Меч любви

Раз уж это было заточение, обычную форму ученика Павильона Меча юноше носить больше не полагалось. Ранее, когда Ли Шаня бросили в Водную тюрьму, из-за внезапности и спешки преследователи просто забыли заставить его сменить одежду. Линь Цюэ тонко улыбнулся и произнес: — Будь так добр, сними это одеяние. Будет нехорошо, если к нему прикоснулась нечисть, и это принесет нам новые беды. Бамбуковая глушь считалась священной землей Павильона Меча. Если Ли Шань нес на себе демоническое проклятие, он мог осквернить это место и навредить ордену. Однако Линь Цюэ намеренно заговорил об этом при всех заклинателях, желая прилюдно унизить Ли Шаня, поэтому слово «пожалуйста» в его речи прозвучало издевательски отчетливо. Ли Шань лишь спокойно посмотрел на него: — Прошу Главу ордена освободить мои руки. В самом сердце Зала Совещаний Павильона Меча Ли Шань при всем желании не смог бы сбежать. Старейшина, который конвоировал его, презрительно хмыкнул и убрал магический артефакт. Ли Шань, все еще оставаясь на коленях, поднял руки и развязал пояс на талии. Темный внешний халат распахнулся, обнажив белоснежные нижние одежды. Сняв форму ученика, он опустил голову и бережно, аккуратно сложил ее, после чего отложил в сторону рядом с собой. Он поднял руку, чтобы снять заколку, и его волосы рассыпались пушистым облаком. На фоне этих черных прядей белоснежная кожа щек казалась еще бледнее, выдавая скрытую хрупкость. Без верхнего одеяния, оставшись в одних нижних одеждах, его спина выглядела совсем тонкой и хрупкой. Видя, как некогда прославленный «Первый в Павильоне Меча» подвергается прилюдному унижению, заклинатели почувствовали, как в их душах поднимается волна тайного, злорадного удовольствия. Однако Ли Шань так и не выказал ожидаемого стыда или гнева, что принесло преследователям лишь разочарование. Кто-то в толпе презрительно бросил: — Обычный колодник, а все еще пытается строить из себя невесть что. Линь Цюэ испытывал похожие чувства, но поскольку пленник беспрекословно подчинился, продолжать придирки прилюдно было нельзя. Он был вынужден увести Ли Шаня в Бамбуковую глушь. Только когда они переступили порог уединенного бамбукового дома, Линь Цюэ заметил неладное. Он бесцеремонно откинул длинные пряди от уха Ли Шаня, и красная кисточка медного колокольчика мазнула по тыльной стороне его ладони — этот вызывающе яркий, великолепный алый цвет мгновенно приковал к себе взгляд. Линь Цюэ, естественно, не упустил повода устроить допрос: — Ты намеренно не снял его при всех? В этот миг от прежнего невозмутимого самообладания Ли Шаня не осталось и следа. Он резко качнулся в сторону, избегая прикосновения Линь Цюэ. Юноша поспешно поднял руку, закрывая ладонью медный колокольчик, а его голос сорвался на торопливый шепот: — Если бы на нем лежало проклятие, защитные барьеры Бамбуковой глуши уже отозвались бы звоном. Это... это лишь память о семье Ли. Я ношу его с самого детства. Прошу Главу ордена проявить великодушие и позволить мне оставить его. — Память о семье Ли? — Линь Цюэ, услышав это, презрительно усмехнулся. Разумеется, он прекрасно знал происхождение этой вещицы. Ли Хуайсу часто носил точно такой же колокольчик на поясе, а девушки из клана Ли украшали ими свои шпильки или носили вместо серег. Этот медный колокольчик не имел никакой магической силы, кроме разве что простейшего очищения от мелкой нечисти. Его ценность как родового знака была куда выше прямого назначения. Линь Цюэ с издевкой уставился на Ли Шаня, и в его словах засквозил яд: — С каких это пор ты стал частью клана Ли? Обычный безродный подкидыш, рожденный блудницей. Лишь твой недалекий названый отец так отчаянно радовался чужому ублюдку. Сердце Ли Шаня пропустило удар, и эта боль мгновенно отразилась на его лице. Он широко распахнутыми глазами смотрел на Линь Цюэ, не в силах поверить в услышанное. Заметив этот растерянный, беззащитный вид Ли Шаня, который совершенно не умел скрывать свои чувства, Линь Цюэ невольно ощутил странную смесь жалости и глумливого умиления. Линь Цюэ презрительно усмехнулся: — Твоя потаскуха-мать перед самой смертью подкинула тебя клану Ли. Пусть их глава и признал тебя, он испытывал к тебе лишь отвращение и лишний раз даже не смотрел в твою сторону. Твоя мамаша наверняка нагуляла тебя от какого-то безымянного бродяги. Глава клана Ли просто испугался позора, вот и скрыл правду, верно? Хотя Ли Шань по-прежнему хранил молчание, опустив глаза, его плечи начали едва заметно дрожать. Он и сам обо всем этом знал. Юноша вырос в самом глухом, заброшенном внутреннем дворике. Прислуга, приносившая ему скудную еду, никогда не стеснялась в выражениях, в глаза называя его ублюдком, которого родила блудница, явившаяся в клан Ли ради наживы. Матерью Ли Шаня была знаменитая куртизанка из Янчжоу по прозвищу Крошка Дуань. Ее настоящего имени никто уже не помнил, но имя «Дуань» воспевало ее кожу, нежную, словно гладкий шелк, и намекало на то, что мужчины жаждали без конца ласкать ее в своих руках, вкушая радости теплых весенних ночей. Линь Цюэ, видя, что Ли Шань наконец лишился своего хваленого самообладания, не удержался и продолжил глумливым, издевательским тоном: — Я также слышал, что кожа у твоей мамаши была настолько гладкой и скользкой, что стоило раз прикоснуться — и уже не оторвешься. Жаль, в те годы я не бывал в Янчжоу, а то непременно разделил бы с ней это удовольствие. Слушая эти грязные оскорбления, Ли Шань крепче сжал в пальцах колокольчик. Его бледные губы задрожали, а голос прозвучал едва слышно: — Если Глава ордена боится, что я принесу беду и наврежу Павилону Меча, вы можете просто разрушить мое совершенствование. Даже если вы убьете меня прямо сейчас, я не скажу ни слова против. Линь Цюэ от неожиданности опешил. Любой заклинатель превыше всего в жизни ценил свою внутреннюю силу. Где еще сыщется такой безумец, который сам умоляет лишить его боевых искусств? Решив, что Ли Шань просто бахвалится, он холодно бросил: — И тебе ни капли не жаль потерять такую силу? Ли Шань опустил глаза: — Меня никогда не интересовали ни путь меча, ни бессмертие. Мое совершенствование мне ни к чему. От этих слов в груди Линь Цюэ внезапно вспыхнуло яростное пламя. То, ради чего другие истощали все свои силы и шли по головам, для Ли Шаня было лишь обузой, от которой он готов безжалостно отказаться. Неудивительно, что в Павильоне Меча его так сильно недолюбливали. Подобное высокомерие выбесит любого, кто его увидит! Линь Цюэ с обманчивой нежностью похлопал Ли Шаня по щеке и хищно улыбнулся: — Не беспокойся, твоя чистая кожа и плоть нам еще пригодятся. Ему самому было не по себе, и, разумеется, он не собирался давать Ли Шаню покой. Он бесцеремонно перехватил запястье юноши, силой разжал его бледные пальцы и рванул колокольчик прямо с уха. Из-за того, что Линь Цюэ приложил слишком много силы, нежная мочка уха Ли Шаня мгновенно заалела и покрылась каплями крови. Линь Цюэ небрежно отбросил украшение в сторону. Медный колокольчик с глухим звоном ударился о поднос на столе и затих. Он жестом велел юным слугам убрать посуду, и вскоре в бамбуковом доме остались только они вдвоем. Ли Шань выглядел совершенно опустошенным. Он сидел, безвольно опустив глаза, словно вместе с этой вещью лишился последней связи с реальностью и потерял рассудок. Полюбовавшись этой картиной, Линь Цюэ почувствовал себя гораздо лучше. Он подошел ближе и высокомерно произнес: — Тебе стоит твердо уяснить: Ли Хуайсу совершил тягчайшее преступление. Раз уж вы считаетесь братьями, и ты, зная обо всем, малодушно отпустил его, то несешь за это прямую ответственность. Ты обязан искупить вину! Я не стану разглашать то, что произошло между нами здесь, но мне все равно придется наказать тебя. Это послужит уроком для остальных, чтобы никто в ордене не посмел упрекнуть меня, Главу, в несправедливости.