Date A; Kintsugi

      Сан-Франциско — город возможностей. Я часто слышал это по телевизору, читал в интернете, об этом всегда говорили люди с которыми я общался, когда речь заходила об этом городе. Но для меня это место открылось так, как никому другому. Знакомство с этим городом для меня началось не с красивых парков, живописных улиц и видом на море, а со стерильной палаты городской больницы.       Меня перевели сюда через три дня после того, как мой «бракованный механизм» окончательно встал посреди грязного переулка. Сами роды новой реальности я пропустил — они прошли под аккомпанемент морфиновых снов и мерного писка мониторов. ​      Первая неделя здесь стала для меня затянувшимся погружением в вакуум. Жизнь в стенах больницы здорово отличалась от моей обычной повседневности. Томительная скука преследовала меня по пятам. Во время процедур было не лучше, возможно даже хуже. В первые дни я не мог свободно покидать свою палату, я часами на пролёт проводил в полу-лежачем положении, глядя в окно, которое удобно выходило на центр города. ​      Отец пришел на четвертый день. Я узнал его шаги еще до того, как он открыл дверь — тяжелые, размеренные, лишенные всяких сомнений. Он вошел, не снимая пальто, положил пакет на стол и замер у изножья кровати. Холодный свет люминесцентных ламп подчеркивал глубокие морщины у его глаз.       ​— Врачи говорят, что перевод прошел успешно, — произнес он, глядя куда-то поверх моей головы. — Питание здесь лучше. Условия тоже. Я договорился о расширенном пакете обследования. Здесь о тебе позаботятся лучше, чем в Сакраменто.       ​Я молчал. У меня не было к нему ни злости, ни обиды. Просто слова казались слишком тяжелыми, чтобы выталкивать их через пересохшее горло. Я смотрел в окно, где сквозь типичный для залива туман проглядывали очертания соседнего корпуса. ​      — Ты что-нибудь хочешь? — спросил он после затянувшейся паузы. Его голос дрогнул, едва заметно, на долю секунды. — Что-нибудь поесть? Может книги?       ​Я перевел взгляд на него. Его попытка «наладить контакт» выглядела так же нелепо, как если бы он пытался починить разбитую вазу с помощью степлера. Мы никогда не были друзьями. Мы были сожителями, связанными общей фамилией и общими стенами.       ​— Хочу, чтобы ты ушел, — вдруг сказал я, сам удивившись своим словам. Они не должны были вырваться наружу. Я глянул на отца, ожидая его реакции. На мое удивление, он просто промолчал, простоял еще пару минут, поправляя манжеты рубашки, вздохнул и вышел, не попрощавшись. Тишина, воцарившаяся после его ухода, была опустошающей. Меня не покидала мысль, что я поступил неправильно. Правда сожалеть уже было не о чем — все равно я остался один. Он и так ничем бы мне не помог. Мой взгляд упал на пакет, который он принес. Среди пакета с фруктами я обнаружил приятный сюрприз — мой плеер и проводные наушники. Крепко сжав его в руке, я облегченно вздохнул.       Ночью сон мне не давался. Я пытался заглушить мысли музыкой, но рок не способствовал сну, скорее наоборот — лишал последней надежды на него.

***

​      На пятый день мне разрешили выходить в общие зоны. Это хоть как-то разбавило обстановку и отвлекло меня от гнетущих мыслей. Я был чрезвычайно рад, что за мной не закрепили надзорного врача. Это означало, что я мог ходить по территории больницы без сопровождения — нужно было только предупредить дежурную медсестру.       Так я и начал свои «путешествия». Я часами шатался по коридорам, общим комнатам и залам. Первым делом я посетил спортзал — он находился ближе всего к моей палате. Он был богат на тренажёры и в нем всегда было много людей. Лишь одна проблема — регистрация перед входом. Не смотря на бесплатный вход (а как иначе, учитывая сколько отец заплатил за лечение), мне были доступны лишь малое число тренажёров. Все ограничивалось беговой дорожкой, на которой мне надоело ходить уже на следующий день и велосипеда, которого постигла та же судьба.       Общая комната отдыха выполняла противоположную функцию, но во многом была похожа на спортзал по количеству людей. Разве что люди были намного менее активными, а в их глазах уже давно угас огонёк. На больших телевизорах двадцать четыре на семь крутили или документальные фильмы разной степени скучности, или еще более пресное кино, которое по возрастным рейтингам подходило даже новорождённым. По углам сидели компании, чаще всего женщины в возрасте. Казалось, нет ничего что могло бы прервать их бесконечные разговоры — в какой-то степени я им даже завидовал, как бы странно это не звучало. Я то до сих пор не завел знакомств, за исключением медсестёр и лечащего врача, так что дни для меня проходили практически в полном молчании, будто я тибетский монах, давший обет безмолвия.       ​Самым интересным для меня местом стала библиотека. Я любил читать книги, конкретно в детстве. В последнее время, правда, на них вечно не хватало ни времени, ни сил, и местная библиотека (которая оказалась на удивление очень большой), давала мне шанс нагнать упущенное. Все равно делать было нечего — я так и не нашел себе человека, с которым можно поговорить, да и не особо хотелось, а плейлист записанный на мой плеер, начинал изрядно приедаться. Последующие два дня свободное время между процедурами я проводил в ней, перебирая книги на полках. Выбор был огромным, меня это даже увлекло, правда ни одной книги для себя я по итогу не нашел — знакомство с большинством заканчивалось или на синопсисе, или после первых двух прочитанных глав. Я чувствовал себя ребёнком в магазине игрушек, что метался от стеллажа к стеллажу. Проводя время в библиотеке, я забывал, где на самом деле нахожусь.       ​А в субботу приехала она.       Я и забыл про её существование после случившегося неделю назад. Ни звонков, ни СМС — я будто был заперт в информационном пузыре и только вечерние звонки отца не давали забыть, что у меня вообще есть такая вещь, как телефон. ​      Она вошла в палату, оглядываясь по сторонам с таким выражением лица, будто попала в морг. Её миловидное личико было бледным, а привычно идеальная укладка волос цвета варенной сгущёнки слегка растрепалась от ветра. Когда наши взгляды встретились, она слегка вздрогнула, поджала руки к себе и опустила глаза. ​      — Эндрю… — она выглядела потерянной, испуганной, боялась подойти ко мне, будто я заразный. Это меня раздражало. «Не делай такой вид, будто сейчас расплачешься»       ​Я закрыл книгу, оставив палец между страниц. Я смотрел на неё с показным равнодушием, сразу выстроив между нами стену. Прошло столько времени как я оказался здесь, а она даже не удосужилась мне позвонить. Я чувствовал, как начинал закипать.       ​— Зачем приехала, Лора? Из Сакраменто путь не близкий. Родители ругаться не будут?       ​— Я хотела увидеть тебя. Ну, эм… Все так… напуганы. — Она отвела взгляд. — После того, что случилось в клубе… С тобой никто не хочет иметь дело. Все они… очень злы…       ​— Мне плевать, что думают другие. И я не буду не перед кем извиняться, — сухо ответил я. — А проблем у тебя не будет? Что встретилась со мной.       ​Лора замялась, её пальцы задрожали. Должно быть, ей правда с трудом далось перебороть себя и приехать ко всеми презираемому изгою. Это похвально. Но почему-то я не мог успокоиться, и чем дольше она была рядом, тем сильнее я злился.       Она так и не ответила на мой вопрос. Видимо, её все ещё одолевают сомнения и противоречия. Поэтому я решил сменить тему.       — А как Антонио? Ему сильно досталось, если мне не изменяет память. — я усмехнулся, выдавив ехидную улыбку.       ​— Антонио в больнице, у него челюсть в двух местах сломана. Гарри и Нейту тоже хорошо досталось, но они вроде в норме…       ​– Значит не я один торчу в белой палате, да? — я рассмеялся. — Ну я хоть еду нормальную есть могу, а не сидеть на пюре на водной основе.       На лице Лоры промелькнула еле заметное лицо отвращения. Ей так не понравилась моя шутка? Неужели считает её неуместной? Начхать я хотел на неуместность.       — Почему за все это время ты мне ни разу не позвонила?       Я серьёзно посмотрел на неё. Лора отвела взгляд. То ли от чувства вины, то ли убегая от вопроса. Я продолжил смотреть на неё, нахмурившись. Но она продолжала молчать, прикусив губу и сминая ткань на юбке.       — Ты вообще знаешь что произошло в тот вечер? — начал я с другой стороны, не меняя тон.       — Я слышала от Джерри и еще нескольких наших, что вы напились и устроили драку, но…– она запнулась и хмыкнула.       — Слышала от Джерри… — я горько усмехнулся. — Как только запахло жареным, эта крыса первая убежала! Что он может знать. — я не выдержал и сорвался на крик.       Лора вздрогнула, еще брови встали домиком.       — Я не знала как реагировать, я была потрясена и… Мне было очень сложно Эндрю, прости…       Это стало последней каплей. Бурлящий во мне котёл эмоций, что я копил в себе всю эту неделю, окончательно вскипел.       — Тебе было сложно?.. Серьёзно?..       ​— Д-да… Никто не понимает почему я все еще здесь, они говорят забыть о тебе, что с тобой не стоит иметь дело… И родители опять сильно поругались, вновь…       ​Она замолчала, то ли от того что не знала что сказать, то ли ожидая, что я начну оправдываться, жалеть её, войду в положение и прощу.       ​— Иди домой, Лора, — тихо сказал я, открывая книгу. — Оставь меня. ​      — Эндрю, я не это хотела сказать…       — Я ничего слышать не хочу. Проваливай. ​      Лора просидела еще минуту в удушливой тишине, надеясь на чудо, но я больше не поднимал глаз. Она встала, её шаги прозвучали по кафелю палаты как быстрый, нервный стук. Дверь закрылась.       ​Я вновь остался один.

***

      Тишина тут не была отсутствием звуков. Напротив, она состояла из тысяч мелких, вязких шумов: шуршания бахил, далекого дребезжания тележки с лекарствами, приглушенного кашля за стеной. Эти звуки только напоминали о моем положении. Одиночество здесь ощущалось физически — оно напоминало слой серой пыли, которая осела на капельницах, на подоконнике, на моей коже. Я лежал часами, рассматривая трещины на потолке, и чувствовал, как становлюсь частью этой стерильной пустоты.       Город за окном же был полной противоположностью моего нового образа жизни. Эта самая жизнь в нем кипела и не думала останавливаться даже на миг — люди за окном радовались, грустили, любили, ненавидели, прогрессировали и деградировали, работали и отдыхали. Их всех объединяло одно — они куда-то двигались. Тем временем как я с каждым днём стагнировал, все больше уходил в апатию, а краски перед глазами постепенно выцветали, сливаясь в одно белое, стерильное месиво.       ​Лежа вечерами в полной тишине, где единственным развлечением был вид из окна и музыка, лица моих бывших «друзей» всплывали перед глазами с пугающей четкостью. Мигель. Джерри. Антонио. Лора. Сейчас мои убеждения в непреклонной верности друг другу звучали очень смешно. Но раньше мы верили, что мир принадлежит нам, пока мы держимся вместе. Или так думал только я? Какая ирония. Стоило мне поступить по совести, и меня тут же вычеркнули и бросили гнить на обочине. ​      Я перебирал в памяти тот вечер в переулке, снова и снова прокручивая момент, когда я решил выйти из тени. Ради чего? Ради испуганного пацана и девчонки, чье имя я даже не знаю? Цена этой «минуты благородства» оказалась непомерно высокой. Я обменял свою жизнь, свои амбиции, свой статус и, в конечном счете, свое здоровье на пару спасенных незнакомцев, которые, скорее всего, уже и думать забыли о своем спасителе.       Одиночество оставляет тебя на едине с самим собой. Наверное, впервые за долгое время я стал перед собой честен. Я все больше убеждался, что то что случилось в тот злополучный вечер, не было несчастным случаем. Это была цепочка выборов, осознанное саморазрушение, иллюзорная свобода которой я не давал отчет. Я вспоминал те ночи, когда игнорировал колющую боль в груди, лишь бы не показаться слабым перед парнями. Вспоминал, как заливал усталость энергетиками перед экзаменами или пытался расслабиться дешевым алкоголем, что мы доставали окольными путями через старших.       Я сам подливал масло в этот огонь, наслаждаясь тем, как искрит моё сознание. Я был соучастником собственного падения, и мои выборы привели к тому, где я сейчас. Приступ что я испытал, показался мне запоздалым счетом за те годы, когда я считал себя бессмертным. Я платил за всё сразу: за гордость, за нежелание слушать врачей, за фальшивое признание людей, которым не должно было быть места в моей жизни, за неискренность перед самим собой. И совершив единственный за долгие годы по настоящему хороший поступок, судьба тыкнула меня лицом в грязь и лишь усмехнулась, глядя на мою остальную жизнь. ​      Иногда, в предрассветные часы, когда туман становился особенно густым, мне казалось, что я не пережил то, что случилось тем вечером. А все, что я вижу и «переживаю» сейчас, лишь последние искры умирающего сознания. Уж слишком все вокруг стерильное, серое, скучное, сюрреалистичное. Что я сам того не замечу, как окончательно растворюсь в сером смоге за окном, полностью стерев своё существование из памяти людей.

***

​      К середине декабря серая хмарь за окном окончательно победила остатки цвета. Дождь шел почти каждый день. Солнце стало для меня редкостью — но даже когда оно появлялось, я старался спрятаться, словно нечисть.       Все, с кем я общался, были мой отец, который звонил каждые выходные и медперсонал. С отцом разговоры не клеились сразу — мы могли по долгу молчать в трубку, а рядовые вопросы «как ты себя чувствуешь?» и «тебе что-нибудь нужно» уже воспринимались как данное, с заранее заготовленными ответами: «нет», «все в порядке», «не стоит», «можешь не волноваться».       По началу с персоналом больницы я пытался найти общий язык. К примеру с Мисс Девис, худощавой женщиной в возрасте, что заходила ко мне с неизменной, приклеенной к лицу маской профессионального участия. Её пальцы, когда она меняла пластырь на сгибе локтя, всегда были ледяными и сухими.       ​— Ну, как мы сегодня, Эндрю? — спрашивала она, глядя не на меня, а на показания монитора над кроватью. Её вопрос был частью алгоритма, таким же техническим шумом, как писк аппаратуры.       Она не ждала ответа.       ​Вначале я еще пытался сопротивляться этой деперсонализации.       — Как в раю, Гейл. Только облака какие-то жесткие. — выдавил я однажды, демонстративно хлопая по подушке, пытаясь изобразить свою привычную саркастичную ухмылку.       Она лишь на секунду замерла, одарила меня мимолетным, почти жалостливым взглядом, какой бросают на сломанную игрушку, и коротко кивнула:       — Хорошо, что чувство юмора сохраняется. Отдыхай.       ​Больше я не шутил. Моё раздражение, вспыхивавшее поначалу из-за их фальшивой вежливости, быстро разбилось о стену их профессионального безразличия. Врачи во время обходов разговаривали надо мной так, словно я был анатомическим атласом.       — Клиническая картина интересная, учитывая возраст и анамнез, — бросал ведущий кардиолог своему ассистенту, перелистывая мою карту прямо у меня перед носом.       Я ловил свое отражение в их очках — крошечная фигура в синей больничной пижаме, мало отличающийся от десятков таких же больных в соседних палатах. Человек внутри этого тела их вовсе не интересовал. Он никого не интересовал, включая себя самого. ​

***

      Когда декабрь сменился январём, вода в лужах за окном окончательно застыла, превратившись в мутное стекло. Мир снаружи замер, словно затаил дыхание. Мои попытки злиться или иронизировать сошли на нет. Я перестал задавать вопросы врачам. Перестал следить за временем. Взгляд мой всё чаще уходил в одну точку на стене. Днями на пролет я слушал музыку или читал книги. Благо ни в том, ни в другом я дефицита не испытывал. Книги в неограниченном количестве, на любой вкус и цвет были в библиотеке, а музыку я скачивал на компьютер в зоне отдыха и переносил себе в плеер. Новую реальность я принял как данность и просто плыл дальше по течению, все меньше думая о будущем.       ​А потом выпал снег. Для Сан-Франциско это было почти чудом — редкая, шальная крупа, которая к вечеру превратилась в плотное белое покрывало. Я стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Снег медленно скрывал грязь подворотен, серый асфальт, очертания припаркованных машин. Он делал мир единым, белым и абсолютно немым.       ​В этот момент я почувствовал, как внутри меня тоже что-то окончательно застыло. Всё, чего мне сейчас хотелось — это поспать. Но сколько бы я не спал, но полностью удовлетворить эту потребность я так и не мог.

***

      Февраль превратил мою жизнь в бесцветный конвейер. Дни больше не имели имен, они различались только по номеру дежурной смены и цвету таблеток в утреннем стаканчике.       ​Утро начиналось в семь с резкого щелчка выключателя и сухого шелеста бахил. Я не открывал глаза сразу, растягивая пробуждение как можно дольше. Первым делом — манжета тонометра, сжимающая руку до онемения, холодный стетоскоп на груди, короткая запись в журнале. Потом — завтрак. Серая овсянка, сухой хлеб и безвкусный чай. Я ел механически, глядя в одну точку на стене, отправляя ложку в рот с той же периодичностью, с какой капал физраствор в моей капельнице.       Ближе к полудню я посещал библиотеку. Я шел туда по привычному маршруту, не глядя по сторонам. Мои ноги сами знали, где нужно свернуть, чтобы не столкнуться с каталкой или шумной группой врачей. За эти почти три месяца я успел прочитать изрядное количество книг разных жанров и направленностей, правда, лишь малую долю из них я дочитывал до конца. ​      В час — обед. В три — измерение температуры. В шесть — ужин. Так же каждые три часа я должен был мерять давление и отмечаться в журнале.       Музыка оставалось моей последней отдушиной. Ей я уделял времени не меньше книг. Она сопровождала меня везде: на завтраке, во время чтения, в редких посещениях спортзала, во время ужина и перед сном. Я особенно сильно подсел на Three days grace и Linkin Park — их песни давали мне те необходимые эмоции, которых мне не хватало, которые я не мог высвободить.       Я превратился в идеального пациента: послушного, тихого и абсолютно пустого. Моё тело было здесь, но «я» находился где-то в пучине, или скованный под километрами арктического льда.

***

​      В середине февраля солнце заходило всё ещё рано. Я привычно наблюдал за пейзажем. Шаги у моей палаты сразу привлекли мое внимание. В это время гостей у меня быть не могло — врачи с осмотром придут только в шесть вечера, а на прочих посетителей я перестал надеяться ещё в декабре. Но когда дверь распахнулась, в дверном проёме показался человек, которого наверное, я хотел видеть меньше всего.       Отец выглядел как обычно, хоть и несколько неаккуратно: деловой костюм был помят, края штанины были заляпаны каплями грязи от брызг луж. Мешки под глазами были заметны больше обычного, а привычно зализанные назад волосы немного трепались.       — Здравствуй, Эндрю. — монотонно поприветствовал он, пытаясь изобразить заботу в тоне. Вышло у него крайне паршиво. В ответ я лишь коротко кивнул и отвернулся обратно к окну.       ​— Я разговаривал с главным врачом, — начал он своим привычным деловым тоном, словно зачитывал отчет о проделанной работе. — Здесь твой этап лечения закончен. Стабилизация прошла успешно, но возвращаться в Сакраменто… врачи считают это нецелесообразным. Тебе нужен другой климат и специализированный присмотр.       ​Я даже не шевельнулся. Мне было всё равно, куда меня перевезут — в другую палату или на Луну.       ​— Я нашел место в штате Вашингтон, неподалеку от Портленда, — продолжал отец, открывая папку. — Это частная школа-интернат «Эловен-Ридж». Там отличная программа обучения и прекрасная медицинская база, адаптированная так же для подростков с… серьезными диагнозами. Ты переедешь туда через пару недель. ​      Слово «интернат» резануло слух, как скрежет клинка по стеклу. Внутри меня что-то дрогнуло. ​      — Что это? — мой голос прозвучал хрипло, я не узнал его. — Свалка для бракованных детей? ​      Отец нахмурился, его губы сжались в узкую линию.       — Это лучшее заведение в своем роде, Эндрю. Там хорошая преподавательская база. Ты сможешь закончить обучение в хорошей частной школе под присмотром врачей, полностью сконцентрировавшись на учёбе, с будущей рекомендацией в ведущие колледжи. Я уже всё оплатил.       — Ты просто хочешь меня спрятать, — я медленно сел на кровати, чувствуя, как начинает учащаться пульс. — Чтобы такая обуза не мельтешила перед глазами, да? ​      — Не говори глупостей, — отец встал, пытаясь сохранить лицо. — Это для твоего блага…       ​— Для моего блага?! — я вскочил, и мир на мгновение качнулся, но ярость удержала меня на ногах. — Ты отправляешь меня за тысячу миль, в какую-то дыру среди лесов, к другим умирающим калекам! Ты просто выкидываешь меня, как сломанную машину, которую дешевле сдать в утиль, чем чинить! ​      Я со злости махнул рукой и задел стакан с водой. Стекло разлетелось на тысячи сверкающих осколков, а вода забрызгала пол и попала на отца. ​      — Ты трус! — закричал я, чувствуя, как в груди начинает знакомо жечь, но мне было плевать. — Ты всегда боялся что я стану как мама. А теперь ты просто избавляешься от проблемы. Видеть тебя не хочу. Убирайся! ​      Отец побледнел. Он посмотрел на меня так, словно увидел перед собой безумца. Не сказав больше ни слова, он подобрал папку и быстро вышел из палаты, прикрыв за собой дверь.       ​Я остался стоять посреди комнаты, тяжело и прерывисто дыша. Сердце колотилось в горле, в висках пульсировал пульс, а руки тряслись от избытка адреналина. Стены палаты, казалось, теперь душили меня. Я чувствовал как глаза начинают печь. Я лег обратно на кровать, закрывая подушкой, стараясь не дать слезам начать течь. ​      Успокоившись, я посмотрел на осколки стекла на полу. Апатия, державшая меня в плену два месяца, исчезла, оставив после себя лишь едкую, черную ненависть.       Попытка переварить случившееся не давало результатов. Я лишь подкреплял в своей голове убеждение, что отец окончательно решил избавиться от меня. Весь этот мир решил забыть, кто такой Эндрю Тененбаум, и кульминация этого — ссылка в дождливые леса богом забытого штата на севере страны. Я не знал что мне делать дальше. Ком подходил к горлу, живот пучило, а тело бросало в жар.       Я ненавидел свою прошлую жизнь. Но настоящую я ненавижу еще больше.