«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      Это случилось в один из тех дней, когда кристаллы на потолке светили особенно ярко, создавая иллюзию настоящего солнечного утра. Чара сидела на камне у реки, опустив босые ноги в холодную воду, и смотрела на фроггитов, которые плавали у её ступней, касаясь их влажными носами. Азриэль сидел рядом, пытаясь поймать одного из них руками, но каждый раз, когда он почти касался скользкой спинки, лягушонок уворачивался и нырял в глубину.       — Они слишком быстрые, – пожаловался мальчик, отряхивая мокрые руки. — Я никогда не поймаю ни одного.       — Зачем их ловить? – спросила Чара, не поворачивая головы. — Они же не делают тебе ничего плохого.       — Я просто хочу посмотреть на них поближе. Они такие смешные.       — Тогда смотри, не трогая.       Азриэль задумался. Потом лёг на живот, опустил лицо в воду и уставился на фроггитов в упор. Лягушки замерли, разглядывая странное существо с рожками, которое дышало пузырями.       — Они смотрят на меня, – прошептал Азриэль, поднимая голову и вытирая мокрое лицо. — Я им нравлюсь!       — Или они думают, что ты большой фроггит с рожками.       — Это комплимент! Фроггиты – мои любимые!       Чара улыбнулась, той улыбкой, которая появлялась только рядом с ним, мягкой и тёплой. Но сегодня эта улыбка была чуть грустнее, чем обычно. В её глазах, красных, глубоких стояла какая-то мысль, которую она вынашивала уже несколько дней, недель, может быть, месяцев. Она знала, что время уходит. Не как песок сквозь пальцы, быстрее. Как вода, которая вытекает из разбитого кувшина, и сколько ни пытайся её удержать, она всё равно уходит, оставляя только мокрые пятна на руках. Она знала, что умрёт. Гастер сказал ей полгода, может быть, год. Ториэль знала и плакала по ночам. Санс знал и приносил ей всё новые лекарства, которые не помогали. Даже Напстаблук знал, что её жизнь угасает. Она знала. И она решила, что её смерть должна принести пользу. Не просто так, не ради того, чтобы тело сгнило в земле и оставило только боль. Она хотела, чтобы её смерть стала дверью. Для Азриэля. Для всех монстров. Для неё самой, потому что, может быть, только так она сможет увидеть небо, которое так и не увидела при жизни. Замысел родился не в один день. Он созревал медленно, как плод, который набирает сок под солнечными лучами. Чара обдумывала его каждую ночь, когда не могла уснуть, глядя в балдахин. Она перебирала слова, взвешивала аргументы, предугадывала возражения. Она знала Азриэля, его доброе сердце, его наивность, его любовь к ней, которая была сильнее страха. Она знала, что убедить его будет трудно, но возможно и сегодня она решила начать.       — Азриэль, – позвала она тихо.       — М? – мальчик поднял голову, вытирая с лица капли воды. — Что?       — Сядь рядом. Мне нужно поговорить с тобой.       Голос Чары был ровным, спокойным, но в нём звучала такая серьёзность, что Азриэль сразу перестал улыбаться. Он поднялся, отряхнул мокрые штаны и сел рядом с ней на камень, так близко, что их плечи касались.       — Что-то случилось? – спросил он, и в его голосе послышалась тревога. — Ты заболела? Опять?       — Нет, – солгала Чара. — Нет, я просто... думала.       — О чём?       Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом повернулась к нему, и её красные глаза встретились с его янтарными.       — Ты знаешь, что такое барьер? – спросила она.       — Конечно! – Азриэль выпрямился, гордый тем, что знает ответ. — Это магическая стена, которую построили люди семьсот лет назад, чтобы запереть монстров под землёй. Она держится на душах людей. Семь душ нужно, чтобы разрушить её.       — И тогда барьер падёт. И монстры выйдут на поверхность. И увидят солнце.       Азриэль кивнул, но в его глазах появилось замешательство.       — Ты говоришь об этом так, будто... будто ты хочешь, чтобы это случилось.       — А ты не хочешь? – спросила Чара.       — Я... – он замялся. — Я хочу увидеть солнце. И небо. И траву. Но я не хочу, чтобы ради этого кто-то умирал. Шесть душ уже были чьими-то жизнями. Шесть людей умерли, чтобы мы могли выйти. Я не хочу, чтобы умирал ещё кто-то.       — А если этот кто-то уже умирает? – тихо спросила Чара. — Если ему всё равно не жить больше года? И он хочет, чтобы его смерть принесла пользу? Чтобы его последним желанием было увидеть, как монстры выходят на свободу?       Азриэль замер. Его глаза расширились, и он посмотрел на неё с ужасом, который она видела в его взгляде только один раз – когда он нашёл мёртвого фроггита и понял, что тот никогда больше не прыгнет.       — Чара... – прошептал он. — Ты не говоришь о себе. Скажи, что не о себе.       — Я говорю о том, что неизбежно, – ответила она, и голос её был твёрже, чем она чувствовала себя внутри. — Гастер сказал мне. Моя болезнь не лечится. Мне осталось жить меньше года. Полгода, может быть. Я не доживу до следующего лета.       — Нет! – Азриэль вскочил, его лицо исказилось от боли. — Нет, это неправда! Гастер ошибается! Санс найдёт лекарство! Альфис что-нибудь придумает! Мы не позволим тебе умереть!       — Азриэль, – мягко сказала Чара, протягивая руку и касаясь его щеки. — Ты не можешь остановить смерть. Никто не может. Даже короли, даже магия. Всё живое умирает.       — Я не хочу, чтобы ты умирала! – его голос сорвался на крик, и по щекам потекли слёзы. — Ты моя сестра! Моя лучшая подруга! Единственный человек, который понимает меня! Если ты умрёшь, я...я...       Он рухнул на колени перед ней, уткнулся лицом в её колени и заплакал, взахлёб, как ребёнок, который потерял игрушку и не знает, как жить дальше. Чара гладила его по волосам, по рожкам, которые дрожали от рыданий, и внутри неё что-то разрывалось от боли и любви.       «Я люблю тебя, – подумала она. — Поэтому я должна сделать это».       — Азриэль, посмотри на меня, – сказала она тихо, но твёрдо. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Мой замысел. Он поможет всем. И мне тоже.       Мальчик поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие, а по щекам текли дорожки слёз. Но он смотрел на неё, слушал.       — Ты знаешь, что душа человека после смерти остаётся? – спросила Чара.       — Да, – всхлипнул он. — Она может жить вечно, если её сохранить.       — Когда я умру, ты сможешь поглотить мою душу, сильнейшую из всех. Взять её в себя. И тогда твоя сила станет огромной, силой человеческой души и монстра. Ты сможешь пройти через барьер. Ты вынесешь моё тело на поверхность, положишь в цветах там, где пахнет солнцем. И разрушишь барьер. Навсегда. Азриэль замер. Его слёзы высохли, уступив место изумлению — и ужасу.       — Чара... – прошептал он. — Ты просишь меня съесть твою душу?       — Я прошу тебя освободить свой народ, – мягко поправила она. — Я прошу тебя исполнить моё последнее желание – увидеть небо через твои глаза. Я прошу тебя не дать моей смерти быть напрасной. Ты же хотел увидеть солнце? Хотел, чтобы монстры вышли на поверхность? Хотел, чтобы войны закончились?       — Я хотел, чтобы ты была жива, – прошептал он. — Это всё, чего я хотел.       — Я всё равно умру, – сказала Чара. — Но я могу умереть с пользой. И моя смерть станет дверью. Для всех вас. Для меня – возможностью увидеть свет, который я не видела при жизни.       Она взяла его лицо в ладони, холодные, дрожащие и прижалась лбом к его лбу, так, что их дыхание смешалось.       — Ты должен сделать это, Азриэль. Не для меня. Для всех. Для своей мамы. Для папы. Для Санса и Папируса. Для Напстаблука и Альфис. Для фроггитов, которые никогда не видели настоящего неба, для всех. Ты сможешь.       — Но я не хочу оставаться один, – прошептал мальчик, и его голос дрожал, как струна. — Без тебя. Без твоих книг, без твоих рисунков, без твоего шоколада по утрам. Я не знаю, как жить без тебя.       — Ты не будешь один, – сказала Чара, и её голос был полон такой уверенности, что Азриэль почти поверил. — Моя душа будет с тобой. Часть меня останется в тебе. Я буду видеть то, что видишь ты. Я буду чувствовать солнце на твоей коже. Я буду дышать через твои лёгкие. Мы будем вместе. Всегда.       — Всегда?       — Всегда.       Азриэль смотрел на неё долго. В его глазах боролись любовь и страх, желание и ужас. Чара видела эту борьбу и молилась всем богам, в которых не верила, чтобы любовь победила.       — А если я не смогу, – прошептал он. — Если я окажусь слишком слабым?       — Ты сильнее, чем думаешь, – ответила Чара. — Я видела. Когда мы играли, когда ты защищал меня от старших слуг, когда ты плакал над мёртвым фроггитом. В тебе есть сила. Просто ты ещё не знаешь, как её использовать.       Она взяла его руки в свои холодные, сжала их так крепко, как только могла.       — Это мой замысел, Азриэль. И я прошу тебя помочь мне исполнить его. Помоги мне умереть не зря. Помоги мне увидеть небо. Помоги всем монстрам увидеть его.       Мальчик молчал. Вода реки журчала, фроггиты плавали у их ног, кристаллы на потолке светили ровным золотистым светом. И в этом идеальном мире, где всё было хорошо, решалась судьба, не только двух детей, но всего Подземелья.       — Хорошо, – прошептал он наконец. — Я сделаю это. Для тебя. Для всех. Но пообещай мне кое-что.       — Всё, что угодно.       — Пообещай, что мы успеем ещё пожить. Вместе. Хотя бы немного. Пока ты не уйдёшь.       Чара улыбнулась, той самой улыбкой, которую дарила только ему, единственному в мире.       — Обещаю, – сказала она.       Следующие дни были посвящены плану.       Чара тщательно обдумывала каждую деталь. Она знала, что её план должен быть безупречным, любая ошибка, любое сомнение могли разрушить всё. Поэтому она записывала свои мысли в маленький блокнот, который носила с собой, и каждый вечер перечитывала их, исправляя, дополняя, уточняя.       Она разбила замысел на этапы.       Первый этап – подготовка. Ей нужно было убедиться, что Азриэль полностью готов. Что он не передумает. Что он будет сильным, когда придёт время. Для этого она проводила с ним как можно больше времени – читала вслух, гуляла по саду, рисовала вместе с ним. Она хотела, чтобы его последние воспоминания о ней были тёплыми и светлыми, чтобы они дали ему силы, когда он останется один.       Второй этап – сбор информации. Чара начала изучать книги по душам, по решимости, по тому, как душа человека взаимодействует с телом монстра. Она проводила часы в библиотеке, читала трактаты, делала выписки. Она должна была знать, как именно душа переходит от человека к монстру, как она встраивается в новое тело, как не разрушить его в процессе.       Третий этап – момент смерти. Чара знала, что должна умереть естественным путём — болезнь должна сделать своё дело, а не быть насильственно приближенной. Она не хотела, чтобы Азриэль думал, будто он убил её. Болезнь убьёт, он только завершит начатое.       Четвёртый этап — поглощение души. Азриэль должен будет взять её душу в себя. Это будет больно, Чара знала, что процесс слияния душ никогда не был безболезненным. Она боялась, что Азриэль не выдержит этой боли. И потому работала с ним каждый день, тренировала его выносливость, учила терпеть боль.       — Закрой глаза, – говорила она, когда они сидели в саду. — Представь, что ты чувствуешь жар. Сильный жар. Он проникает внутрь тебя, жжёт твои кости, твои вены, твой мозг. Что ты будешь делать?       — Я не знаю, – честно отвечал Азриэль.       — Ты будешь дышать, – говорила Чара. — Глубоко. Медленно. И думать о том, что это проходит. Что боль – это не навсегда. Что после боли приходит что-то хорошее.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я больна, – тихо отвечала она. — И я дышу. Каждый день. Вопреки боли.       Азриэль слушал. И учился.       Пятый этап – прорыв барьера. Когда Азриэль поглотит её душу, он станет достаточно сильным, чтобы пройти через барьер. Он должен будет взять её тело, она хотела, чтобы он вынес его на поверхность, в то место, где растут лютики, где пахнет ветром и солнцем. Она хотела лежать в цветах, когда он разрушит барьер. Она хотела, чтобы её последний взгляд, даже если это будет взгляд мёртвых глаз, был обращён к небу.       — Когда ты выйдешь на поверхность, – говорила она ему, — ты увидишь солнце. Оно будет жёлтым, как твой сыр, но горячим. Оно будет греть твою кожу. Ветер будет дуть в лицо, а трава будет зелёной, не серебряной, не чёрной, а зелёной, как та ягода, которую мы нашли в саду. И ты вспомнишь меня.       — Я всегда буду помнить тебя, – отвечал Азриэль. — Всегда.       — Тогда у нас всё получится.       Но не всё шло гладко.       Ночью, когда замок погружался в сон, Чара просыпалась от кошмаров. Ей снилась поверхность, та, которую она покинула. Ей снился замок, где её боялись, и отец, который не любил её, и Мария, которая учила её убивать, но не научила жить. И ей снился Азриэль – одинокий, растерянный, стоящий на поверхности под чужим солнцем, с её телом на руках, и плачущий, потому что больше никогда не увидит её улыбку.       — Я не хочу делать ему больно, – шептала она в подушку. — Но другого выхода нет. Я всё равно умру. Лучше, чтобы моя смерть принесла пользу.       Она вставала, подходила к окну, смотрела на кристаллы. Они светили ровным, спокойным светом, как тысячи маленьких глаз, которые наблюдали за ней.       — Ты сделаешь правильно, – говорил ей голос внутри. — Ты сделаешь правильно.       Но иногда, когда она ловила взгляд Азриэля, полный обожания и веры, она сомневалась. Что, если она ошибается? Что, если Азриэль не сможет справиться с болью слияния? Что, если он сломается, когда она умрёт? Что, если её замысел – не спасение, а просто ещё одна форма смерти, только более изощрённая?       — Я не знаю, – шептала она в темноту. — Я не знаю, правильно ли я поступаю. Но я должна попытаться. Ради него. Ради всех.       И она продолжала готовить свой замысел.       Время шло.       Осень в Подземелье была временем, когда кристаллы тускнели, а воздух становился прохладнее. Чара чувствовала, как холод проникает в её кости, как болезнь набирает силу. Она больше не могла бегать с Азриэлем по саду, она быстро уставала. Она больше не могла читать по ночам, глаза слезились, и строки расплывались. Но она не сдавалась. Они с Азриэлем провели последнее лето вместе. Они купались в реке, собирали цветы, пугали фроггитов, ели шоколад и пироги, рисовали и фотографировались. Чара нарисовала портрет Азриэля с солнцем на плече, таким, каким она его никогда не видела, но каким она хотела, чтобы он стал.       — Это ты, – сказала она, вручая ему рисунок. — Ты – тот, кто принесёт свет в этот мир. Помни об этом.       Азриэль смотрел на рисунок и не мог говорить. Он просто прижал его к груди и заплакал, и Чара обняла его, чувствуя, как её сердце разрывается от любви и боли.       — Я люблю тебя, – прошептал он. — Очень сильно.       — Я знаю, – ответила она. — И я люблю тебя.       За несколько недель до того, как болезнь сделала своё дело, Чара позвала Азриэля в их любимое место, к старому дубу в саду, где они прятали свои сокровища. Она сидела под деревом, опираясь на ствол, и дышала тяжело, прерывисто. Её лицо было белым, как бумага, а под глазами залегли тени, глубокие, тёмные, как воронки, в которые проваливалась жизнь.       — Садись, – сказала она, когда он подбежал. — Мне нужно сказать тебе кое-что важное.       — Что? – спросил Азриэль, садясь рядом. Его глаза были тревожными, он знал, что время на исходе. Он видел, как она слабеет, и ничего не мог с этим сделать.       — Мой замысел почти готов, – сказала Чара. — Скоро наступит момент. Ты должен будешь быть сильным.       — Я буду, – твёрдо сказал Азриэль. — Я обещал.       — Помни, – она взяла его за руку. — Когда я умру, не плачь. Не дай боли ослепить тебя. Ты должен действовать быстро. Схватить мою душу, поглотить её. Я хочу, чтобы ты сделал это до того, как она угаснет.       — А если я не успею?       — Успеешь, – прошептала она. — Я верю в тебя.       Она замолчала. Ветер шевелил листья старого дуба, и они шептали что-то на своём древнем языке. Чара закрыла глаза, чувствуя, как усталость накатывает волнами, как сон затягивает её в своё тёплое, тёмное лоно.       — Азриэль, – сказала она. — Ты сделаешь это. Для меня. Для всех. И когда барьер падёт, когда ты увидишь солнце – помни меня. Не как больную девочку, не как ту, кто умерла. Помни меня как ту, кто любила тебя. И кто хотела тебе добра.       — Я запомню, – прошептал он. — Навсегда.       — Хорошо, – сказала Чара и улыбнулась. — Тогда я спокойна.       Она закрыла глаза и позволила себе отдохнуть. Сон пришёл быстро — тихий, тёплый, без сновидений. И в последний раз, когда она ещё была в сознании, она подумала:       «Я сделала всё, что могла. Остальное — за тобой, Азриэль. Я верю в тебя».       Дни таяли, как шоколад на языке. И замысел Чары приближался к своему завершению.       Азриэль начал отдаляться незаметно, сначала Чара не придала этому значения. Он перестал забегать в её комнату по утрам без стука, перестал тащить её в сад при первой возможности, перестал хохотать над её рисунками, в которых фроггиты были нарисованы в маленьких шляпках. Теперь он приходил позже. Стучался. Спрашивал разрешения войти. И когда входил, его взгляд был рассеянным, а улыбка, натянутой, как струна, которую слишком долго тянули. Чара наблюдала, молча, затаив дыхание. Она знала этот взгляд. Она сама так смотрела на поверхность, когда понимала, что должна что-то сделать, но не могла заставить себя. Он боялся. Её милый, глупый, добрый Азриэль боялся того, что должно было случиться. И вместо того, чтобы приблизиться к финалу, он искал предлоги.       « — Мне нужно помочь маме с королевскими делами, – говорил он, когда Чара звала его в библиотеку.»       « — Я обещал папе, что поучусь фехтованию, – отвечал он, когда она предлагала прогуляться к реке.»       « — Сегодня Маффет печёт мой любимый пирог, я должен помочь ей на кухне, – бормотал он, когда она просила посидеть с ней в саду.»       Чара видела правду за этими отговорками. Он оттягивал момент, когда им придётся говорить о её замысле. Он делал вид, что ничего не происходит, что она не тает на глазах, что её болезнь – просто ещё одна простуда, которая пройдёт сама собой. Но болезнь не проходила. Чара чувствовала, как она растёт внутри неё – как корни дерева, которое пробивает скалу. Боль стала привычной, почти родной, она поселилась в её костях, в её крови, в каждом вздохе, который давался с трудом. Но Азриэль не хотел это видеть.       Однажды, когда он снова отказался от прогулки, сославшись на головную боль, Чара не выдержала.       — Ты не болеешь, – сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Ты боишься.       Азриэль вздрогнул, как от пощёчины. Его лицо побледнело, а руки задрожали.       — Я не... – начал он, но Чара перебила.       — Ты боишься того, что будет. Ты оттягиваешь неизбежное, надеясь, что оно не случится, если ты будешь притворяться, что всё в порядке. Но оно случится, Азриэль. Я всё равно умру. И мой замысел – единственный способ, которым моя смерть будет иметь смысл.       Мальчик смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы, сдерживаемые из последних сил.       — Я не хочу, чтобы ты умирала, – прошептал он. — Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы мы вместе росли, вместе учились, вместе увидели солнце...       — Это не моя смерть, – Чара шагнула к нему, взяла за руки. — Это моя дверь. И я прошу тебя открыть её. Для меня. Для всех нас.       Но Азриэль отвёл глаза.       — Дай мне время, – попросил он. — Я не могу... я не готов.       Чара ничего не сказала. Она отпустила его руки и смотрела, как он уходит, сгорбленный, сломленный, но всё ещё упрямый в своём отрицании.       «Тогда я сделаю это без твоего согласия, – подумала она. — И твоя совесть будет чиста. Ты просто примешь то, что я тебе оставлю».       Через три недели наступил день рождения Чары. Ей исполнилось пятнадцать лет. Она не думала, что доживёт до этого дня. Гастер говорил ей – полгода, может быть, год. Но она прожила почти два. Её решимость, её упрямство, её желание увидеть завершение своего замысла – всё это держало её на плаву, как доску, за которую цепляется утопающий.       Утром она проснулась и почувствовала, что сегодня может быть сильной. Это было странное чувство, будто тело, уставшее, измученное, вдруг решило сделать ей подарок. Боль отступила, дыхание стало легче, а в груди появилась лёгкость, которой не было уже много месяцев.       Она встала с постели, подошла к зеркалу. В отражении была бледная, худая девочка с красными глазами и тёмными кругами под ними. Но сегодня она казалась почти здоровой. Почти красивой.       Чара оделась в платье, которое Ториэль подарила ей на прошлое Рождество – тёмно-вишнёвое, с золотыми нитями, с жемчугом на лифе, который переливался при свете кристаллов. Волосы она распустила, потому что у неё не было сил заплетать их. Вплела в них маленькие шпильки с красными бусинами, которые нашла в шкатулке. Когда она спустилась в столовую, Азриэль уже сидел за столом. Увидев её, он замер. Рот его открылся, а глаза расширились.       — Ты... ты красивая, – выдохнул он. — Очень красивая...       Чара улыбнулась той самой улыбкой, которая появлялась только рядом с ним.       — Спасибо, Азриэль.       Ториэль, сидевшая во главе стола, поднялась и обняла её. Объятие было долгим и очень тёплым.       — С днём рождения, дитя, – прошептала королева. — Я так рада, что ты дожила до этого дня.       — Я тоже, – ответила Чара.       Завтрак был королевским – омлет с трюфелями, тосты с маслом и икрой, хотя Чара не знала, что такое икра, но попробовала из вежливости и, к своему удивлению, съела всё. Так же там был шоколадный пирог, фрукты, сок из лесных ягод. Маффет пришла поздравить её лично, похлопала по плечу своей длинной паучей рукой в перчатке и сказала:       — Ты ещё живёшь, девчонка. Это хорошо. Держись.       Санс и Папирус пришли с подарками – Папирус подарил ей рисунок, на котором они все вместе стояли под огромным солнцем, а Санс – маленькую колбу с мерцающей жидкостью.       — Что это? – спросила Чара.       — Лекарство, – сказал Санс и улыбнулся. — Настоящее. Я работал над ним полгода. Оно не вылечит тебя, но поможет. Оно замедлит болезнь. Подарит тебе ещё немного времени.       Чара смотрела на колбу. Внутри неё переливалась золотистая жидкость, похожая на жидкий свет.       — Спасибо, – сказала она, и в голосе её была искренняя благодарность. — Я выпью его сегодня.       — Прямо сейчас, – сказал Санс, и в его голосе прозвучала сталь. — Я же вижу, что ты еле стоишь на ногах. Выпей, Чара. Для меня.       Она выпила. Жидкость была сладкой, с привкусом трав и мёда. Через несколько минут она почувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит боль, как возвращается та лёгкость, которую она чувствовала утром.       — Спасибо, – повторила она. — Ты – лучший друг.       — Лучший из лучших, – улыбнулся Санс.       Альфис подарила ей книгу – старую, с кожаным переплётом, с застежками в виде роз. Чара открыла её и увидела, что страницы исписаны аккуратным, мелким почерком.       — Это мои записи, – сказала Альфис, краснея. — О решимости, о душах, о том, как их сохранить. Я подумала... это может пригодиться. В будущем.       Чара закрыла книгу, прижала к груди.       — Это бесценно, Альфис. Спасибо.       Напстаблук устроил представление – он парил в воздухе, изображал рыцарей и драконов, пел, фальшиво, но с душой и сыпал конфетти, которое невесомо кружилось вокруг Чары, оседая на плечах.       — Ты – моя муза! – объявил он. – Моя подземная звезда! Ты вдохновляешь меня на подвиги!       — Какие подвиги? – улыбнулась Чара.       — Я пока не придумал, но ты вдохновляешь на них!       Даже Азгор вышел из своих покоев впервые за много месяцев. Он подошёл к Чаре, положил свою огромную ладонь на её плечо, и сказал:       — Ты – дочь нашего народа. И пока я жив, никто не посмеет сделать тебе больно. Помни об этом.       Чара посмотрела на короля, на его грустные глаза, на белые рога, на морщины, которые залегли на его лице.       — Я запомню, – сказала она.       После завтрака Ториэль позвала их в малый тронный зал. Там, на бархатной подушке, лежали два медальона. Серебряные, в форме сердец, на тонких цепочках.       — Это вам, – сказала королева, и её голос дрогнул. — Моим детям. Чтобы вы всегда помнили друг о друге, даже когда будете далеко друг от друга.       Чара взяла один медальон. Он был тёплым на ощупь, будто его согревали долго, специально для неё. Она открыла его. Внутри была крошечная фотография: они с Азриэлем в саду, у старого дуба, смеющиеся, счастливые, живые.       — Я хочу, чтобы вы сами выбрали, что выцарапать на обратной стороне, – сказала Ториэль. — Это будут ваши слова. Ваши обещания. Ваши тайны.       Чара взяла иглу, которую дала ей королева, и долго думала. Потом, на внутренней стороне медальона, она выцарапала:       «Ты – моё солнце. Я – твоя тень. Мы вместе, даже в темноте».       Она протянула иглу Азриэлю.       — Твоя очередь.       Мальчик взял иглу. Его руки дрожали, когда он выцарапывал свои слова. Чара не видела их, но потом, когда они обменялись медальонами, она открыла его и прочитала:       «Я не дам тебе уйти. Я буду держаться за тебя, даже когда ты уйдёшь».       У неё защипало в глазах.       — Дурак, – прошептала она. — Ты написал такую глупость.       — Ты тоже, – ответил Азриэль и улыбнулся той улыбкой, которую она так любила.       Бал начался после заката, когда кристаллы на потолке потускнели, и зажглись десятки свечей, которые слуги расставили по всему тронному залу. Свет танцевал на лицах, отражался от золотых стен, играл на платьях и камзолах. Чара стояла у окна, глядя, как монстры танцуют неуклюже, смешно, с душой. Они улыбались, смеялись, кружились в вальсе, которого она не знала, но который казался ей самым красивым танцем в мире. К ней подошёл Азриэль. В голубом камзоле, с волосами, которые кто-то пытался уложить, но они всё равно торчали в разные стороны, с рожками, которые светились в темноте.       — Ты не танцуешь, – сказал он.       — Я не умею, – ответила Чара.       — Я научу.       Он протянул ей руку, тонкую, дрожащую, но такую тёплую. И Чара взяла её.       Они танцевали под музыку, которую играл старый оркестр из Молчаливого леса, странные, тягучие мелодии, которые звучали как эхо подземных ветров. Чара не знала шагов, но Азриэль вёл её, и она следовала за ним, как тень, как дым, как обещание, которое она должна была сдержать.       — Я запомню этот танец, – сказала она тихо.       — Я тоже, – ответил он.       — Навсегда?       — Навсегда.       Они кружились, и свечи мерцали, и тени плясали на стенах, и в этот момент Чара чувствовала себя почти живой.       Бал закончился далеко за полночь. Гости разошлись, слуги начали убирать, и только Чара и Азриэль остались в саду, у старого дуба. Сидели на траве, опираясь спинами о ствол, смотрели на кристаллы, которые слабо мерцали, как старые, уставшие звёзды.       — Ты хотел что-то сказать мне, – сказала Чара. — Я знаю.       Азриэль посмотрел на неё. Его глаза были красными от слёз, но он не плакал. Он сдерживался из-за всех сил, ради неё.       — Ты уйдёшь, – сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Скоро. Я чувствую это. Ты выглядела сильной сегодня, но я знаю – это ненадолго. Ты таешь. И я не могу ничего с этим сделать.       Чара не отвела взгляд.       — Я знаю, – сказала она. — И я хочу, чтобы ты знал – я не боюсь. Я давно перестала бояться.       — А я боюсь, – прошептал он. — Я боюсь остаться один. Без тебя. Без твоих рисунков, без твоего смеха, без шоколада, который ты пьёшь по утрам. Без тебя, Чара.       Она повернулась к нему. Посмотрела на его лицо, нежное, детское, такое родное.       — Ты не будешь один, – сказала она. — Я всегда буду с тобой. В твоём сердце. В твоей памяти. В той фотографии, которую ты положил в медальон.       — Но это не то же самое, – его голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ты была рядом, настоящая, живая.       — Я не могу, – Чара взяла его лицо в ладони. — Ты знаешь, я не могу. Но я могу быть с тобой по-другому. Через мой замысел. Ты помнишь?       Азриэль кивнул. Слёзы потекли по его щекам, но он не стёр их.       — Я помню, – прошептал он. — Но я не хочу.       — Знаю. Поэтому я сделаю это сама. Ты просто примешь то, что я тебе оставлю.       Он хотел возразить, но Чара прижала его голову к своему плечу, и он затих.       — Позволь мне быть слабой сегодня, – сказала она. — Позволь мне просто побыть с тобой. Не как принцесса, не как жертва, не как часть замысла. Просто как девочка, которая любит тебя.       Азриэль заплакал. Слёзы текли по его щекам, но он не издал ни звука, он держался ради неё, сжимал её руки, чувствуя, как холод проникает в его пальцы, и не мог поверить, что это последний тёплый вечер, который у них есть.       — Я люблю тебя, – прошептал он. — Больше всего на свете.       — Я тоже, – ответила Чара. — И поэтому я должна уйти, чтобы ты мог жить дальше, чтобы твой мир стал больше, чем эта пещера, чтобы ты увидел солнце.       Они сидели так до рассвета, пока кристаллы не начали светлеть, и ночь не уступила место утру. Чара обнимала своего брата, своего друга, свою единственную связь с жизнью, и внутри неё росла твёрдая, холодная решимость.       «Завтра я сделаю это, – думала она. — Завтра я приготовлю яд. И завтра я попрощаюсь».       На поверхности же в это время казнили Марию.       Принцесса исчезла. Палач исчезла. Слухи о том, что палач пошла по следам принцессы, распространились по дворцу со скоростью лесного пожара. Советники требовали показательной казни. Народ требовал правды.       Марию нашли на четвёртый день. Она возвращалась из гор, обессиленная, голодная, но живая. Ищейки схватили её на границе королевства, когда она пыталась перейти реку, чтобы уйти в земли, где её не знали. Её привели в замок в цепях. Платье было разорвано, в волосах – засохшая грязь, в глазах – та самая сталь, которую боялись даже советники.       — Где принцесса? – спросил король, глядя на неё с трона.       — Она ушла в Подземелье, – ответила Мария. — И я не смогла её догнать.       — Ты лжёшь!       — Я никогда не лгала вам, ваше величество. Вы это знаете.       Король побледнел. Он знал, Мария никогда не лгала. Даже когда ей было выгодно солгать, она говорила правду, потому что не умела иначе.       — Ты знала о её планах, – сказал король. — Ты могла предотвратить её уход, но не предотвратила.       — Я могла, – согласилась Мария. — Но я не стала. Потому что она хотела уйти. Потому что здесь, на поверхности, её убивали каждый день. Медленно и жестоко. А там, внизу, у неё был шанс на жизнь, или хотя бы на счастливую смерть.       В тронном зале повисла тишина.       — Ты предала корону, – сказал король.       — Я предала корону, – согласилась Мария. — Но я не предала её и никогда не предам.       Король поднялся.       — Ты будешь казнена сегодня. На площади, при всём народе. Твоя смерть будет наказанием за предательство.       — Пусть так, – сказала Мария.       Она не просила пощады. Она не молила о прощении. Она просто стояла в цепях, с прямым взглядом, и смотрела на короля как на человека, который потерял всё, даже дочь, которую не любил.       Её казнили на закате. Её привязали к деревянному колесу и начали медленно дробить конечности, рёбра, последовательно дробя кости деревянным брусом, пока она не потеряла сознание. Потом её сняли, положили на каменный стол и начали сдирать кожу, обнажая мышцы и сухожилия.       Мария не кричала. Она смотрела в небо, в то самое небо, которое Чара хотела увидеть и улыбалась. Потому что знала: её девочка там, внизу и она жива. И она счастлива.       Перед смертью она успела прошептать:       — Я иду к тебе, Чара. Мы ещё встретимся. На той стороне.       Её тело сожгли на костре, а пепел развеяли над рекой, чтобы никто не мог найти его и похоронить с почестями. Но люди, которые стояли на площади, запомнили её взгляд. И никто из них не сказал, что она была плохой.       Чара не знала о смерти Марии. Она спала в своей комнате, в объятиях своего брата, и видела сон, в котором они вместе бегали по бесконечному полю лютиков, а над ними сияло солнце жёлтое, как сыр, тёплое, как шоколад.       — Я скоро приду, – прошептала она во сне. — Я скоро приду к тебе.       Стоял дождливый день, в Подземелье дождь был редкостью, но сегодня кристаллы на потолке потускнели до пепельно-серого, и с них капала влага, создавая иллюзию настоящего ливня. Чара сидела у окна в своей комнате, глядя, как капли стекают по стеклу, и внутри неё росло странное спокойствие. Она знала, сегодня она сделает это.       А потом он пришёл.       Сначала Чара услышала цокот коготков: кто-то бежал по коридору быстро, но неуклюже, то и дело спотыкаясь о ковёр. Потом дверь распахнулась, и в комнату ворвался стражник: пухлый, с белыми собачьими ушами, которые хлопали при каждом движении, и таким же белым хвостом, нервно подёргивающимся.       — Госпожа! – выдохнул он, протягивая ей сложенный лист пергамента, запачканный чем-то тёмным. — Ворон принёс для вас. Чёрный ворон из мира людей.       Чара медленно взяла пергамент. Руки её дрожали, когда она разворачивала его. На жёлтой, потрескавшейся бумаге был написан текст: неровный, торопливый, но всё же аккуратный, как будто писавший старался из последних сил.       Она узнала почерк. Узнала с первого слова.       Мария.       Чара не могла дышать. Воздух застрял в горле, когда она начала читать.       «Подруге моей, принцессе Чаре»       Последнее письмо, написанное в темнице       Мой светлый друг, дитя моё,       О чём ты думаешь сейчас?       Когда в ночи не слышно пенья       И только тьма глядит на нас.       Как вспомню я те дни былые –       Ты, в лютиках, среди камней,       Глаза – что вишни молодые,       Холодных рук твоих теплей.       Я помню, как ты уходила       В ту дыру, что ведёт во тьму,       Как будто смерть тебя манила,       Как будто я не поняла, к чему.       Ты шла в страну, где монстры жили,       Где барьер стеной стоит,       Но знай: и там, среди чужих,       Тебя моя любовь хранит.       Меня казнят на рассвете,       На площади, при всех людях.       И я уйду, как уходят дети –       Без слёз, без жалоб, без потерь.       Но ты, мой свет, мой цветок в поле,       Ты не сдавайся, не молчи.       Живи, покуда есть на то воля,       И даже в смерти – не молчи.       Мы встретимся на той дороге,       Где нет ни боли, ни тоски,       Где даже самые убогие –       Там, за чертою, у реки.       Прощай, дитя моё. Я буду       Смотреть на тебя с небес.       Ты только жить не позабудь,       И не гаси свой яркий свет.       – Мария.       Чара стояла, не в силах пошевелиться. Пергамент дрожал в её руках, и по щекам текли слёзы – крупные, горячие, которых она не чувствовала годами. Она не замечала, как собакостражник, виновато потупившись, пятится к двери и закрывает её за собой.       Она осталась одна.       — Мария, – прошептала она в пустоту. — Моя Мария, ты ушла. Ты ушла за мной и даже перед смертью ты думала обо мне.       Чара прижала письмо к груди, к тому месту, где билось её больное сердце. И стояла так долго-долго, чувствуя, как внутри неё что-то ломается, и одновременно что-то становится на место. Как будто, получив это прощальное послание, она наконец обрела покой. Она знала, что должна сделать. И теперь у неё было ещё одно обещание – встретиться с Марией на той дороге, где нет ни боли, ни тоски. Но сначала – завершить свой замысел.       Чара вытерла слёзы, ей нужно было собраться. Её замысел не терпел слабости.       Она спустилась в сад, когда кристаллы уже разгорелись, но солнца, которое они должны были изображать, не было, сегодня день был серым, как пепел. Дождь всё ещё капал, и листья деревьев блестели, покрытые влагой.       Чара знала, где искать.       Лютики росли на опушке сада, у самой границы, где начинался лес. Чара нашла их, золотые цветы, которые приняли её, когда она упала с поверхности. Теперь они примут её в последний путь. Она собирала их осторожно, по одному, выбирая самые яркие. Она знала, что в лютиках содержится яд. Не смертельный для монстров, но для людей – да. Особенно для больных людей, чьё тело и так еле держится. Чара набрала полную корзинку, пошла на кухню, когда Маффет ушла на обед. Она разложила цветы на столе, выжала из них сок в маленькую медную чашу, добавила мёд, чтобы смягчить горечь, и каплю своего собственного лекарства, которое дал ей Санс.       — Ты поможешь мне, – сказала она, глядя на бледно-жёлтую жидкость. — Ты поможешь мне уйти красиво.       Она разлила яд в кубок, который взяла из буфета, серебряный, с гравировкой в виде герба Дриммур. Поставила его на стол и смотрела, как жидкость переливается на свету, золотистая и обманчиво сладкая.       Перед тем, как выпить кубок, Чара зашла в свою комнату. Села на колени перед кроватью, положила руки на край и закрыла глаза. Она не была религиозной. На поверхности молиться было опасно, король поклонялся другим богам, и любая молитва, не одобренная им, могла стать причиной казни. Но здесь, под фальшивым небом, она чувствовала, что может говорить с тем, кто её слышит.       — Боже, – прошептала она. — Если ты существуешь, если ты слышишь меня. Прости меня.       Она замолчала, собираясь с мыслями.       — Я знаю, что делаю плохо. Я обманываю своего брата, потому что он не дал бы мне уйти добровольно. Я использую свою смерть, чтобы освободить монстров. Я делаю это не из злобы, а из любви. И из отчаяния.       Её голос дрогнул, но она продолжила.       — Я раскаиваюсь. За то, что причиню ему боль, за то, что оставлю его одного, за то, что моя смерть станет его ношей. Прости меня, если можешь. И помоги ему. Помоги ему выжить. Помоги ему стать сильным. Помоги ему увидеть солнце.       Чара открыла глаза. По щекам снова текли слёзы, но на этот раз спокойные, как дождь за окном.       — Я готова, – сказала она.       Чара нашла Азриэля в библиотеке. Он сидел на старом диване, положив голову на книгу, и, кажется, дремал. Рядом лежал раскрытый альбом с их рисунками – те самые фроггиты в шляпах, портреты, смешные наброски, которые Чара делала, когда ей было весело.       — Азриэль, – тихо позвала она.       Он поднял голову, сонные глаза моргнули.       — Чара? Что случилось?       — Ничего, – она улыбнулась, и улыбка вышла настоящей, тёплой. — Я хочу провести этот вечер с тобой. Как в старые времена. У нас есть шоколад, есть пирог, есть книги. Давай просто посидим. Вместе.       Азриэль посмотрел на неё и что-то дрогнуло в его душе. Он, наверное, почувствовал, что сегодня что-то изменилось. Что её голос звучит мягче, а взгляд – глубже. Что она улыбается так, как будто прощается.       — Хорошо, – сказал он. — Давай посидим..       Они сидели на диване, прижавшись друг к другу, как в детстве. Азриэль читал вслух сказки, те самые, которые она любила слушать. Чара смотрела на кристаллы за окном, как они медленно тускнеют, и внутри неё росло странное, тёплое спокойствие.       — Азриэль, – сказала она, когда он закончил читать. — Я люблю тебя. Ты это знаешь?       — Знаю, – ответил он, прижимаясь к ней сильнее. — Я тоже тебя люблю. Очень сильно.       — Помни об этом. Всегда.       И они замолчали. Время остановилось в этой маленькой комнате, где пахло книгами, шоколадом и любовью. Чара закрыла глаза и позволила себе просто быть, не принцессой, не жертвой, не частью замысла. Просто девочкой, которую любили. Но время не может остановиться. Даже для тех, кто очень хочет.       Они разошлись поздно. Азриэль ушёл в свою комнату, сонный и улыбающийся. Чара стояла в коридоре и смотрела, как он уходит, его светлые волосы, его рожки, его доверчивая спина.       — Прощай, – прошептала она. — Увидимся на той стороне.       Она вернулась в свою комнату. Взяла кубок с ядом, села на кровать и долго смотрела на него. Серебро поблескивало в свете камина, золотистая жидкость внутри казалась почти прозрачной.       Чара достала медальон, который подарила ей Ториэль. Открыла его, посмотрела на фотографию: она и Азриэль, смеющиеся, счастливые, живые. Потом достала письмо Марии, перечитала его в последний раз.       — Я иду к вам, – сказала она. — Я иду.       Она поднесла кубок к губам. И вдруг на мгновение заколебалась. Внутри неё что-то дрогнуло – маленькая девочка, которая всё ещё хотела жить, которая хотела увидеть небо не через чьи-то глаза, а своими.       Но она вспомнила Азриэля. Вспомнила его обещание – «Я не дам тебе уйти». Вспомнила, что она должна сделать, чтобы он смог жить дальше. Чтобы монстры вышли на свободу. Чтобы её смерть не была напрасной.       И она выпила.       Жидкость была сладкой: мёд и горечь лютиков смешались в одно, обжигающее горло. Чара чувствовала, как яд разливается по телу, как он заполняет каждую клетку, каждую вену, каждую артерию.       Она поставила кубок на столик, легла на кровать, вытянувшись во весь рост. Глаза её смотрели в балдахин, в золотые нити, которые когда-то казались ей фальшивыми звёздами.       — Прости меня, Азриэль, – прошептала она. — Прости меня, Ториэль. Прости меня, Мария. Но это – единственный способ.       И тогда случилось то, чего она не ожидала.       Яд начал действовать не сразу. Сначала Чара почувствовала тепло, приятное, разливающееся по телу, как от горячего шоколада. Она закрыла глаза и улыбнулась. Всё шло по плану.       А потом – удар.       Боль пришла внезапно, как молния в ясном небе. Не та боль, которую она знала, тупая, ноющая, привычная. Другая. Острая, как нож, который вонзили прямо в сердце. Чара открыла рот, но не смогла выдохнуть.       Лёгкие сжались, воздух не проходил. Она попыталась сделать вдох и не смогла.       — Нет, – прошептала она. — Нет, нет, нет...       Паника накатила волной. Тёмной, липкой, холодной. Она села на кровати, вцепившись руками в грудь, и почувствовала, как сердце бешено колотится, как кровь стучит в висках, как мир начинает расплываться перед глазами.       Она не могла дышать. Совсем.       — Азриэль, – хрипло позвала она, хотя знала, что он не услышит. — Азриэль, я... я боюсь. Я боюсь!       Слёзы хлынули из глаз. Не те спокойные, которыми она плакала раньше. Горькие, отчаянные, полные страха. Она схватилась за балдахин, пытаясь найти опору, но ткань выскользнула из пальцев.       — Я не хочу умирать! – выкрикнула она в пустоту. — Я не хочу! Я боюсь! Я очень боюсь!       Тело выгнулось дугой. Боль пронзила живот, грудь, горло. Её тошнило, но она не могла вырвать – слишком много силы уходило на то, чтобы просто дышать.       Она упала на бок, скрючившись, обхватив себя руками. Дрожь сотрясала её худое тело, и она чувствовала, как холодный пот заливает лицо, шею, спину.       — Мария, – прошептала она. — Мария, мне страшно. Ты говорила, что я сильная. Что я могу всё. Но я не могу. Я слабая. Я просто девочка, которая боится смерти.       В голове проносились обрывки мыслей. Она вспомнила поверхность, холодные камни замка, взгляды слуг, которые отводили глаза. Вспомнила Марию, которая учила её не бояться. Вспомнила Азриэля, его тёплые руки, его улыбку, его обещание.       — Я не хочу оставлять тебя одного, – плакала она. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.       Боль нарастала. Чара чувствовала, как желудок скручивается узлом, как начинают неметь руки и ноги. Но она боролась. Не за жизнь, она знала, что это бесполезно. Она боролась за то, чтобы уйти достойно.       И вдруг, как будто кто-то услышал её мольбу, боль отступила. Ненадолго. Чара обмякла, лёжа на боку, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Дыхание стало ровнее, хотя всё ещё было прерывистым.       — Это пройдёт, – сказала она себе, голосом, который дрожал. — Это просто страх. Просто страх. Ты пережила это на поверхности. Ты переживёшь и сейчас.       Она медленно перевернулась на спину. Смотрела в балдахин, в золотые нити, которые казались ей фальшивыми звёздами. И в какой-то момент она не знала, когда именно, страх исчез.       Осталась только усталость. Глубокая, как колодец, в который она падала без дна.       — Я готова, – сказала она уже спокойно. — Я правда готова.       Она закрыла глаза. Дыхание замедлилось. Сердце билось всё тише, реже. И в последний момент, когда сознание уже покидало её тело, она почувствовала, как кто-то держит её за руку.       Чья-то ладонь, маленькая, тёплая, знакомая.       Азриэль.       Он стоял на коленях у кровати, обхватив её руку своими, и слёзы текли по его щекам. Он не кричал. Он не звал на помощь. Он просто смотрел на неё и держал за руку.       — Я здесь, – прошептал он. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой.       Чара попыталась улыбнуться. И ей это удалось.       — Ты пришёл, – прошептала она. — Я знала. Ты всегда приходишь.       — Я люблю тебя, – сказал он. — Очень сильно.       — Я тоже, – ответила она. И закрыла глаза.       Дыхание стало тише, реже. Сердце замедлило ход. И в какой-то момент невидимый, неслышный, она ушла. Тихо, как уходит сон, как тает шоколад на языке. Чара умерла в объятиях своего брата, держа его за руку. И в последний момент, когда сознание уже угасало, она почувствовала, что мир стал ярче. Что тьма стала светом. Что она больше не одна.       Над Подземельем пронёсся ветер. Кристаллы дрогнули, свет их на мгновение погас и зажёгся снова. В саду, где росли лютики, упал один золотой лепесток. И где-то далеко-далеко, за барьером, на поверхности, донёсся звук, будто кто-то плакал. Азриэль стоял на коленях у кровати, держа остывающую руку своей сестры. И смотрел на неё, не веря, что она ушла. Что больше никогда не увидит её улыбку, не услышит её голос, не разделит с ней шоколад по утрам.       — Чара, – прошептал он. — Чара, просыпайся. Это не смешно. Пожалуйста, проснись.       Но она не просыпалась.       И тогда Азриэль, впервые за свою жизнь, почувствовал, что внутри него что-то ломается. И что-то рождается заново. Он посмотрел на её лицо – спокойное, почти счастливое. На её руки, в которых она сжимала медальон. На письмо, которое лежало рядом.       Он взял письмо. Прочитал. И заплакал в голос, громко, как плачут только дети, потерявшие всё.       — Я сделаю это, – сказал он, когда слёзы закончились. — Я сделаю это. Для тебя. Для нас. Для всех.       И он подошёл к тому, что осталось от Чары, к её душе, которая светилась золотым светом, как утреннее солнце. И приготовился исполнить её замысел       Азриэль стоял на коленях у кровати, сжимая остывающую руку Чары, и не мог пошевелиться. Время остановилось. Мир перестал существовать. Осталась только она — бледная, неподвижная, с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой на губах.       — Чара, – прошептал он. — Чара, пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза.       Тишина.       — Это не смешно, – его голос дрогнул. — Мы же всегда играли. Ты всегда притворялась, что спишь, а потом открывала глаза и смеялась. Так сделай. Сделай это сейчас. Пожалуйста.       Ничего.       Азриэль закричал. Не как принц, не как будущий король, как ребёнок, который потерял всё. Крик вырвался из его груди, разорвал горло, отразился от стен и ушёл в никуда.       — НЕТ! – он схватил её за плечи, начал трясти, будто пытаясь разбудить. — НЕТ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ТЫ ОБЕЩАЛА! ТЫ ОБЕЩАЛА, ЧТО МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ! ВСЕГДА! ТЫ СКАЗАЛА – ВСЕГДА!       Слёзы хлынули потоком. Они заливали лицо, капали на её платье, на её руки, на её лицо. Азриэль прижался щекой к её груди, пытаясь услышать сердцебиение. Там было тихо. Совсем тихо.       — Я не могу, – рыдал он. — Я не могу без тебя. Я не хочу. Забери меня с собой. Пожалуйста, забери меня.       Он бился в истерике, катался по полу, обхватив голову руками, кричал так, что стены дрожали. Он звал её имя снова и снова, пока голос не сорвался в хрип.       — Я не сделаю этого, – прошептал он сквозь слёзы. — Я не поглощу твою душу. Ты останешься здесь. Я не дам тебе уйти.       Он поднял голову и увидел свет.       Золотой. Тёплый. Он исходил от тела Чары, поднимался вверх, медленно, как утренний туман. Её душа – такая же, какой она была при жизни – сияла над её грудью, переливаясь всеми оттенками, от нежно-золотого до ярко-алого.       — Чара, – прошептал он. — Чара, не уходи.       Душа дрогнула. И Азриэль понял – она ждёт. Она ждёт, что он выполнит обещание. Что он завершит её замысел.       Он подполз к кровати, протянул руку. Пальцы дрожали, когда он коснулся её души. Тёплая, мягкая, как живая.       — Я сделаю это, – сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Для тебя. Для нас.       Он закрыл глаза и поглотил душу.       Боль пришла мгновенно, ослепительная, всепоглощающая. Азриэль закричал, но не от боли. От того, что чувствовал её. Чару. Внутри себя. Её мысли, её чувства, её надежды и страхи. Всё, чем она была, стало частью его.       Он встал. Тело его изменилось – выросло, стало мощным, сияющим. Рога удлинились, глаза загорелись красным, как у неё. За спиной выросли крылья огромные, переливающиеся.       Ангел смерти.       Азриэль стоял посреди комнаты, уже не тот маленький мальчик, который боялся грозы и прятался под одеялом. Он был другим. Сильным. Могущественным. Но в груди его горела тоска, она была внутри, рядом, неотъемлемая часть его.       — Чара, – сказал он вслух. — Я чувствую тебя.       И её голос отозвался в его сознании, тихий, как шёпот ветра:       «Я здесь. Я всегда буду здесь. Теперь иди. Исполни мой замысел».       Он взял её тело на руки, лёгкое, хрупкое, такое же, как при жизни. Укрыл её плащом, который висел на стуле, прижал к груди.       — Я вынесу тебя на поверхность, – сказал он. — Мы увидим солнце. Вместе.       Он вышел из комнаты, прошёл по коридору. Слуги падали на колени, глядя на него с ужасом и трепетом. Он не обращал на них внимания. Он шёл к выходу, к барьеру, к небу, которого они ждали так долго. У барьера он остановился. Стена магии, которую построили люди семьсот лет назад, дрожала и переливалась всеми цветами радуги. Азриэль поднял руку, и в ней загорелся свет – свет души Чары.       — Я открою тебя, – сказал он. — Для неё. Для всех.       Он прорвал барьер. Стена дрогнула и рассыпалась на тысячи осколков, которые разлетелись по Подземелью, как дождь из звёзд. Впервые за семьсот лет монстры почувствовали свежий воздух. Впервые они увидели свет, который шёл не от кристаллов. Азриэль шагнул на поверхность.       На поверхности его ждали.       Человеческая стража стояла на опушке леса: сотни воинов в блестящих доспехах, с мечами и копьями, с арбалетами, нацеленными на него. Их привела весть о том, что барьер пал. Что монстры вышли на свободу.       — Стоять! – крикнул командир, выходя вперёд. — Не подходи! Ты – монстр! Ты не имеешь права здесь находиться!       Азриэль не остановился. Он нёс тело Чары вперёд, туда, где росли лютики. Золотые, тёплые, такие же, как те, в которые она упала в первый раз.       — Я не причиню вам вреда, – сказал он, и голос его был спокойным, почти безжизненным. — Я просто хочу положить её. И уйти.       — Она мертва? – командир подошёл ближе, разглядывая тело. — Это – человеческая девочка. Ты убил её, монстр!       — Нет, – сказал Азриэль. — Я люблю её. Я никогда бы не причинил ей вреда.       — Ложь!       Азриэль опустил Чару на землю, на мягкие лютики. Поправил волосы, разметавшиеся по золотым лепесткам. Поцеловал её в лоб.       — Ты увидела небо, – прошептал он. — Я сдержал обещание.       И в тот момент, когда он поднялся, чтобы уйти, стража напала.       Они били его со всех сторон. Мечи вонзались в крылья, копья пробивали грудь. Азриэль не сопротивлялся. Он не хотел убивать людей — не после того, как Чара отдала жизнь, чтобы освободить их.       — Остановитесь, – хрипел он, падая на колени. — Я не причиню вам вреда. Я просто уйду.       — Ты – монстр! — кричал командир. — Ты – угроза! Ты должен умереть!       Азриэль поднял голову. В глазах его стояли слёзы, не от боли, от отчаяния.       — Она хотела, чтобы мы жили в мире, – сказал он. — Она отдала жизнь за это. И вы... вы убиваете меня за то, что я сделал?       — Молчи!       Удар. Тяжёлый, сокрушительный. Азриэль упал на землю, рядом с телом Чары. Протянул руку, коснулся её пальцев.       — Я не хотел, – прошептал он. — Я просто хотел увидеть небо. С тобой.       Его душа начала трещать. Слабая, как и у всех монстров, она не выдерживала ударов человеческой магии. Частицы отлетали от тела, превращаясь в золотой прах, который подхватывал ветер и уносил обратно в Подземелье.       — Чара, – прошептал он. — Я иду к тебе. Мы встретимся. На той стороне.       Последний удар. И тьма.       Тело Азриэля рассыпалось в прах. Частицы разлетелись по ветру, уносясь вниз, туда, откуда он пришёл. Осталась только Чара, лежащая в лютиках, с улыбкой на лице, с медальоном в руке.       Маги вышли вперёд. Подняли руки, зашептали заклинания. Новый барьер поднялся из земли, более крепкий, чем старый. Теперь монстры никогда не выйдут на поверхность.       В Подземелье Ториэль и Азгор сидели в тронном зале, когда дверь распахнулась. Собакостражник – тот самый, белый, с хвостом – вбежал, запыхавшийся, с глазами, полными ужаса.       — Ваше величество! – выкрикнул он. — Ваше величество!       — Что случилось? – Азгор поднялся.       — Принц... принц Азриэль... он прорвал барьер. Он вышел на поверхность. С телом принцессы Чары.       Ториэль вскочила.       — И что? Где он? Что с ним?       Собакостражник замолчал. Слёзы текли по его лицу.       — Его убили, – сказал он. — Люди. Они убили его. Он умер на поверхности, рядом с принцессой Чарой. Его душа... его душа была уничтожена. Частицы развеялись.       Ториэль закричала, звук был таким пронзительным, что кристаллы на потолке дрогнули. Она упала на колени, обхватив голову руками.       — Нет, – шептала она. — Нет, нет, нет. Только не он. Только не мой сын.       Азгор стоял неподвижно. Его лицо было белым, как мрамор. Он не плакал, он просто смотрел в пустоту, чувствуя, как внутри него что-то умирает. Второй раз. Снова.       — Мой сын, – сказал он, и голос его был безжизненным. — Мой сын мёртв.       Он повернулся и вышел из зала, оставив Ториэль на полу. Она осталась одна, рыдая, глядя в пустоту и чувствуя, как её мир рушится во второй раз.       Весть разнеслась по Подземелью мгновенно. Монстры выходили из домов, смотрели на барьер, который снова встал на месте, и плакали. Плакали о принце, который пожертвовал собой ради свободы. О девочке, которая отдала жизнь за мечту.       Санс стоял у входа в лабораторию, смотря на кристаллы, которые погасли на мгновение, а затем зажглись снова. Рядом с ним стоял Папирус, держась за его руку.       — Брат, – прошептал Папирус. — Он умер?       — Да, – ответил Санс. — Он умер, но он сделал это ради нас.       — Он был храбрым?       — Самым храбрым.       Папирус заплакал, уткнувшись лицом в плечо брата. Санс обнял его, глядя вверх, туда, где была поверхность, где лежала Чара, и где рассыпался прах Азриэля.       — Они были вместе, – сказал он. — И они будут вместе везде, даже после смерти.       Альфис стояла у стола в своей лаборатории, когда частицы праха Азриэля влетели в открытое окно. Они кружились, как бабочки, опускаясь на лютики, которые она собирала для эксперимента.       — Что это? – прошептала она, протягивая руку. Частицы коснулись её пальцев, и она почувствовала тепло.       Она не знала, что это душа принца, душа монстра, которая не выдержала ударов людей. Она видела только золотую пыльцу, осевшую на жёлтых лепестках, и чувствовала странную печаль.       — Я сохраню вас, – сказала она, собирая лютики в стеклянную колбу. — Я обещаю, что найду способ сохранить вас.       Колба стояла на столе, и внутри неё мерцал слабый свет, частицы Азриэля, которые ещё не знали, что их ждёт.       Альфис закрыла колбу крышкой и поставила в шкаф. Она не знала, что в ней находится частица души принца, который когда-то должен был стать королём. Она не знала, что эти лютики дадут жизнь новому существу, цветку, который запомнит всё, что было.       Но это будет совсем другая история.       В Подземелье наступила ночь. Тёмная, тяжёлая, полная тишины.       Ториэль сидела в комнате Азриэля, держа в руках его медальон, тот самый, который она подарила ему на день рождения Чары. Она открыла его и прочитала слова, которые он выцарапал:       «Я не дам тебе уйти. Я буду держаться за тебя, даже когда ты уйдёшь».       Она заплакала снова, в который раз, чувствуя, как сердце разрывается на части.       — Мой мальчик, – прошептала она. — Ты сдержал обещание, ты не дал ей уйти одной. Ты пошёл за ней.       Азгор стоял на балконе, глядя вверх, туда, где был барьер. Лицо его было неподвижным, но слёзы текли по щекам, не останавливаясь.       — Мой сын, – сказал он. — Ты был лучшим из нас. Ты был сильным, смелым, добрым и ты ушёл, как уходят воины, сражаясь за то, во что верил.       Он поднял руку к небу, к фальшивым звёздам.       — Если ты слышишь меня, – сказал он. — Знай: я горжусь тобой. Я всегда гордился тобой, прости, что не сказал этого при жизни.       Где-то далеко, на поверхности, лютики колыхались на ветру. Они росли вокруг тела Чары, укрывая её золотым одеялом. И в том месте, где рассыпался прах Азриэля, проклюнулся маленький зелёный росток.       Жизнь продолжалась даже после смерти. Даже после боли она продолжалась.       Прошло три дня с момента гибели Азриэля.       Три дня, в течение которых Подземелье погрузилось в траур. Кристаллы светили тускло, словно оплакивая потерю. Монстры не выходили из домов, слуги ходили на цыпочках, и даже Маффкт перестала печь пироги впервые за столько лет её кухня была пуста.       Азгор не спал.       Он стоял у окна своего кабинета, глядя на барьер, новый, более крепкий, чем прежде, поставленный человеческими магами. Он чувствовал его магию, чужую, враждебную, насмехающуюся над ним.       В груди короля горела боль. Но не та боль, которую он чувствовал, когда умерли его дети. Эта боль была другой, острой, как нож, который вонзили в сердце и повернули. Она превратилась в гнев. Глубокий, холодный, всепоглощающий.       — Они убили моего сына, – прошептал он в пустоту. — Они убили моего сына, когда он нёс мир. Когда он хотел только свободы.       Он сжал кулаки так, что когти впились в ладони, оставляя алые следы.       — Они не заслуживают свободы. Они не заслуживают ничего. Они убили её – мою дочь, мою Чару. Они убили его – моего единственного сына. И они хотят, чтобы я простил?       Он ударил кулаком по столу. Дерево треснуло.       — Я не прощу, отомщу за каждого убитого монстра, за каждого ребёнка, который никогда не увидит солнца, за Азриэля, за Чару. Я отомщу.       В ту ночь он издал указ.       Слуги собрались в тронном зале, когда Азгор вышел к ним, в полном боевом облачении, с короной на голове, с глазами, которые горели красным, как у Чары.       — Слушайте меня, – сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я, король монстров Азгор Дриммур, объявляю новую эру.       В зале повисла тишина.       — Люди убили моего сына. Они убили моего наследника. Они убили мою дочь. Они закрыли нас под землёй на семьсот лет, и когда мы попытались выйти, они убили нас снова.       Он шагнул вперёд, и его голос стал громче.       — Больше мы не будем ждать. Больше мы не будем молить. Мы будем брать. Каждый человек, который упадёт в Подземелье, станет нашей добычей. Мы соберём семь душ силой. Мы разрушим барьер. Мы выйдем на поверхность и тогда они узнают, что такое гнев монстров.       Толпа зашумела. Одни кричали «Слава королю!», другие молчали, потупив глаза. Но Азгор не видел их сомнений. Он видел только цель.       — Это мой приказ. Мой указ. И я не отступлю от него. Никогда.       Он повернулся и вышел из зала, оставив слуг перешёптываться и бояться.       Ториэль узнала об указе вечером.       Она сидела в своей комнате, всё ещё в трауре, когда в дверь постучали и вошёл Азгор. Он выглядел уставшим, но решительным. В его глазах горел тот же огонь, который Ториэль видела только однажды, во время войны, когда он убил первого человека.       — Ты слышала о моём указе? – спросил он, не здороваясь.       — Слышала, – ответила Ториэль, не поворачиваясь. — Ты сошёл с ума.       — Я мщу.       — Ты убиваешь невинных. Тех, кто не виноват в смерти нашего сына.       Азгор шагнул вперёд, его голос стал резче.       — Они все виноваты! Люди – это люди! Они убивают нас за то, что мы родились другими! Они убили Азриэля, когда он нёс мир! Они заслуживают смерти!       — А Чара? – Ториэль встала, повернулась к нему. — Она тоже была человеком. Она отдала жизнь за нас. Она любила нашего сына. И ты хочешь убивать её народ?       — Чара была другой! – закричал Азгор. — Она не была такой, как они! Она была нашей! А они убили её, убили вместе с Азриэлем!       — Она умерла от своей болезни, – тихо сказала Ториэль. — Она сама выбрала этот путь, чтобы мы могли быть свободными, а ты хочешь превратить её жертву в кровавую месть.       — Это не месть, – прошипел Азгор. — Это справедливость.       — Это безумие! – Ториэль шагнула к нему. — Ты теряешь себя, Азгор! Ты становишься тем, кого ненавидишь! Ты становишься убийцей!       Они стояли друг напротив друга, разделённые пропастью, которую не могли преодолеть. Азгор смотрел на неё с болью и злостью, Ториэль – с отчаянием и любовью.       — Я люблю тебя, – сказала она. — Но я не могу быть с тем, кто собирается убивать невинных.       — Тогда уходи, – сказал Азгор, и голос его был холодным, как лёд. — Уходи в свою башню, молись своим богам, но не мешай мне делать то, что должно быть сделано.       Ториэль смотрела на него долго, потом повернулась и вышла, не сказав больше ни слова.       Она ушла в восточную башню – самую дальнюю, самую холодную. И больше не разговаривала с мужем.       Восточная башня была старой, старше самого замка. Её стены помнили времена, когда монстры только прятались под землёй, когда ещё не было дворца, а был только камень, холод и страх.       Ториэль поселилась там, приказав слугам принести её книги, её платья, её медальон с фотографией Чары и Азриэля. Она закрылась в башне и объявила, что не будет принимать никого, ни советников, ни слуг, ни мужа.       — Пусть правит, – сказала она. — Пусть правит один, я больше не хочу быть частью его безумия.       Она сидела у окна, глядя на кристаллы, и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное. Любовь к мужу, которая держалась столько лет. Надежда на мир, которая теплилась даже в самые тёмные времена. Вера в то, что однажды монстры и люди смогут жить вместе.       — Прости меня, Чара, – прошептала она. — Прости меня, Азриэль, я не смогла удержать его, я не смогла удержать наш мир.       Она закрыла глаза и заплакала тихо, беззвучно, как плачут те, кто потерял всё.       Прошло девять месяцев.       В королевстве людей, в том самом замке, где родилась и умерла Чара, наступила зима. Король женился на новой жене: молодой, красивой, которая подарила ему новую дочь.       Но роды были тяжёлыми.       Ребёнок родился раньше срока, на два месяца. Он был маленьким, сморщенным, таким хрупким, что врачи покачивали головами.       — Она не дышит, – сказал лекарь, держа девочку на руках. — Она слишком слабая. Я не могу... я не могу её спасти.       Король стоял в стороне, не подходя. Он смотрел на ребёнка, на её бледное лицо, на тёмные волосы и чувствовал странное безразличие. Ещё одна. Ещё одна девочка, которая умрёт.       А потом случилось чудо.       Алый свет, яркий, тёплый, как утреннее солнце ворвался в комнату через открытое окно. Он закружился, замер на мгновение над телом мёртвого ребёнка, и влетел в неё, прямо в грудь.       Девочка открыла глаза.       Она закричала громко, пронзительно, как кричат все дети на свете. Её маленькие кулачки сжались, лицо покраснело, а глаза... глаза её были янтарными. Жёлтыми, как расплавленное золото.       — Жива, – прошептал лекарь. — Она жива.       Король шагнул вперёд. Посмотрел на ребёнка, на его янтарные глаза, которые смотрели на него с удивлением, как будто узнавали.       — Как назовём её? – спросила королева, улыбаясь сквозь слёзы.       Король задумался. Посмотрел в окно, туда, где была гора Эбботт.       — Фриск, – сказал он. — Пусть её зовут Фриск.       Он не знал, что в этом ребёнке живёт душа его умершей дочери. Он не знал, что Чара вернулась в новом сосуде.       Никто не знал.       Только старый палач, тот, кто заменил Марию, почувствовал что-то странное, когда увидел младенца. Что-то знакомое. Что-то, что пробежало по его спине холодом.       Но он промолчал.