Меч любви

— Ли Хуайсу, ты слишком дерзок! Совершить столь чудовищные преступления и все еще сметь возвращаться в Павильон Меча Цуйвэй! — Этот ублюдок и впрямь был в сговоре с Ли Хуайсу! Иначе с чего бы Ли Хуайсу стал преодолевать тысячи ли, рискуя собственной жизнью ради его спасения? Заклинатели наперебой обнажили свои клинки и плотным кольцом окружили незваного гостя. Атмосфера в павильоне «Между водой и облаками» мгновенно накалилась до предела. Ли Шань так и оставался лежать на полу. Его одежды были измяты и сплошь забрызганы кровью — зрелище было поистине жалкое. Он все еще не мог прийти в себя: дыхание перехватило в горле, а грудь сдавило так сильно, что он не был способен издать ни единого звука. Однако при виде Ли Хуайсу его сердце болезненно сжалось. Старший брат явился сюда вовсе не ради его спасения. От него за версту веяло удушающей жаждой крови. Даже если бы Ли Шань испустил дух прямо у него на глазах, Ли Хуайсу остался бы абсолютно равнодушен. Ли Хуайсу пришел сюда исключительно ради убийства! До того как предать Павильон Меча Цуйвэй, он тоже считался непревзойденным гением своего поколения. Пусть он и был всего лишь светским учеником, его мастерство владения клинком оставляло далеко позади всех остальных в ордене. Именно его покойный Учитель выделил первым и сделал своим личным преемником. Даже Чжоу Цзыхуа, бывший старшим среди прямых учеников наставника, открыто признавал, что уступает ему в мастерстве. Если бы Ли Шань в свое время внезапно не ворвался в их жизнь, именно Ли Хуайсу по праву носил бы титул Первого в Павильоне Меча и оставался главным преемником покойного мастера. К сожалению, гениальность Ли Шаня оказалась слишком ослепительной. Она полностью затмила талант Ли Хуайсу, заставив окружающих смотреть на старшего брата свысока и видеть в нем лишь тень младшего — баловня судьбы с выдающимся происхождением и связями при императорском дворе. Пусть теперь Ли Хуайсу и ступил на демонический путь, он по-прежнему использовал безупречные техники меча, созданные для истребления нечисти и защиты праведного Дао. Боюсь, среди присутствующих не нашлось бы ни одного человека, способного стать ему достойным соперником. Ли Шань собрал последние силы и, сорвав голос, хрипло выдавил два слова: — Бегите... Спасайтесь! Однако всех собравшихся охватило странное, безумное возбуждение, и отчаянный призыв Ли Шаня потонул в общем шуме. В конце концов, перед ними стоял сам Ли Хуайсу! Тот, кому удалось бы оборвать его жизнь, вписал бы свое имя в историю и совершил бы величайший подвиг в мире заклинателей. Большинство из тех, кто явился на совет, были лучшими мастерами своих сект и благородных кланов. Они не знали поражений на пути самосовершенствования. И хотя дурная слава Ли Хуайсу как безжалостного мясника была общеизвестна, каждый из них питал слепую уверенность в собственных силах, веря, что имеет все шансы на победу в этой схватке. Ли Хуайсу медленно шел вперед, проходя мимо распластанного на полу Ли Шаня, и плотное кольцо окруживших его заклинателей смещалось следом за каждым его шагом. Мазнув краем глаза по самому крикливому из преследователей, Ли Хуайсу небрежно, едва уловимо взмахнул клинком. Мужчина в испуге отпрянул на несколько шагов назад, но тут же осознал, что от этого выпада не осталось даже остаточного шлейфа Цзянь Ци. Посчитав, что его попросту выставили на посмешище и заставили потерять лицо перед собратьями, он мгновенно разразился бранью: — Ах ты, желторотый наглец, да как ты смеешь дразнить ме... Договорить он не успел. Голос заклинателя оборвался на полуслове — его голова с глухим стуком отделилась от шеи, и обезглавленное тело больше не могло издать ни звука. Ли Хуайсу холодно окинул взглядом рухнувший труп: — Слишком шумно. Остальные мастера застыли в неописуемом ужасе. Уровень культивирования Ли Хуайсу оказался куда более пугающим и непостижимым, чем они могли себе вообразить. По их спинам пробежал леденящий пот, а былая уверенность сменилась паническими колебаниями — стоило ли вообще вступать в этот бой? Ли Шань понимал, что дело принимает катастрофический оборот. Глубоко вздохнув, он из последних сил закричал толпе: — Бегите! Вы ему не ровня! Услышав этот крик, Ли Хуайсу медленно повернул к нему свои черно-белые глаза, одарив младшего брата холодным, снисходительным взором. Он равнодушно обронил: — А ты все такой же добросердечный. Однако отчаянное предупреждение Ли Шаня возымело прямо противоположный эффект. Те немногие, кто еще сомневался, мгновенно ожесточились: — Этот ублюдок специально сеет панику, чтобы заставить нас сдаться без боя! Кто из присутствующих здесь не является гордостью своего ордена? Не верю, что если мы нападем все вместе, то не сможем сокрушить одного Ли Хуайсу! Услышав эти слова, Ли Хуайсу невольно рассмеялся. Он и без того был ослепительно красив, а эта внезапная улыбка на миг вернула его лицу былое нежное очарование. Вот только смеялся он над их слепой самоуверенностью — над жалкими муравьями, которые возомнили, будто способны потрясти вековое дерево. Тяжелый тесак полоснул прямо в лицо Ли Хуайсу, но тот даже не подумал уклониться. Он лениво вскинул руку и без малейшего труда отразил выпад своим клинком. Завидев это, остальные преследователи позабыли о том, что благородным мужам не пристало нападать толпой на одного. Пользуясь заминкой, они скопом ринулись на Ли Хуайсу. Первым в щепки разлетелось древко того самого тесака, которого коснулось лезвие отступника. Его в прах раздробила яростная Цзянь Ци, рожденная безупречной техникой «Вздымающегося моря». Владелец оружия тут же принял на себя сокрушительную отдачу: его лицо превратилось в кровавое месиво, глаза закатились, и он замертво рухнул на пол. Участь остальных нападавших оказалась не завиднее. Их клинки и сабли со звоном разлетались в стороны. Те, кто не успел вовремя увернуться, гибли на месте — выбитое из рук оружие насквозь пронзало им шеи. Выжившие же захлебывались собственной кровью, хлынувшей из носа и рта под весом чудовищного духовного давления. Только теперь до кого-то дошло, что нужно бежать. Но было уже слишком поздно. Ли Хуайсу взмахнул мечом в сторону выхода, и несколько беглецов с грохотом повалились на землю. Они в ужасе таращили глаза, наблюдая, как их собственные ноги отделяются от тел, и заходились в истошном крике. Ли Хуайсу посчитал, что вопли мешают ему, и великодушно подарил им быструю смерть. Он безжалостно обрывал жизни, совершая по трупу на каждые несколько шагов. Крови оказалось так много, что ее багровые фонтаны взлетали к самому потолку, едва не окрасив белоснежный шелк павильона «Между водой и облаками» в сплошной алый цвет. Однако, скользнув взглядом по опустевшему почетному месту во главе зала, Ли Хуайсу невольно нахмурился. Новый Глава Павильона Меча, Линь Цюэ, бесследно исчез неизвестно когда. Вдруг снаружи раздался громогласный выкрик: — Ли Хуайсу, лучше покорно сдавайся! Или проверим, чей клинок окажется быстрее — твой или мой! Позади Ли Хуайсу раздался испуганный, сорвавшийся на крик голос. Он медленно повернулся на звук. Линь Цюэ мертвой хваткой вцепился в Ли Шаня, прижимая острое лезвие к его шее. Клинок Главы ордена был отточен до предела — он мгновенно оставил глубокий багровый порез на бледной коже юноши. Линь Цюэ поступил расчетливо: он полностью спрятался за Ли Шаня, используя его как живой щит и не смея высунуть наружу даже край собственного халата. Ли Шань тяжело вздохнул и едва слышно обратился к державшему его подлецу: — Тебе бесполезно использовать меня как заложника. Лучше сними с меня запечатывающие путы, и я смогу сдерживать его какое-то время. Немедленно зови на помощь старейшин Павильона Меча. Древняя формация «Большая Волна Мечей», созданная Основателем ордена, была невероятно мощной и искусной. Пусть она и не смогла бы сразу уничтожить Ли Хуайсу, но точно заставила бы его отступить, чего сейчас было более чем достаточно. Линь Цюэ в панике взревел: — Ублюдок, даже не думай меня дурачить! В худшем случае я утащу тебя за собой на дно! Раз уж я и так покойник... Договорить он не успел — внезапный леденящий холод прошил его грудную клетку насквозь. Линь Цюэ опустил ошалелый взгляд и увидел, как белоснежная сталь торчит из его собственной груди. Он с трудом закинул голову и встретился глазами с Ли Хуайсу, который стоял прямо перед ними, пронзив мечом заложника ради того, чтобы достать врага: — Ты... ты... В следующее мгновение дыхание предателя оборвалось навсегда. Ли Хуайсу медленно потянул рукоять на себя, и клинок «Вздымающаяся волна разъяренного моря» с влажным хрустом вышел из груди Ли Шаня. Линь Цюэ, чье сердце оказалсь разрублено пополам, замертво рухнул на пол. Ли Шань, хоть и принял на себя сквозной удар легендарного меча, все еще оставался жив. Из его горла хлынул поток сладковатой, темной крови, и юноша зашелся в тяжелом, надрывном кашле. Покончив с врагами, Ли Хуайсу привычным жестом очистил клинок и огляделся вокруг. Павильон был сплошь завален расчлененными трупами, из-за чего под ногами хлюпало кровавое месиво. Он выбрал относительно чистый уголок и неторопливо присел к уцелевшему столику. Там как раз отыскался нераспечатанный кувшин знаменитого вина «Лицюань». Ли Хуайсу протянул руку, сорвал печать и налил себе полную чашу. Меч и доброе вино всегда шли рука об руку. Нектар «Лицюань», который издавна катали в Павильоне Меча, славился среди знатоков своим мягким, пленительным и сладким послевкусием. Ли Хуайсу сидел посреди этой жуткой горы тел и рек пролитой крови, не спеша осушая чашу за чашей. При этом его ледяной взор оставался намертво прикован к Ли Шаню, который все еще цеплялся за остатки жизни. Ли Шань встретился с ним взглядом и мгновенно разгадал страшный замысел брата. Ли Хуайсу не собирался добивать его. Он хотел просто сидеть в стороне и хладнокровно наблюдать за тем, как младший будет медленно и мучительно умирать. Пусть духовные силы юноши и были запечатаны путами, крепкий внутренний фундамент, который он упорно взращивал долгие годы, никуда не исчез. Несмотря на сквозную смертельную рану и непрекращающуюся кровавую рвоту, его упрямая жизненная энергия угасала крайне медленно, обрекая его на долгую агонию. Ли Шань неосознанно зажал рану на груди ладонью, но густая кровь все равно неостановимо толчками хлестала сквозь пальцы. Он отчетливо чувствовал, как его тело дюйм за дюймом окутывает могильный холод, а крупицы духовного сознания безвозвратно тают в пустоте. Это ощущение нескончаемой, изнуряющей боли было поистине невыносимым. Изначально Ли Шань хотел перед смертью спросить брата о причине его предательства, но тяжелое ранение легких лишило его возможности издать хоть слово. Это томительное ожидание развязки не приносило покоя ни Ли Шаню, ни Ли Хуайсу. Старший брат неотрывно всматривался в мертвенно-бледное лицо младшего, смутно ощущая, что хрупкая фигура юноши становится все тоньше, словно тает на глазах. Осознание этого невольно всколыхнуло в памяти Ли Хуайсу образ маленького Ли Шаня, каким тот был много лет назад. Ребенок, брошенный всеми в заброшенном дальнем дворе, вечно недоедающий, полуодетый, болезненно худой и с грязной мордашкой — он походил на беззащитного щенка. Матушка Ли Хуайсу вела благочестивую жизнь, придерживалась строгого вегетарианства, искренне верила в Будду и славилась безграничной добротой. Ли Хуайсу с детства впитывал ее наставления, а после ее безвременной кончины унаследовал ее сострадание и стремление помогать страждущим. И пусть он прекрасно знал о сомнительном происхождении Ли Шаня, он просто физически не мог хладнокровно взирать на его мучения. Опасаясь гнева сурового отца, Ли Хуайсу не мог помогать мальчику открыто. Однако, будучи законным старшим сыном и наследником клана Ли, он без труда заставлял слуг и привратников тайно доставлять в заброшенный дворик теплую одежду и свежую выпечку. Время от времени он даже умудрялся незаметно выводить Ли Шаня на прогулки по шумным, оживленным улицам Цзиньлина. Маленький Ли Шань был безгранично привязан к старшему брату. Он постоянно сворачивался калачиком у него на коленях, точь-в-точь как преданный щенок, и всегда с живым, восторженным интересом разглядывал медный колокольчик, висевший на поясе Ли Хуайсу, то и дело перебирая пальчиками его ярко-алые кисточки. Поскольку глава клана Ли наотрез отказывался признавать бастарда, у Ли Шаня, естественно, не было официального родового жетона. Зато у Ли Хуайсу подобных вещиц имелось в избытке. Заметив, как сильно мальчику приглянулся этот колокольчик, он без раздумий снял украшение и отдал ему. На том жетоне была вырезана личная печать Ли Хуайсу. И хотя реликвия перешла к младшему брату, смывать или уничтожать печать никто не стал. Когда два таких колокольчика оказывались поблизости, их скрытая внутренняя суть легко вступала в резонанс. Ли Хуайсу обнаружил эту удивительную связь лишь однажды утром. Один из обнаглевших слуг поместья, случайно заприметив у маленького Ли Шаня дорогую вещицу, вознамерился силой отобрать ее. Благодаря резонансу Ли Хуайсу мгновенно почуял неладное и вихрем ворвался в заброшенный двор. Он жестоко избил дерзкого слугу и в тот же день с позором выгнал его вон из поместья. Ли Шаня тогда сильно поколотили, но он до последнего терпел побои, отчаянно пытаясь защитить подарок брата. Увидев следы ударов на теле ребенка, Ли Хуайсу не выдержал. Он явился прямиком к отцу и твердо заявил: — Кем бы ни был Ли Шань на самом деле, для всего внешнего мира он остается сыном клана Ли. Если отец позволяет безродной прислуге безнаказанно издеваться над ним, это лишь выставит наше семейство на посмешище и заставит потерять лицо. Даже если отец питает к нему отвращение, ради приличия перед посторонними необходимо сохранять видимость порядка. Лишь после этого жесткого разговора жизнь Ли Шаня во внутреннем дворе стала немного сноснее. Однажды, пока мальчик мирно отдыхал, устроив голову на коленях Ли Хуайсу, старший брат аккуратно проколол ему мочку уха и вдел туда тот самый медный колокольчик. Это выглядело одновременно и изысканно, и сразу бросалось в глаза, служа негласной защитой. — Носи его не снимая, — ласково напутствовал тогда Ли Хуайсу, перебирая алые нити, точно колокольчик на шее щенка, по которому тот всегда узнает своего хозяина. — Стоит другим увидеть его, как они сразу поймут: ты часть клана Ли, и больше никто не посмеет тебя обидеть. Ли Хуайсу осушил чашу до самого дна, медленно поднялся из-за стола и направился к Ли Шаню. Юноша безвольно распластался на полу, и лишь едва заметное, слабое дрожание лопаток свидетельствовало о том, что в его теле еще теплится жизнь. Растерзанное, окровавленное одеяние младшего брата выглядело неопрятно и жалко. Ли Хуайсу скинул с плеч свой верхний халат и бережно набросил сверху, укрывая его наготу. В следующее мгновение он резко полоснул клинком по собственному запястью, и из глубокого пореза хлынул густой багровый поток. Ли Хуайсу низко наклонился к раненому. Свободной рукой он грубо, бесцеремонно повернул к себе лицо Ли Шаня и плотно прижал сочащееся кровью запястье к его смертельно бледным губам.