наперекор просьбе Шерлока, выбирается на улицу. Не в булочную за углом, не подышать на лавочке неподалеку от дома. Билли водил их по Бруклину в день знакомства, и Уильям вспоминает примерный маршрут, долго сидит у фонтана, кожей ощущая снующих по площади незнакомцев. Кто-то косится на него, но без неприязни или удивления, безличное любопытство – только и всего. Мир живет, жизнь продолжается. Юная Хелена заставляет его сердце обеспокоенно сжаться – как и всегда, когда он сталкивался с детьми. Они всегда слабее, всегда меньше защищены, всегда более уязвимы. Стать жертвой может каждый, но у ребенка не так много сил и понимания, чтобы отбить атаку, избежать страшного. К счастью, Хелене нужна помощь с поиском потерянного подарка – с этой задачей Уильям способен справиться. Они путешествуют по улицам, навещая места, в которых побывала девочка, и он, впервые за долгое время, чувствует, что делает что-то важное, что он кому-то полезен. Сидя у камина вечером, он с легким стыдом вспоминает эмоциональную вспышку – всегда ненавидел плакать, потому что не желал вызывать жалость, презрение к слабости, давать повод усомниться в себе. Перед близкими людьми поддерживал вид надежной опоры, не позволял открываться им полностью – и это ранило тогда, ранит и сейчас. Пряча свою боль, он разучился показывать любовь, и теперь может только сожалеть о том, что не был более ласковым братом и другом, когда мог. Шерлок прав, будущее перед ним, стоит только ступить и проложить себе новый путь, и, пусть он будет всю оставшуюся жизнь сокрушаться о том, что не ценил время в кругу семьи так, как следовало, он все еще может дарить тепло другим. Улыбка Хелены вспоминается такой, какой она была при свете уходящего дня, ресницы щекочут тонкую кожу щек, а сквозь них видно, как подпрыгивают отблески от огня в камине. Уильям резко распахивает здоровый глаз – все еще непривычное ощущение невозможности пользоваться обоими глазами пронизывает все тело, но он его почти не замечает. Другой ребенок с тем же судьбоносным именем выплывает из потемок прошлого, напоминая о том, что никогда не стоит недооценивать кого-либо из-за его пола, возраста, внешности или черт характера. Уильяму, с детства окруженному невероятными, такими разными и бесконечно сильными людьми, противопоказано забывать об этом и подавно. Та, другая Хелена неожиданно подсказывает ему: не будь дураком. Огонь в камине пляшет, дрожит, колеблется и взвивается вверх – если он замрет, то погаснет. Исчезнет, растворится в воздухе и золе. Все это время он носил решение с собой, не в силах разглядеть его за пеленой усталого отчаяния и переменно-острой вины.