Меч любви

В глазах Тянь Чана Ли Шань когда-то был ослепительным и опасным соперником — угрозой, которая держала Владыку демонов в напряжении день и ночь, заставляя метаться между тревогой и предвкушением. Но стоило Ли Шаню пасть и превратиться в поверженного пленника, больше не представлявшего опасности, как интерес Тянь Чана к нему угас. Когда величайшее препятствие, предреченное пророчеством, было устранено, Владыка демонов направил все свои силы на завоевание мира смертных. Что касается Ли Шаня, Тянь Чан просто запер его, точно живой трофей, в собственной опочивальне в башне Цяньсюнь, время от времени «используя» его наравне со своими любимыми наложницами. Как и говорил Ли Хуайсу, демоническому клану было невероятно трудно продолжить род. Насильственное изменение тела Ли Шаня было со стороны Тянь Чана лишь изощренной, жестокой забавой ради того, чтобы увидеть чужие страдания, — все разговоры о возможном потомстве оказались пустой шуткой. Однако, когда Ли Шань окончательно пришел в себя и осознал свое положение, он не проронил ни звука. Он лежал неподвижно, напоминая застоявшуюся воду, — но вовсе не из-за кроткого смирения. Это было глухое, едва уловимое сопротивление, которое Тянь Чан счел донельзя скучным. И все же в постели Ли Шань иногда пытался дать отпор, хотя для Владыки демонов это лишь служило приятной забавой перед сном, которая ему весьма нравилась. Обсудив все с Ли Хуайсу и Ши Энем, Тянь Чан вернулся в башню Цяньсюнь. Обнаружив, что его спальня погружена во тьму, он поднял руку и зажег напольную свечу у кровати. Он только что прибыл с поля боя: черные боевые доспехи еще покрывал иней, а в самом облике теперь безошибочно угадывалась аура грозного правителя Мира демонов. Ли Шань тихо лежал на кровати, отвернувшись к стене и укрывшись одеянием Тянь Чана. Серебряная цепь тянулась от изголовья, исчезая в сложных складках его черных одежд. Пространство, которое Тянь Чан позволил ему занимать, ограничивалось лишь небольшим клочком земли за занавеской — здесь трудно было сделать даже два шага. В этот момент тишина, исходившая от Ли Шаня, казалась омраченной вынужденным, неохотным согласием. Тянь Чан присел на край постели и наклонился, чтобы поцеловать черные волосы на виске Ли Шаня. Его рука скользнула под полураспахнутый воротник, но юноша не проронил ни звука, позволяя Тянь Чаню делать все, что тот пожелает. Заметив неладное, Тянь Чан перехватил Ли Шаня за подбородок и заставил повернуться к себе. Ли Шань в последнее время сильно похудел — возможно, из-за того, что его организм никак не мог приспособиться к изменениям. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза закрыты, а брови мучительно нахмурены. Тянь Чан дважды позвал его по имени, но так и не получил ответа. Ли Шань — Златоглазый, бывший первый ученик Павильона меча Цуйвэй, ослепительный молодой мастер меча и заклятый враг Тянь Чана — лишенный всех этих титулов, оставался всего лишь человеком. Тянь Чан прежде никогда не заботился о смертных в своем царстве. Не зная, как лечить человеческие недуги, он был вынужден призвать великого шамана своего клана. Обычно молчаливый и сдержанный, шаман после осмотра Ли Шаня внезапно вскочил на ноги. Тянь Чан отчетливо разглядел следы дикого восторга на его бесстрастном, почти иссохшем лице. Следом посыпался поток молитв, благословений и восхвалений — великий шаман громогласно объявил: — Ли Шань беременен! Неудивительно, что старик так обезумел от радости. Демонический клан испытывал огромные трудности с размножением. Их вынужденное потомство часто рождалось лишенным разума — подобно Гаруде, это были бесчувственные твари, пригодные лишь для бойни. Они едва достигали зрелости, а вырождение поколений в итоге привело клан к нынешнему упадку. Тянь Чан равнодушно слушал вопли шамана, почти не в силах осознать услышанное. Когда-то он странствовал по миру людей и видел, как ликуют смертные мужчины, узнав о скором отцовстве. И хотя сам он никогда не понимал подобных чувств — учитывая слабые родственные узы среди демонов — известие о положении Ли Шаня пробудило в его сердце новое, странное сочувствие. Однако Ли Шань, в конечном счете, состоял из обычной плоти и крови — он оставался смертным. Хоть он и был заклинателем, демоническое семя по самой своей природе противоречило человеческой сути. Теперь, подневольно вынашивая этот плод, его тело с огромным трудом переносило тяжкое бремя. Отослав великого шамана, Тянь Чан напоил Ли Шаня каплей собственной крови, тем самым прочно связав свою родословную с ребенком в его чреве — эта мера была призвана утихомирить бушующее демоническое семя. Когда Ли Шань медленно пришел в себя, он почувствовал, как кто-то крепко прижимает его голову к своей груди. На мгновение он совершенно растерялся — в конце концов, Тянь Чан всегда отличался жестокостью, и подобные нежные моменты в спальне были беспрецедентны. Когда ситуация принимала столь странный оборот, всегда стоило ждать беды. Хоть Ли Шань и не понимал, что происходит, он инстинктивно попытался оттолкнуть демона. Но руки его ослабли, и он сумел лишь коснуться волос Тянь Чана. Почувствовав это движение, Тянь Чан поднял голову и, ошибочно приняв толчок за кокетство, ласково потерся щекой о ладонь Ли Шаня. Холодок пробежал по спине Ли Шаня, когда он увидел, как Тянь Чан медленно приподнялся и посмотрел на него с необычайной, пугающей нежностью: — Ты беременен. Ты носишь моего ребенка. На мгновение в ушах Ли Шаня зазвенело — словно слова перепутались при произнесении, лишаясь всякого смысла. Он вгляделся в глаза Тянь Чана и увидел в них собственное отражение — изможденного, жалкого маленького человечка. А может быть, причудливую фарфоровую вазу с узким горлом и вздутым животом, внутри которой корчилась и билась масса бесформенных останков. Заметив отсутствующий взгляд Ли Шаня, Тянь Чан слегка толкнул его в руку, словно невинный ребенок, спешащий поделиться радостной вестью. С улыбкой он повторил: — Успокойся и береги себя ради малыша. Отныне я буду добр к тебе и больше пальцем не трону. Хотя в Мире демонов было принято хладнокровно относиться к собственным отпрыскам, о вынашивающих их матерях всегда заботились с особым трепетом. По сравнению с невзрачными новорожденными монстрами, чрево матери, удержавшее отцовскую кровь, пробуждало в них инстинктивную тягу к близости. Впрочем, Тянь Чан все еще не испытывал искренней любви к жалкому пленнику, в которого превратился Ли Шань. Когда-то Тянь Чан тайно проник на великое собрание заклинателей лишь для того, чтобы воочию увидеть предсказанного пророком Златоглазого мастера меча. Тот ошеломляющий удар, который Ли Шань обрушил на арену, был поистине великолепен — словно ослепительный восход солнца, чей яростный блеск обжигал глаза и заставлял трепетать от благоговения. Однако в этом подлунном мире ни одно солнце не светит вечно. Теперь Ли Шань напоминал лишь выцветший, тронутый плесенью лоскут шелка. И все же Тянь Чан решил подчиниться древнему зову крови, унаследованному от Демона-предка, и позаботиться о том, кто носил под сердцем его дитя. Когда оцепенение окончательно прошло, Ли Шань ощутил, как к горлу подступает леденящая волна ужаса. Демоническому клану было невероятно трудно продолжить свой род. Но если такое дитя все же рождалось, оно становилось истинным проклятием для смертных — чудовищем, унаследовавшим всю мощь обоих родителей и способным стирать с лица земли целые миры еще в бессознательном младенчестве. Более того, большинство демонов так и не обретали человеческий разум, оставаясь кровожадными тварями. Внезапно Ли Шань заговорил, прерывая жуткие излияния нежности Тянь Чана: — Я хочу видеть Ли Хуайсу. Улыбка застыла на лице Владыки демонов. Он недоуменно уставился на Ли Шаня и переспросил: — Ты хочешь видеть Ли Хуайсу? В глубине души Тянь Чана шевельнулось сложное, едва объяснимое чувство. Он тут же отмахнулся от него, сочтя обычной ревностью, которую так часто описывали в человеческих романах. Поэтому он ответил в манере, типичной для уязвленного смертного: — Вспоминать другого мужчину, находясь в моих покоях — дело не из приятных. Зачем он тебе понадобился? Тяжесть демонического семени в чреве Ли Шаня оказалась безмерной, а дух его был настолько истощен, что сил на разговор больше не осталось. Заметив это и не желая больше разыгрывать ребяческую ревность, Тянь Чан задул свечу. Он крепко обнял Ли Шаня и принялся мягко поглаживать его живот, утихомиривая плод, пока тот наконец не погрузился в глубокий сон. Ли Хуайсу, отправленный Тянь Чаном в мир смертных, вернулся лишь спустя три месяца. Когда он уходил, едва распускались ветви ив, а к его возвращению уже вовсю полыхало жаркое лето. При первой же встрече Тянь Чан хотел было выпалить: «Ли Шань носит моего ребенка», но вовремя осекся — это прозвучало бы слишком вызывающе и нарушило бы всякую гармонию. Тщательно взвесив слова, он выдал иное: — Ты станешь дядей. Ли Хуайсу на мгновение оцепенел от изумления, и Тянь Чан невольно ощутил укол триумфа. Впрочем, заклинатель быстро вернул себе самообладание и холодно процедил: — Зачем ты мне это говоришь? Тянь Чан вздохнул: — Ему нездоровится. И он хочет видеть тебя. Ли Хуайсу презрительно усмехнулся: — С какой стати ему искать меня? Я не лекарь. Или в твоем клане перевелись все целители? Тянь Чан ответил с абсолютной уверенностью: — Он сам не свой. Наяву чернее тучи, а во сне метается от кошмаров — это вредит ребенку. Я рассудил, что в Мире демонов ты единственный, кого он знает, так что у меня просто не осталось иного выбора, кроме как позвать тебя. Ли Хуайсу чувствовал себя совершенно сбитым с толку, но прекрасно знал взбалмошный нрав Владыки демонов: если тот оставался недоволен, то мгновенно превращался в капризного ребенка, устраивающего истерики. Не желая ввязываться в бессмысленные пререкания, он молча последовал за Тянь Чаном к Ли Шаню. Едва переступив порог башни Цяньсюнь, Ли Хуайсу уловил густой аромат сандала. Около спальни Тянь Чана этот запах становился удушающим. Нахмурившись, он бросил: — Не знал, что ты сменил свои привычки. Тянь Чан тут же отозвался, словно пытаясь оправдаться: — Я советовался с Ши Энем. Он сказал, что сандал усмиряет тревогу в душе… Владыка демонов принялся подробно пересказывать целебные свойства благовония, о которых поведал монах, но Ли Хуайсу был слишком равнодушен, чтобы слушать этот лепет. Вместо ответа он подошел к постели и без лишних слов резко отдернул занавеску. Тянь Чан снял с Ли Шаня серебряную цепь, которая теперь, когда тот был скован другими узами, стала бесполезной. С тех пор как наступила беременность, Ли Шань в основном спал. Даже в те редкие часы, когда к нему возвращалось сознание, он едва мог шевелиться, не говоря уже о том, чтобы сбежать или хотя бы подняться с постели. Вот и сейчас юноша, едва придя в себя, испуганно свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и забился в дальний угол ложа. Он сжался в крошечный комочек и беспокойно ворочался, словно его непрестанно мучили кошмары. Без лишних слов Ли Хуайсу подхватил его на руки. Он понимал, что жизнь Ли Шаня подле Тянь Чана наверняка была несладкой, но, ощутив его вес, все равно замер в оцепенении — юноша оказался слишком худым, пугающе легким. Тонкая летняя ткань ничуть не скрадывала его худобу: когда Ли Хуайсу коснулся спины пленника, пальцы отчетливо пересчитали острые, выпирающие позвонки. Страдая от голода и лишений с самого детства, Ли Шань немного оправился лишь тогда, когда стал повсюду следовать за Ли Хуайсу. Он рос подобно дикой траве, стремительно вытягиваясь вверх при малейшем дуновении ветра, но его телосложение все равно оставалось куда более хрупким и изящным, чем у сверстников. Ли Хуайсу и раньше пытался откармливать его: Ли Шань послушно съедал все до последнего кусочка, но так и не набрал ни грамма веса. Даже во время суровых тренировок в Павильоне меча Цуйвэй он так и не развил мощную мускулатуру, характерную для мастеров боевых искусств; его живот всегда оставался плоским. И хотя срок едва перевалил за три месяца, низ его живота уже неестественно, уродливо вздулся. Эта причудливая форма пугала: Ли Хуайсу показалось, будто он воочию видит, как под кожей непрерывно извивается и бьется демоническое семя. Пристроившись на краю постели, Ли Хуайсу покрепче прижал к себе мечущегося Ли Шаня и молча уставился на Тянь Чана. Владыка демонов, осознавая, что не сумел как следует позаботиться о пленнике, ощутил укол вины под этим тяжелым, укоризненным взглядом. — В конце концов, — признался он, — его тело слишком слабо, людская плоть плохо совместима с демонической сутью. Единственное, что нам остается — дать ему окрепнуть и выносить это дитя. К тому же демонический плод рос в симбиозе с материнским организмом: попытка принудительно избавиться от него неизбежно стоила бы Ли Шаню жизни. Ли Хуайсу нахмурился. Глядя на измученного, мечущегося в полузабытьи Ли Шаня, он вопреки всему ощутил глухой укол сострадания. Тяжело вздохнув, он осторожно устроил голову юноши у себя на коленях, заменяя ему подушку, и принялся мерно, успокаивающе поглаживать его исхудавшую спину. В памяти всплыли тихие колыбельные, которые в далеком детстве пела ему мать. Опустив глаза, Ли Хуайсу принялся едва слышно напевать знакомый мотив. Знакомый голос возымел действие: Ли Шань постепенно перестал дрожать, затих и, уткнувшись в его колени, погрузился в безмятежный сон. Тянь Чан, стоявший поодаль со скрещенными на груди руками, во все глаза наблюдал за тем, как Ли Хуайсу виртуозно убаюкал раненого пленника. Эта интимная близость между ними, в которую, казалось, не сумел бы вклиниться ни один посторонний, заставила Владыку демонов хмыкнуть: — Молодой господин Ли, ты поистине полон сюрпризов. Надо же, как искусно ты управляешься с младенцами. Ли Хуайсу метнул в него предупреждающий, ледяной взгляд и вскинул ладонь, требуя тишины. Поняв намек и не желая тревожить с таким трудом обретенный покой Ли Шаня, Тянь Чан послушно замолчал и лишь обиженно пробормотал на исходе выдоха: — Ладно-ладно, я ухожу. Вскоре в покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь дыханием двоих. Ли Хуайсу неотрывно смотрел на спящего на его коленях юношу — на того самого Ли Шаня, который когда-то занимал все его мысли. Внутри ворочалось странное, удушливое чувство, похожее на глухую, выжигающую изнутри тоску. В звенящем безмолвии комнаты ему почти почудился чей-то вкрадчивый шепот: «Неужели ты жаждал именно этого? Тот, кому ты так отчаянно завидовал, ослепительный баловень судьбы и гордость небес, теперь превратился в существо, которое и человеком-то назвать трудно. Приносит ли это тебе хоть каплю удовлетворения? Пожалуй, тебе было бы легче, если бы он просто погиб». Глубокой ночью Ли Шань пришел в себя. Терзаемый демоническим плодом, он в последнее время пребывал в непрекращающемся полузабытьи, но сейчас его разум прояснился как никогда прежде. Он слегка повернул голову и увидел, как тусклый свет свечи очерчивает красивый профиль Ли Хуайсу, смягчая привычную холодную бледность его черт. Ли Хуайсу закрыл глаза, погрузившись в короткий отдых, но его ладонь продолжала мерно, успокаивающе поглаживать Ли Шаня по спине. Ли Шань беззвучно поднял руку, и кончики его пальцев коснулись рукояти меча «Вздымающееся море», покоившегося на поясе Ли Хуайсу. Едва он сжал оружие и потянул его из ножен, как по его ладони прокатилась яростная волна родной духовной энергии. Охваченный лавиной гнева, отчаяния и невыносимой обиды, Ли Шань колебался лишь долю секунды, а затем вывернул запястье и решительно направил острие в собственный вздувшийся живот. Резкий скрежет выхваченного клинка мгновенно заставил Ли Хуайсу распахнуть глаза. Но прежде чем он успел перехватить удар, из глубин покоев вырвался яростный поток демонической ци, устремившийся прямо к Ли Шаню. В мгновение ока юноша ощутил дикую боль в правом запястье — его кости с хрустом скрутились, а рука неестественно выгнулась, ломаясь в суставе. «Вздымающееся море» с резким пронзительным звоном выскользнуло из искалеченных пальцев и рухнуло на пол.