Vuole il mare, ma ha paura dell'acqua

Я брел по улицам вечернего Неаполя, в пьянящей дымке перед глазами мелькали янтарные улочки, освещенные лучами закатного солнца. Постепенно начинали загораться уличные фонари, в преддверии ночи. Набережная будто сама выстроилась под ногами. «Мне просто нужно быть храбрее,» - мысленно говорю я себе. Ноги несут, плетутся, ведут меня к нему.    К юноше, сошедшему с постамента Микеланджелевского Давида. Мраморная кожа. Грубые по-мальчишески черты лица. Сведенные к переносице брови. Голубые, как ясное флорентийское небо, глаза, в которых бушует Тирренское море. Длинные светлые кудри развеваются от морского бриза, одна прядь упала на лицо, и он не убрал ее. Такой маленький, неправильный штрих в идеальной картине. И это делало его чуть более настоящим. Он стоит у парапета один. Я вижу его в профиль, подходя ближе, но сохраняю дистанцию. Его руки лежат на холодном граните изгороди. Что же ты забыл в Неаполе, la mia piccola arte?   Его движения плавны, он никуда не торопится и будто не хочет спугнуть этот момент. Он молча отводит взор от созерцания моря и смотрит уже на меня. Но в глазах все еще плещется море. Я теряюсь. Всю храбрость унес с собой бриз, куда-то вверх по тем улочкам, где сгущаются сумерки, превращаясь в холодную тьму. Тьму, которая с наступлением ночи просыпалась в каждом из нас — от мелких грабежей до убийства, когда речь идет о чести семьи.   Джорно…    Почему?   Взглядом он приглашает меня присоединиться к созерцанию заката без солнца, наблюдать, как на горизонте растет ночь. Я подхожу ближе и, почти касаясь его плеча своим, встаю рядом. Мне казалось, что я мог чувствовать тепло его тела. Он смотрит вдаль, за горизонт. Я же стою рядом с легкой робостью изредка поглядывая в его сторону. Джорно кажется таким взрослым, хотя мы ровесники. На его лбу даже можно разглядеть мелкие морщинки - стал чаще хмурится. Но и не стать взрослым он не мог. Все-таки не каждому юноше выпадает возможность управлять мафиозной организацией. Хотел ли он такой жизни? О таком ли он мечтал? Любой, кто знаком с Джорно скажет, что да, он же к этому стремился. Но такова ли его мечта? Мечта шестнадцатилетнего мальчишки? Смешно. Он уже вырос из того возраста, когда юношеский максимализм затмевает рассудок.   Но я все еще здесь вместе с ним, на одной набережной и весь трясусь перед ним как девчонка на первом свидании. Дергаю себя за низ галстука не знаю куда деть руки. Теряюсь во взгляде, меня приковывает вид Босса, но нужно смотреть на закат. Что изменилось с того времени, когда я присягнул ему на верность, на верность нашей «семье».    — Фуго.   Я вздрагиваю, от немного хриплого, но родного имени из уст Дона. Перевожу взгляд, уже уверенней, в его сторону. Он все так же смотрит вдаль. Но взгляд более расслабленный, как будто он впервые за долгое время пытается снять с себя маску Дона.   — Что стало с нами?   Я теряю дар речь. Босс, который обычно держится строго, смотря на людей вокруг себя свысока, сейчас похож на испуганного котенка. В его глазах больше нет моря, он сам стал этим морем, которое затягивает. Тогда, в самом начале он заставил нас поверить в него, убедил нас в своей уверенности. Теперь он кипит изнутри, как лава в жерле Везувия, и я чувствую, что тоже горю.   Я долго смотрю на него, не зная, что ему ответить. Я и сам не понимаю, что со всеми нами стало. Наша жизнь полная криминала стала такой обыденностью. Мы уже не думаем о том, что когда-то придется платить за все ошибки. Что мы пройдем по всем кругам Ада по Данте. Какая ирония. Живое воплощение Давида, будет гореть в гиене огненной.    Джорно понимает меня без слов. Он горько хмыкает себе под нос. Я не уверен, нужен ли был ему мой ответ. Может ему просто нужен человек рядом, который будет слушать и внимать его словам. А может просто человек с похожей судьбой. Я нервно тянусь рукой к шраму на губе. Шрам оставленный моим стандом и залеченный Gold Experience.    Джорно перехватывает мою руку. С немым укором смотрит на меня. Я знаю, что расчесывать шрам вредная привычка, вызванная стрессом. И меня раздражает, что Джорно, каждый раз отчитывает меня за это. Но не в этот раз. Он кладет свою, продрогшую от холода морского бриза, руку мне на щеку, нежно поглаживая шрам. Я чувствовал его пальцы на своей коже. Холодные. Но мне казалось, что они жгут. Я смотрю на него не мигая, он все еще наполовину отвернут от меня, но смотрит на шрам, будто оценивая, как он изменился за то время, пока мы не виделись. Джорно вот точно изменился, сменил свой привычный синий школьный костюм, на черный, почти такой же, с красными брошами, божьими коровками, и витиеватым тиснением в виде лианы. Перестал прятать свои роскошные волосы в косу, но в локонах на челке он остался неизменен себе. Весь его образ говорит «я Дон одной из самых влиятельных семей в Италии». Но в душе он такой же потерянный человек, как и я.   Атмосфера темнеющего заката задает более интимный тон нашей встрече, что уж говорить о руке Босса на моей щеке, поглаживающей шрам. «Храбрился» и все ради чего? Чтобы стоять рядом с Доном и слово боясь лишнее сказать? Его рука такая нежная и холодная будто намертво вбила в каменную кладку набережной. Я чувствовал, как бьется мое сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Наверное, он тоже это чувствовал. Но руку не убрал. Я заметил, как его пальцы дрогнули — не от нежности. Наверное. Неаполь уже накрыла ночь, пропали янтарные отблески домов, остались только мерзкие, холодные тени, переливающиеся от света уличных фонарей. Хотелось прильнуть к Джорно, как к единственному теплому лучику угасающего солнца, сорвать с себя оковы робости, согреться в его объятиях, или согреть его. Я уже не понимаю кому из нас больше нужно это тепло.   Он водил взглядом по моему лицу. Будто оценивая, рассматривая. Не знаю. Я не видел четкой закономерности его взгляда. Джорно убирает руку. Быстро, будто испугавшись собственной нежности. Мое тело, как в трансе, реагирует мгновенно, и я намеренно льну к руке обратно щекой, нежно обнимая его ладонь своей поверх. Трясь о нее, как щенок, скучавший по ласке хозяина. Рука Босса расслабляется в моей. Ладонь пусть и холодная, но так греет душу. Прикрыв глаза, я будто на мгновение оказался дома, которого у меня никогда не было. То самое чувство дома. Я слышу легкий смешок от Джорно и, словно проснувшись, я перевожу взор на него.    Я застыл. Я ожидал чего угодно. Строгого взгляда Босса. Или растерянный вид Джорно. Но он смотрит на меня с легкой улыбкой на лице, такой нежной и такой редкой, не приходится Боссу улыбаться в присутствии подчиненных, нет повода. А были ли у Джорно вообще поводы улыбаться в последнее время, с тех пор как он стал Доном. В его взгляде читалось, что он не разочаровался в том, что позвал именно меня сегодня разделить с ним закат.    Я тушуюсь, думаю отстраниться, выплыть из омута тирренского моря в глазах Джорно. Но не успев сказать банального «Прости» или даже просто отпрянуть от нежной руки, я чувствую, как он с легким трепетом проводит большим пальцем по моим губам.    Я замираю. В глазах Джорно промелькнул блеск, как солнце, встающее на рассвете Неаполитанского залива, что никогда не случится. Он с легкой улыбкой продолжал рассматривать мое лицо, легкий румянец на щеках, синяки под глазами, шрам. Мое лицо никогда нельзя было назвать милым, больше пугающим. Босс же казался нереальным, как иллюзия, проведешь рукой и все исчезнет. Но Джорно здесь, со мной на одной набережной, на расстоянии вытянутой руки, продолжает гладить мое лицо своей ладонью.    — Джорно, я…   — Я знаю.   Он не поправил мое обращение к нему. Босс перебивает меня — не давая окончить фразу. У улиц свои уши. Я перестал дышать. Боялся, что если выдохну — он исчезнет.   Мы замираем в моменте, довольствуясь тем, что мы можем себе позволить, находясь на улицах города. Я вижу в глазах Джорно всю нежность мира, которую он готов дать, все те эмоции, которыми он был бы рад поделиться с человеком, который его поймет. Я перехватываю руку Босса и прислоняю ее к своим губам тыльной стороной, присягая на верность Джорно, как когда-то присягая ему как Дону.