Меч любви

Ли Шань молча слушал, послушно устремив взгляд на Линь Цюэ, словно безропотно ожидал решения своей участи. Это безмерно тешило самолюбие нового Главы. Однако Линь Цюэ по природе своей был крайне осторожен и вознамерился до конца прощупать границы покорности юноши. Хотя духовные силы пленника были надежно запечатаны, а сам он не проявлял ни малейшей агрессии, Линь Цюэ не смел ослаблять бдительность — кто поручится, что это не искусная притворная игра? Ведь Ли Шань не родился с титулом «Первого в Павилоне Меча». Хэдунский клан Ли являлся знатным и могущественным семейством в смертном мире, пользовавшимся безграничным благоволением самого императора. Ли Хуайсу, будучи старшим сыном и наследником, изначально был отправлен в Павильон Меча Цуйвэй в качестве светского ученика, дабы совершенствоваться и молиться о процветании правящей династии. Ли Шань же попал туда лишь как безвестный безродный прислужник, неотступно следовавший за молодым господином, словно преданный щенок. В те времена ученики ордена воспринимали его исключительно как слугу или пажа Ли Хуайсу, не удостаивая и мимолетным взглядом. Кто бы мог подумать, что во время одного из испытаний Павильона Меча Ли Шань случайно окажется на тренировочной арене и потрясет всю секту одним-единственным ошеломляющим ударом клинка. Покойный Учитель, презрев все правила и условности, немедленно объявил безродного юношу своим личным преемником, закрыв доступ к этому статусу для остальных. Разумеется, это породило жгучую зависть среди других воспитанников Павильона Меча. Не смея открыто перечить воле грозного наставника, они начали вымещать всю злобу на Ли Шане. Пытаясь защитить себя, юноша случайно ранил нескольких соучеников, после чего разгневанные старейшины тут же явились к Учителю с требованием сурово покарать дерзкого выскочку. Нанесение увечий соученикам считалось в Павилоне Меча тягчайшим проступком. Однако, учитывая, что Ли Шань был новичком, не знал уложений ордена и оставался еще ребенком, покойный Учитель прибег к мирскому способу наказания детей. Он приказал Ли Шаню прилюдно спустить штаны и до крови исхлестал его икры ротанговой тростью. Мальчику тогда пришлось отлеживаться больше десяти дней, прежде чем он смог снова ходить. Предыдущий Учитель не был глупцом; он отличался строгой справедливостью. Наказав Ли Шаня, он, разумеется, не обделил карой и тех учеников, что издевались над ним. Это заставило весь Павильон Меча уяснить непреклонную волю наставника, и с тех пор юношу никто не осмеливался трогать. Линь Цюэ же решил подражать покойному мастеру и потребовал от Ли Шаня в точности повторить то старое наказание. Ли Шань поднял взгляд на Линь Цюэ. Его ресницы мелко дрожали, а под ними виднелись прозрачные, отрешенные и неестественно застывшие зрачки. Линь Цюэ поначалу думал, что пленник ответит отказом. В конце концов, Ли Шань давно вырос, и повторение подобного детского унижения было слишком явным издевательством. Любой здравомыслящий человек мгновенно разгадал бы подлые намерения Линь Цюэ. Будь у Ли Шаня хоть капля гордости, он, даже будучи скованным, неизбежно затаил бы глухую ярость. Однако Ли Шань помолчал несколько секунд, словно не осознавая нанесенного оскорбления, и безропотно подчинился. Его движения были лишены всякого жеманства. Длинное нижнее одеяние частично скрывало его, поэтому, избавившись от штанов, он обнажил лишь белизну бедер и ног, а белоснежный подол халата двусмысленно колыхался в такт его движениям. Линь Цюэ пристально наблюдал за ним, чувствуя, как в душе одновременно поднимаются глумливое веселье и глухое раздражение. Он насмехался над бесстыдной покорностью Ли Шаня, но эта же прямота выводила его из себя. Чистый взор юноши словно при ясном небе и ярком солнце высвечивал всю ту грязь, что скопилась в сердце самого Линь Цюэ. Основатель Павильона Меча Цуйвэй превыше всего ценил изящество, утверждая, что лучше остаться без мяса на обед, чем жить в обители без бамбука. В Бамбуковой глуши рос особый фениксовый бамбук, чья листва вечно оставалась сочной и изумрудной. Напитанный богатейшей духовной энергией ордена, он был невероятно пышным. Линь Цюэ сорвал одну из ветвей прямо у дома. Тонкая, с палец толщиной, она оказалась поразительно гибкой и прочной. Бамбуковый прут с противным, режущим слух свистом рассек воздух. Линь Цюэ взмахнул им, мгновенно оставив больше дюжины багровых рубцов на ногах Ли Шаня. Хотя духовные силы юноши были заблокированы, все его пять чувств по-прежнему оставались в сто раз острее, чем у обычных смертных. Линь Цюэ бил без тени милосердия, и от невыносимой, жгучей боли мышцы ног Ли Шаня судорожно и бесконтрольно задрожали. Однако, раз это была назначенная кара, раз это было искупление вины, которого требовал Глава, Ли Шань не сделал ни единой попытки уклониться. Он просто покорно стоял, низко опустив голову и молча принимая удары. Линь Цюэ намеренно решил унизить Ли Шаня, заставив его выйти на широкую открытую веранду бамбукового дома. Она находилась прямо напротив входа, так что любой случайный визитер сразу бы увидел постыдное положение юноши. Хотя Линь Цюэ и отослал всех слуг, регулярно сновавших по территории Бамбуковой глуши, тяжесть этого позора ничуть не уменьшилась. Сам Глава ордена вальяжно устроился за чайным столиком. В небольшой печи, тихо бурля, закипала вода, наполняя комнату тонким благоуханием. В каждом жесте Линь Цюэ сквозили показное изящество и неторопливость. Однако чрезмерная покорность пленника вскоре ему наскучила. Раз Ли Шань беспрекословно сносил побои, у Линь Цюэ не оставалось явного повода продолжать экзекуцию. Забавляясь с бамбуковым прутом в руках, он начал наносить удары по более хитрым траекториям. Резко перенаправив силу выпада чуть выше, он со злобой обрушил гибкое дерево прямо на подколени Ли Шаня. Застигнутый врасплох юноша покачнулся и сделал два вынужденных шага вперед. Из-за того, что он слишком долго неподвижно стоял в одной позе, затекшие ноги окончательно ослабли, и он рухнул на пол. Линь Цюэ тут же ухватился за эту оплошность. Медленно поднявшись из-за стола, он приблизился к лежащему Ли Шаню с зажатым в руке прутом и зловеще процедил: — В бега податься вздумал? Ли Шань едва слышно вымолвил слова извинения: — Покорный слуга виноват, что не сумел твердо устоять на ногах. Надеюсь на великодушие Главы ордена. Линь Цюэ ничего не ответил. Он лишь издевательски постучал кончиком бамбукового прута между коленей Ли Шаня, а затем плавно взмахнул им. Тонкое дерево послушно взмывало и опускалось вслед за его рукой, безжалостно хлеща юношу по бедрам. Кожа в этих местах была особенно чувствительной. Ли Шань уперся ладонями в холодные доски пола и непроизвольно выгнул спину от обжигающей боли. Он опустил голову еще ниже, но, смертельно боясь сильнее разгневать Линь Цюэ, даже не сделал попытки отползти или уклониться. Эти двенадцать новых ударов наносились с нарастающей яростью, из-за чего на бледной коже бедер Ли Шаня выступили мелкие капли крови. Ноги юноши покрылись сплошной сеткой ярко-красных рубцов — теперь он вряд ли смог бы даже нормально сидеть. В этой жестокой сцене невольно сквозил порочный, едва уловимый эротизм. Тем не менее, Ли Шань продолжал безвольно лежать на полу в той же позе, безмолвный и неподвижный, точно мертвец. Взъерошенные черные волосы, растрепавшиеся во время наказания, почти полностью скрывали его бледные щеки от чужих глаз. На мгновение Линь Цюэ почти показалось, что юноша действительно мертв. Он небрежно отбросил бамбуковый прут в сторону и наклонился, чтобы проверить состояние пленника. Глава ордена грубо откинул влажные от холодного пота черные пряди с лица Ли Шаня. Волосы юноши были густыми и спутанными — он никогда особо за ними не ухаживал, но сейчас этот беспорядок лишь подчеркивал его беззащитность, вызывая невольную жалость. Ли Шань слегка повернул голову, тупо глядя в пустоту перед собой. Его дыхание все еще прерывисто дрожало, а сознание никак не могло вернуться в норму. Линь Цюэ нахмурился. Он бесцеремонно обхватил пальцами подбородок Ли Шаня, заставляя его приоткрыть рот, и увидел, что юноша до крови прокусил собственную нижнюю губу, сдерживая крик. Линь Цюэ строго спросил: — Теперь ты понял, в чем твоя вина? Ли Шань медленно перевел затуманенный взор на Линь Цюэ. Из-за невыносимой боли его разум соображал туго, но он уловил суть вопроса и едва заметно кивнул, толком и сам не зная, с чем соглашается. Линь Цюэ преисполнился гордости. Он прекрасно знал: чтобы приручить дикого пса, удары кнута нужно чередовать с подачками. Он поднялся, достал из потайного ящичка целебную мазь от ран и, тщательно растерев ее в ладонях, принялся наносить на израненную кожу юноши. Места, куда пришлись удары бамбукового прута, сильно покраснели, опухли и так и горели огнем. Прохладное лекарство принесло мгновенное облегчение, хотя само прикосновение к избитой плоти отзывалось тупой болью и зудом. Однако самое страшное испытание уже осталось позади, и Ли Шань, разумеется, терпел это молча. Вдруг ладонь Линь Цюэ, намеренно или совершенно случайно, медленно скользнула выше и замерла у самого основания бедра. Ли Шань слегка повернул голову, словно пытаясь разглядеть, что делает Глава ордена. Рассыпавшиеся волосы скрывали большую часть его лица, обнажая лишь идеальный изгиб бледной щеки, отчего со стороны этот жест выглядел как преднамеренный, порочный соблазн. Линь Цюэ презрительно усмехнулся. Наклонившись к самому уху Ли Шаня, он обдал его горячим дыханием и процедил с крайней издевкой: — Твоя кожа и впрямь нежна, точно шелк. Ли Шань лишь растерянно моргнул, глядя на него своими чистыми, светлыми глазами, будто совершенно не понимая скрытого смысла этих слов. И он действительно не понимал. Ли Шань с раннего детства обучался искусству меча у покойного наставника. Юноша вел крайне аскетичный образ жизни, целиком посвящая себя изнурительным тренировкам и годами не покидая пределов ордена. Учитель воспитывал его в строжайшей строгости, поэтому Ли Шань даже не подозревал о существовании порочных мирских утех или темных практик парного совершенствования с использованием живых «печей». Линь Цюэ уже окончательно убедился, что пленник не посмеет дать отпор. Его руки бесстыдно скользили все дальше, а из уст так и сыпались грязные обвинения: — Ли Хуайсу тебе даже не родной по крови, но он из кожи вон лез, чтобы оберегать такого ублюдка, как ты. Должно быть, он давно вкусил сладость твоего тела, раз так упорно держал подле себя? Да и Чжоу Цзыхуа рискнул всем миром и тайно выпустил тебя на свободу... Неужели и он уже побывал в твоей постели? До Ли Шаня наконец дошел смысл этих речей. Заметив, как далеко заходит Глава ордена в своих грязных подозрениях, он запоздало попытался отпрянуть. Однако Линь Цюэ без малейшего труда прижал его к полу. Вкрадчивый голос Линь Цюэ прозвучал обманчиво мягко, сочась скрытым ядом: — К чему теперь бежать? Неужто я попал в самую точку и тебе стало стыдно? Ах да, я совсем позабыл про твоего покойного наставника. Учитель ведь так неистово благоволил тебе, неужели и он... Ли Шань наконец не выдержал. Превозмогая боль, он с трудом разомкнул бледные губы: — Прошу вас... Глава ордена, соблюдайте благочестие. Покойный Учитель уже мертв, к тому же он был вашим старшим наставником. Вы можете ненавидеть и презирать меня, но зачем осквернять память ушедших! Линь Цюэ презрительно хмыкнул. Он грубо намотал на кулак длинные волосы юноши и наотмашь нанес ему несколько пощечин. Удары были несильными, лишь заставив бледные щеки Ли Шаня слегка умыться багрянцем — именно так обычно унижают наложниц на ложе. Глава ордена язвительно бросил: — Разве ты не клялся, что готов понести любую кару ради искупления грехов Ли Хуайсу? И после этого ты не способен стерпеть даже такую малость? Холодный лунный свет дрожал на полу, а комната дышала удушливым, порочным эротизмом. Линь Цюэ с упоением чувствовал, как духовная энергия в его собственном даньтяне становится все более бурной и насыщенной. Пресытившись и испытав полное удовлетворение, он поднялся на ноги и привел свои одежды в идеальный порядок. При свете дня он вновь обернется глубоко уважаемым всеми Главой Линем, оставив истерзанного Ли Шаня лежать в полумраке, среди двусмысленных отблесков гаснущих свечей и лунных лучей. Видя, что тот собирается уходить, Ли Шань с трудом оперся на ослабевшие руки и сильнее сгорбил плечи, оставаясь в коленопреклоненной позе: — Глава ордена. Линь Цюэ обернулся. Видеть, как некогда блистательный «Первый в Павильоне Меча» опустился до такого жалкого состояния, было для его эго высшим наслаждением. Заметив сокрушенный вид Ли Шаня, он счел это признаком безоговорочной капитуляции и проявлением слабости. Его мужское самолюбие ликовало, уступая место мимолетной, снисходительной нежности к поверженному сопернику. Глава ордена даже сменил гнев на милость, заговорив неожиданно мягким тоном: — Что такое? Хочешь чаю? Ли Шань продолжал сидеть, низко склонившись. Растрепанные волосы полностью скрывали его лицо, создавая иллюзию абсолютной покорности, однако его голос прозвучал убийственно холодно и твердо: — Старший брат Цзыхуа устроил мой побег лишь потому, что я... обманом вынудил его помочь. Вся вина лежит на мне одном. Прошу вас, отмените наказание и освободите старшего брата Цзыхуа от пытки «Между бушующими волнами». Поскольку Ли Шань отродясь не умел лгать, его оправдания звучали угловато и неестественно. Линь Цюэ презрительно фыркнул. Излишняя прямолинейность Ли Шаня мгновенно разрушила благодушное настроение, вновь разжигая в его груди яростное пламя. Он злорадно усмехнулся: — С тобой только что обошлись как с последней тварью, а ты все еще печешься о своем любовнике? Ли Шань принялся терпеливо объяснять: — Между мной и старшим братом нет порочной связи. Пожалуйста, не вымещайте свой гнев на невиновных и не порочьте доброе имя Чжоу Цзыхуа. Линь Цюэ едва не задохнулся от ярости. Он так отчаянно пытался растоптать гордость Ли Шаня, а тот с невозмутимым видом продолжал читать ему нотации и вежливо расставлять все по местам. Выходило, что близость с Ли Шанем способна запятнать чью-то репутацию. Но не превращало ли это в посмешище самого Линь Цюэ, который провел с пленником половину ночи? Он грубо ухватил Ли Шаня за длинные волосы, заставляя поднять голову, но наткнулся на спокойный, хоть и бесконечно отрешенный взгляд. В этих прозрачных глазах не было страха. Точно так же Ли Шань смотрел на окружающих в те времена, когда Линь Цюэ был никем, а сам юноша купался в лучах славы. Ли Шань оставался в этой покорной позе вовсе не потому, что осознал свое ничтожество или сломался под давлением. Просто свежие бамбуковые рубцы на теле горели так сильно, что он физически не мог сидеть ровно. Ему было легче дышать, лишь когда он смещал вес тела и наклонял корпус вперед. И Линь Цюэ, заглянув в этот чистый взор, содрогнулся от необъяснимого, удушающего чувства — ему показалось, что в спокойных глазах Ли Шаня читается лишь глубокое, молчаливое презрение к нему. Ли Шань и впрямь был редким красавцем, но в этой красоте не крылось ничего романтичного. Он походил на камень — но не на благородный нефрит или драгоценный самоцвет, а на дикий утес в глухих горах, такой же упрямый, грубый и непоколебимый. Он был куском дерева — но не ароматным сандалом и не изящной статуэткой, а настоящим столетним вязом! И в этот миг этот каменный, деревянный красавец неотрывно смотрел на Линь Цюэ, искренне надеясь, что тот внимет голосу разума, примет его безоговорочную капитуляцию и отпустит невиновного. Юноша совершенно не понимал, что прояви он хоть каплю притворного кокетства или ласки, вся проблема решилась бы в одно мгновение. Линь Цюэ окончательно потерял терпение и резким ударом повалил Ли Шаня на пол. Юноша глухо застонал, хватаясь за живот, и попытался подняться, но Глава ордена наотмашь пнул его сапогом. Застигнутый врасплох Ли Шань не сумел сдержать болезненного крика. Удар пришелся так сильно, что кровь и целебная мазь брызнули в стороны, мгновенно запятнав грязью белоснежные носки сапог Линь Цюэ. Однако тот даже не взглянул на испачканную обувь. Его сознание полностью пленил этот короткий, жалобный крик Ли Шаня. Порочное желание внутри Главы вновь начало стремительно разгораться. Линь Цюэ помедлил несколько секунд, а затем с жестокой силой вновь обрушил ногу на беззащитное тело юноши. Ли Шань не мог уклониться. Дрожа от невыносимой боли, он отчаянно обхватил ладонями голень Линь Цюэ, но запечатанные духовные силы не позволяли ему сдвинуть врага ни на вершок. Его иссеченные ноги судорожно подогнулись, однако больше до самого конца наказания он не проронил ни единого звука. Линь Цюэ презрительно усмехнулся сверху вниз: — Вот когда научишься вести себя сдержанно перед мужчиной и начнешь издавать правильные звуки на моем ложе, тогда я, так и быть, позволю твоему старшему брату вернуться в Павильон Меча Цуйвэй.