Красная строка

Октябрь 2021 года. Россия, Москва

Ключ в двери медленно проворачивается. По подъезду прокатывается протяжное, тяжелое эхо вымученного легкими вздоха. Словно последний воздух из покойника вышел. Настя стоит у двери, не в силах дернуть за ручку. Дом. Странное слово. Что оно значит? Кирпичная постройка в три этажа — это дом? Значит, дом — это крыша над головой? Вот Настя стоит у входа в маленький квадрат большого прямоугольника. Но ей все еще хочется домой. Или это нечто большее? Место, где тепло даже без отопления. Место, где отдыхает душа. Где тебя ждут, несмотря ни на что? Тогда она бездомная. Ржавый металл снова проворачивается в замке. Настя надеется, что дома никого нет, а если и есть, то они спят или вышли за продуктами до ближайшей «Пятерочки». Второй томный вздох сдавливает и без того узкую лестничную клетку — до одной зеленой стены по правую сторону и двери перед самым носом. Хочется развернуться и уехать обратно... Куда? На работу, где платят гроши без премий, или к друзьям-тусовщикам, где она всегда чувствует себя белой вороной? Даже убежать некуда. — Тупость какая... Живу в вечной клетке, хотя вроде бы свободна. Хочу начать действовать, но руки как в кандалах. Чё за... пиздец? Настя вытаскивает ключ из скважины, попутно закидывая его в карман куртки. На ходу снимает шапку и проскальзывает в коридор квартиры. Её встречает темнота. Наверное, дома правда никого нет. Ираида Степановна, дорогая мама, всегда оставляет свет в коридоре включенным. Настя этого не понимала. Зачем? Только электричество наматывает. Но на все был один ответ: «Пусть будет». В конце концов, кто она такая, чтобы спорить? Ведь ничего её здесь нет. Правда, мама? Настя не торопится включить свет. Кидает сумку на обувницу, но она почти тут же отскакивает и падает на пол, гремя своим содержимым. Раздраженный рык вырывается откуда-то из недр уставшей плоти. Когда день и без того дерьмовый, такие мелочи, как упавшая сумка или случайный удар о дверной косяк, могут полностью выбить почву из-под ног. Но Настя пока держится. Держится на одной ноге, на носочке, на участке земли всего десять на десять сантиметров. Если бы она, как героиня её фэнтези-романа, умела испепелять людей по первому желанию, то, будьте уверены, — половина города стала бы пепелищем. Особенно её работа. Особенно верхушка, которая не умеет элементарных вещей, а с тебя требует по полной программе. Впотьмах Настя раздевается, оставляя верхнюю одежду обсыхать на крючках. В этом году осень выдалась особенно дождливой и зябкой. Не то чтобы она не любила осень — напротив, она её самая преданная поклонница, — но все же в ливень приятнее сидеть на подоконнике с кружкой-тыквой и читать очередной «гейский» роман, чем стоять на остановке полчаса и с боем прорываться в тесную маршрутку. Наверное, только кофе и книги держат её на плаву до сих пор, не давая пополнить зал самоубийц. Кто знает, может, Бог и Сатана на самом деле англичане, которые пьют только чай. Или души попадают в небытие, а там вряд ли можно прочитать сложную историю об Элио и Оливере, о неудачнике-писателе Артуре Лише, о сыне президента США и принце Англии, о случайной любви двух мальчишек, встретившихся в книжном магазине. Как бы то ни было, но она здесь. Стоит в темном коридоре, прислушивается к звукам квартиры. Тишина сменяется звоном посуды. Увы, мама дома. Настя закатывает глаза, делает глубокий вдох и выдох. Каждый вечер одно и то же. Пора было бы привыкнуть за двадцать три года. Да все никак не привыкается. Мама никогда не будет ею довольна, а Настя, какой бы хорошей девочкой ни была, завоевать её любовь не сможет. Материнского ресурса хватило всего на двоих детей, а третьей остались жалкие крохи с барского стола: редкие фразы поддержки, ободряющие объятия раз в полгода и тотальное игнорирование её существования примерно раз в квартал — все это мама называет любовью. Все равно что называть корову волком. Но это всяко лучше, чем ежедневно выслушивать сто и одну причину, почему ты наноничтожество. — Явилась, не запылилась. Где тебя носило? Ты опоздала на полтора часа. Настя заходит на кухню и застаёт свою маму за готовкой. Ираида Степановна стоит спиной к дочери и даже не оборачивается, когда та садится за стол. Худощавые ведьмовские пальцы с красным маникюром режут помидоры в овощной салат. Сухое лицо с обвисшими щеками выражает высшую степень негодования: тонкие темные брови нахмурены, губы поджаты, а челюсть напряжена до скрежета. Она ждала свою непутевую дочь, а та не соизволила даже предупредить, что опоздает к ужину. Нахалка. Идиотка. Полное разочарование. — Транспорт задержали. Что я сделаю? — безразлично произносит Настя. — А взять, матери смску написать — руки отвалятся? — Мам. — Я волнуюсь вообще-то. Мало ли где ты загуляла. — Не начинай. — А что я начинаю? Я не хочу опять тебя вытаскивать из этих... притонов. — Притонов? Ты серьезно? Это просто... — Не желаю слушать. Девке двадцать три года, а она без мужика, без постоянной работы, без друзей нормальных. Самой не стыдно? Твоя сестра вышла замуж в двадцать лет, твой брат женился в восемнадцать! Оба успешные молодые люди! А ты? Сидишь в своих книжках, пишешь свои никому не нужные романчики и бухаешь по подворотням! Семью позоришь. Пожалуй, ужинать сегодня Настя не хочет. Она встает из-за стола и уходит в свою комнату, если единственную в квартире спальню можно таковой назвать. Обида сковывает все тело тугим шнуром пылесоса. Точно таким, каким её били в детстве. Было бы не так обидно, если бы ругали за дело, но претензии родительницы просто беспочвенны. Замуж девушка никогда не стремилась. Что там делать за этим мужем? Стирать, готовить и убирать она может и для себя. Детей еще рано, а по-хорошему ей они не нужны вовсе. Нет постоянной работы? Но это не так. Да, работа в библиотеке и подработка в книжном — это не то, чего хотела от неё мама. Среди врачей и программистов она со своим журфаком выглядела нелепо. Не как продолжательница славной фамилии Вишневских, а как инфантильный ребенок, мнящий себя героем сериала. Что ж, если жизнь Насти и была сериалом, то точно снятым Балабановым или Быковым. Телефон в кармане джинсов издаёт звук капли, разбившейся о водную гладь, — пришло уведомление. Настя вынимает из кармана телефон и видит три сообщения. Даже здесь мама неправа. Друзья у Вишневской младшей есть. Рита — одноклассница-лесбиянка, вырвавшаяся в лучшую жизнь в Испании, Капитошка, а вернее Капитолина, — подруга детства, которая прошла с Настей огонь и воду, но до медных труб пока не дошло. И Таисия — университетская бисексуальная бестия. Если бы не эта троица, вероятно, Настя висела в петле еще на этапе пубертата. Ритуся: Слушай, я прочитала последнюю главу твоей книги! Мы с Рене рыдали взахлеб. Пусть она и ни слова по-русски не понимает. Разнылась в поддержку и за компанию. Капитошка: Эй, не вешай нос. Издательства могут не отвечать годами из-за загруженности. Не воспринимай это на свой счет. Ты — талант, и рано или поздно тебя издадут! Таечка: Бейб, я разрекламировала тебя в универе как прекрасного писца курсачей и дипломов. Будет тебе еще одна подработка. Любишь меня? Прямо в уличной одежде Настя падает на кровать с широкой улыбкой на лице. Без своих девчонок она бы не выжила. Рита, пожалуй, единственный человек, который читает её рукописи и даёт обратную связь по ним. Капитолина хороша в поддержке на словах и на деле. Тая же просто умеет решать проблемы — это и есть её язык любви. Молчаливый, но действенный. Каждой из них она набирает пару ласковых благодарных слов. Будущий писатель: Спасибо, киса. Я переживала, что не вытяну финал! Скажи, есть что улучшить? Рене привет! Когда созвонимся в дискорде??? Настёна: Спасибо за поддержку, родная. Я капец как люблю тебя! Как дела на работе? Как сопроводила губера на встрече? Нам наконец-то отремонтируют главную дорогу? ХD Моя бейба: От души, сестра. Готова облизать твои пятки уже завтра. Ты свободна после пяти? Можем выпить пива в баре. Или затусить с твоими корешами. Настя откладывает телефон в сторону. Все. Социальная батарейка на нуле. Общаться на работе, в магазине, потом с мамой — это чертова адская пытка. В библиотеке от тебя хотят много, но платят мало, в книжном хотят мало, но и платят столько же, а мама... Мама хочет много и ничего не даёт взамен. Только упреки. Рожей не вышла, характером в мямлю отца, умом в полоумную бабку, а фигурой в неказистую прабабку. И как тут, прикажете, поддерживать самооценку на уровне? Только если это не уровень океанского дна. Настя лениво поднимается с кровати в поисках своей домашней одежды. В полумраке едва можно заметить очертания домашних штанов, небрежно брошенных на стул. Лениво поднявшись, она подходит к стулу ближе. Как это обычно и бывает, на нем кучей свалены самые разные шмотки: чистые, грязные, домашние, уличные. Все это разгребать нет никаких сил, поэтому текстильный монстр с каждым днем становится только больше и больше. Как всё больше в Насте нарастает страх и беспокойство. Она стаскивает со стула домашние, протертые почти до дыр, белые штаны с кошачьими лапами. От неловкого движения вместе с ними на пол летят теплые колготки с носками. Настя встряхивает их на случай, если они завернулись. Перед лицом мелькает сонм маленьких отпечатков когтистых лапок. Ей бы очень хотелось иметь какое-нибудь животное, но так сложилось, что из всех членов семьи только у неё нет аллергии на кошачью шерсть. Настя стаскивает с ног джинсы, которые застревают в районе бедер. Пора уже купить новые, но, увы и ах, отчаянная вера в собственное похудение и любовь к серым скинни приводят только к оттягиванию покупки. А еще — к занижению и без того низкой самооценки. Настя садится на край кровати и пытается стащить вниз джинсы. Попытки их подтянуть, опустить, закатать не приводят к успеху. Вот и доносила до этапа, когда из них уже требуется эвакуация. Кое-как Настя в припрыжку доскакивает до старого светильника. С характерным щелчком перемещается тумблер, и комнату озаряет тусклый свет. Настя со спущенными штанами пытается дойти до стола, чтобы поискать ножницы. Сам себе не поможешь — никто не поможет. За дверью комнаты слышны громкие и быстрые шаги. Настя не придаёт этому значения, пока дверь чуть ли не слетает с петель. На пороге стоит Ираида Степановна с телефоном. Глаза женщины полны гнева. Настя инстинктивно вжимает голову в плечи и отступает от стола к окну. Еще ничего не сказано, а уже хочется оправдаться. Взгляд матери выглядит чересчур грозным: сдвинутые брови, поджатые губы, горящие огнем... Нет, это не он блестит в скудном освещении. Это... слёзы? — Настя... — Мам? Что случилось? — взгляд Насти обеспокоенно бегает по лицу Ираиды Степановны. — Объясни мне, — дрожащей рукой она разворачивает экран к своей дочери, — что это такое?.. Настя вглядывается в экран телефона. По спине пробежал холод, пальцы онемели, а в ушах зашумело так, будто в комнату влетел самосвал. Телефон мамы, протянутый к лицу, казался сейчас единственным источником света во вселенной. И свет этот был красным, аварийным. Комок в груди, именуемый сердцем, сжимается еще сильнее. В комнате становится душно, в животе больно, а в голове предательски пусто. Настя делает еще шаг назад. Джинсы не вовремя сползают по бедрам. Ноги неловко путаются в ткани, и девушка с грохотом валится на пол.

Декабрь 2021 года. Нью-Йорк, Куинс

Настя стоит перед входом в небольшой клуб. О его существовании она узнала сразу же, как только переехала. Тяжело пропустить заведение, которое находится прямо напротив твоей квартиры. Маленькое серое здание в глубине дворов днем совершенно ничем не выделяется. Пройдешь мимо и никогда не обратишь на него внимания, приняв за чей-то старый сарай или закрытый семейный магазин. Но ночью, когда город засыпает, просыпается этот клуб. Светодиодные ленты ослепительно сверкают из низких окон, музыка, кажется, содрогает фундаменты зданий в пределах мили, это точно. Неоновая вывеска с названием «Джин» переливается всеми оттенками радуги, зазывая случайных прохожих внутрь — дабы оставить все тяготы дня на улице, все деньги в этой кассе, а свою девственность в кабинке туалета. Настя расстегивает пуговицы на своем сером кашемировом пальто, найденном в каком-то секонд-хенде пару дней назад. Зима в этой части Америки очень теплая. Жалкие сорок один градус по Фаренгейту. Что примерно равно пяти градусам Цельсия. Привыкнуть к новым мерам исчисления буквально во всем все еще тяжело. Конечно, ведь Вишневская живет тут всего неделю. Так что гуглит она много и часто. Настя скидывает пальто на руку и переступает через порог. Она никогда не была фанаткой клубов даже в России и ходила туда только за компанию с подругами. Но сейчас ей это было необходимо. Покинуть родной дом перед самым Новым годом — это испытание, которое дано пережить далеко не каждому. Кто-то скажет, что она счастливица, раз смогла вырваться из тюрьмы под названием Российская Федерация, но мало кто задумывается, что свобода — это не всегда про открытые двери и возможности. Особенно в чужой стране. Бежать за американской мечтой проще, сидя в теплом помещении отчего дома, чем оказаться в этой самой «мечте» без возможности официально работать, на полулегальном положении, без близких, без друзей, даже без случайных знакомых. Спустя долгую и напряженную неделю жизни в Куинсе Настя желала только одного — развеяться. И желательно не прахом по ветру. На входе у нее учтиво забирают пальто и отдают номерок. Настя буквально заставляет себя пройти вглубь клуба. Ватные ноги еле волокут за собой тяжёлое и неповоротливое от напряжения тело. Как будто она идёт не выпить и потанцевать, а заходит в логово к дикому зверю. Почему-то становится очень страшно. В горле застревает болючий ком, а руки начинают трястись от напряжения. Музыка бьёт по ушам и ребрам, как профессиональный боксер. От гулкой пульсации басов по телу растекается едкое, липкое, тревожное волнение. Цветные розово-фиолетовые лучи стробоскопов слепят, как тысяча одновременно зажженных промышленных фонарей. Насте кажется, что все они светят прямо на неё, как в кино или на сцене. Словно хотят показать всем: «Смотрите! Народ, смотрите! Чужачка. Не своя». Ноги от этой мысли подкашиваются. Вишневская упирается в ближайшую стену, чтобы не свалиться на пол. Сердце колотится в такт заводному биту, тахикардия скручивает тело в болезненном танце. Настя сгибается пополам в попытках отдышаться. Четыре, семь, восемь. Четыре, семь, восемь. Ведь так её учили успокаивать расшалившиеся нервишки? На четыре счета — глубокий вдох, семь секунд задержки дыхания и восемь счетов — плавный выдох. Пережить приступ без приступа. Да ты молодец, Настя. Дышать в клубе очень тяжело. Толпа беснующихся тел выжирает собой весь кислород, оставляя после себя только удушье и запах аммиачного пота. В нос забивается и запах сладких алкогольных коктейлей. Клуб и его обитатели выглядят живым всепоглощающим организмом. Стоит только отойти от стены, и тебя затянет в этот живой лес, переварят, а затем выплюнут на улицу. Но, может, это именно то, что нужно? Сплестись с этим организмом в одно целое, забыть про «я» и стать частью чего-то общего? Пусть пьяного, пугающего, но манящего. Махнуть хрупкими мотыльковыми крылышками и подлететь ближе к огню? Настя отлипает от стены и устремляется к барной стойке. Темнокожий парень с цветными дредами широко улыбается ей. Девушка слабо улыбается в ответ. Неуверенно она садится за стойку, а бармен наклоняется к ней, удивительно тепло приветствуя: — Привет, сестра. Первый раз тут, а? Свежее лицо! Тут обычно собираются завсегдатаи! — Привет, — неуверенно начинает Настя, неловко сутулясь от такого неожиданного дружелюбия. — Да, я недавно в Куинсе. Можно «Куба либре», пожалуйста? — Конечно, девочка. Ты приехала в хорошее место. Мы здесь все как одна большая семья. — Классные дреды. — Спасибо, детка! А твоё пятно на лице тоже симпатичное. Кстати, что за странный акцент? Откуда ты? — бармен с грохотом ставит на стойку коктейль. — Эм... Настя закусывает губу и уводит взгляд в сторону. Почему-то этот вопрос её смущает, как и комплимент её «винному пятну» на половину лица. Парень явно не хотел её задеть ни вопросом, ни интонацией, он спрашивал из чистого любопытства. Однако это только лишний раз напомнило Насте, что она здесь чужая. Лишняя. Ты не американка. Ты никогда сюда не впишешься. Зачем приехала? Чтобы выжить. К счастью Насти, внимание бармена отвлекает другой посетитель. Она забирает стакан со своим напитком и спешно ретируется сквозь толпу к другой стене. Пока девушка еще не настолько пьяна и смела, чтобы влиться золотой рыбкой в этот оживленный человеческий косяк. Настя тормозит у зеркальной стены. С первым глотком коктейля она теряет связь с реальностью. Смотрит на мир как будто не своими глазами, а через окно — на этот шумный клуб и на этих счастливых людей. На мир, к которому она так отчаянно хотела принадлежать, но которому ни капли не соответствует. Кого Настя обманывает? Привыкшая быть в тени, в рабстве у страны, у системы, даже в собственной семье, чего она ожидала? Что место изменит её как по щелчку пальца? Глупая, наивная девчонка. Эскапистка. Надежд много, а толку мало. Мало всегда и всего. Ты недостаточно хороша и сильна ни для чего. Так обычно говорила мама. По щеке Насти сбегает одинокая слеза, по инерции голова опускается вниз, а тело вновь складывается пополам. Хотела изменений, а не поменялось ничего. Разве что не стало хуже. Но она хотя бы живая. С другой стороны, для Насти теперь это очень сомнительный плюс. Обреченная не плыть со всеми по течению, а наблюдать за ним из-за стенок собственного аквариума. Быть упавшим на землю китом, а не парить в небесах. Быть одной в толпе. Глохнуть от внутренней тишины посреди хаоса. Вишневская поднимает голову. Сквозь дымку от слез совсем рядом с собой она замечает мелькающий силуэт. Изящная фигура незнакомки в блестящем платье появляется и исчезает в толпе. Длинные завитые белокурые волосы струятся вдоль голых плеч буйным водопадом. На ключице девушки проступает шрам, напоминающий начинающей писательнице залом на любимой книге. Настя замечает, как в этой шикарной копне поблескивает что-то похожее на люрекс. Она бы сказала, что это пошлость, но этой идеальной незнакомке так идет быть сверкающим бриллиантом среди сотен фианитов. Голубое платье, расшитое перламутровым бисером и розоватым стеклярусом, отражает свет стробоскопов. Прекрасная незнакомка сияет, как озорная девчонка, оседлавшая молнию. Настя замирает, любуясь этой улыбчивой блондинкой. Пелена с глаз ушла, словно объектив фотоаппарата как следует протерли и наконец-то по-человечески настроили. Настроили прямо на неё. Загадочная белокурая «Алиса» плывет сквозь толпу, которая расступается перед ней, как перед божественным посланцем. Настя и сама шаткими шагами двигается ей навстречу. Её медовые глаза — всполохи пламени — манят к себе. Тонкие фарфоровые руки тянутся к ней, к Насте. Она не сомневается ни секунды, что «Алиса», завораживающая сирена, колдунья с невероятно соблазнительными розовыми губами, зовёт её к себе. Она танцевала для неё. Грациозный, понятный только им двоим танец сомнамбулы, которой снится иной сон, нежели всем остальным в этой трясине из людских жизней. Такая же другая, вышедшая из Зазеркалья, с дымкой нездешности, она идёт навстречу Насте. Незнакомка останавливается напротив Насти. Её ладонь с аккуратным бежевым маникюром обвивается вокруг тонкой талии Насти. Вторая ладонь перехватывает коктейль из дрожащей от волнения и возбуждения руки. Настя следит как завороженная за каждым действием своей партнерши по танцу. Незнакомка отпивает из стакана, пристально вглядываясь в блеклые голубые глаза спутницы, ставит напиток на ближайший стол и тут же уводит Настю в сторону. Только сейчас она ощущает, какая эта блондинка холодная, хотя в клубе нечем дышать совершенно. Ледяное касание не выводит из транса, а лишь сильнее погружает девушку в гипноз. В прорубь с головой. Нет, нет... Не Алиса перед ней. Это Снежная Королева. Что она увидела в хнычущей в углу серой мышке? Главной «победительнице» по жизни? Живое, теплое сердце? Горячие слезы? Что бы там ни было, но Вишневская уже готова продать себя ей в рабство, упасть ей в ноги и расцеловать каждый сантиметр ее тела, если она всегда будет так смотреть на неё... Мягкие, но в то же время такие властные черты лица с впалыми скулами и кошачьим гипнотическим взглядом — это запрещенный прием. Нельзя быть такой сногсшибательной. — Ты очень красивая... — тихо шепчет Настя, но её голос тает под толщей музыкального и человеческого безумия. Незнакомка держит Настю за талию, а второй рукой ныряет в её черные волосы, оставляя ладонь на затылке. Вишневская опускает свою ладонь ей на талию в ответ, а второй рукой поправляет выбившуюся из идеальной укладки прядь. Насте неловко от такого пристального взгляда карих глаз. Она не ровня этой красотке, но, тем не менее, раз та пригласила её на танец, пусть теперь не разочаровывается во внешности партнёрши! Их танец безумный и спонтанный. Похожий и на элегантный бросок кобры для атаки, и на сплетение корней дерева, и на отчаянный крик об их общем одиночестве. Они сбросили свои тела, как сбрасывают костюмы, чтобы дрыгаться в такт музыке, вторящей их общей боли. Не сексуально. Не красиво. Отчаянно. Дико. Безобразно. Порывисто. — Что они с тобой сделали? Они забрали или дали тебе что-то? — орет песня в колонках. Ладонь незнакомки проскальзывает под Настину футболку. Она совсем не против. Мурашки пробегают по коже. Напряжение плавно покидает тело. Она двигается развязнее и свободнее, подмигивая незнакомке. Блондинка кладет голову на плечо Насте, словно устала танцевать. Настя замедляется, но девушка вдруг накрывает шею сразу несколькими короткими поцелуями. Новый прилив мурашек прокатывается по телу. Отрывистый вздох теряется в густой копне светлых волос. — Я буду держать тебя и бить изо всех сил, моя дорогая, пока не умру. Блондинка поднимается поцелуями выше, к самому уху. Настя судорожно глотает слюни, боясь даже дернуться. Вдруг она спугнёт её? Вдруг всё это сон после пары бутылок пива, и она проснется, так и не узнав, кем была эта взбалмошная дикая кошка? Настя ловит каждый вздох девушки напротив, старается запомнить, чем она пахнет, а пахнет она персиковым ликером. Хочется позволить себе больше, но разве она может?.. — Ты тоже очень красивая... Настя не успевает ничего ответить. Розовые хищные губы накрывают её, сухие и маленькие, испепеляющим поцелуем. Если это всё сон, то по его окончании она сойдёт с ума от горя.