Меч любви

Заметив неладное, Ли Хуайсу тут же подхватил Ли Шаня за руку, пытаясь осмотреть его раны. Тянь Чан, мрачной тенью застывший в дверях, бросил с явным упреком: — Ли Хуайсу, что здесь происходит? Как ты мог позволить беременном пациенте, чьи движения и без того ограничены, выхватить у него меч? Ли Хуайсу не боялся Тянь Чана, но, видя, что тот на грани ярости, и опасаясь, что любая искра может навредить Ли Шаню, лишь холодно предостерег: — Тянь Чан, не делай глупостей. Аура Тянь Чана внезапно дрогнула, и он резко выпалил: — Что, неужели ты сделал это нарочно? Не вынес вида его мучений от этих мелких пыток и решил подстроить всё так, чтобы дать ему шанс покончить с собой? Ли Хуайсу помрачнел, едва сдерживая желание в гневе взмахнуть рукавами и уйти прочь. Но Ли Шань в этот миг всем телом навалился на него, и Хуайсу не мог просто оттолкнуть его. Столкновение их давлений само по себе не было катастрофой, но Ли Шань, зажатый между ними, принял весь удар на себя. Разум его помутился, и он зашелся кровавым кашлем. Увидев это, Тянь Чан мгновенно подавил свою силу, но в ту же секунду Ли Шань, бессильно лежавший на кровати, вдруг взвыл, словно безумец. Если бы не крепкие объятия Ли Хуайсу, он бы бросился на пол, чтобы схватить упавший меч — «Волну разъяренного моря». — Убейте меня! Убейте меня! Убейте! Его голос едва ли походил на человеческий крик — скорее на вопль зверя, загнанного в угол. Он резал слух, точно стальной клинок, скрежещущий по камням мостовой; от этого резкого, невыносимого звука ныли зубы. Ли Шань всегда был самым тихим и сдержанным, а во время беременности и вовсе стал мягким, почти кротким. Тяжесть его положения усмирила прежнюю гордость — он даже не сопротивлялся, когда Тянь Чан носил его на руках. Кто мог представить его в таком безумном состоянии? Тянь Чан на мгновение оцепенел, но, быстро придя в себя, поспешно велел позвать лекаря. К счастью, Тянь Чан вмешался вовремя: Ли Шань отделался лишь поверхностными ушибами. После недавнего приступа рыданий силы окончательно покинули его. Он неподвижно лежал на кровати, невидящим взором глядя на двоих мужчин в комнате. Ли Хуайсу, подавив бушующие внутри чувства, поднялся, собираясь уйти, но, обернувшись, наткнулся на пристальный взгляд Ли Шаня. Зрачки Ли Шаня были совсем светлыми, порой казавшимися абсолютно пустыми. Когда он скрывал чувства, по его лицу невозможно было прочесть ни единой мысли. Но Ли Хуайсу понял его без слов. Ли Шань не винил его за то, что тот не спас его. После рокового расставания на хребте Ред-Ляо между ними не осталось ничего, кроме непримиримой вражды. Все прежние чувства выгорели дотла. Ли Шань злился лишь на одно: почему Хуайсу не убил его собственноручно? «Один, совсем один... Вода глубока, а грязь — густа. С грязью еще можно смириться, но глубина этой воды меня убивает». В полумраке дворца царила давящая тишина, лишь изредка нарушаемая далеким звоном колоколов. Тянь Чан сидел за столом, просматривая сводки с линии фронта. Услышав резкую трель колокольчиков, донесшуюся из-за полога кровати, он отложил свитки и поднялся, чтобы проверить пленника. Он откинул тяжелые шторы и слой кисеи, позволив тусклому свету свечей упасть на постель. Большинство демонов предпочитают мрак. Поскольку демонический плод в чреве Ли Шаня так упорно избегал света, в темноте он вел себя спокойнее, не изнуряя своего «носителя» днем и ночью. Слабое мерцание осветило лишь половину лица Ли Шаня. Он сильно осунулся, и из-за заострившегося подбородка выглядел бесконечно одиноким. Он лежал неподвижно — явно не спал, но, вопреки обыкновению, даже не шевелился. Тянь Чан наклонился, чтобы распахнуть одеяние Ли Шаня и проверить состояние его тела и плода. Свет свечи стал ярче, обнажив страшную правду: конечности Ли Шаня были отсечены, оставив лишь пустоту. Всего за пять месяцев живот Ли Шаня раздулся сильнее, чем у женщины на последнем сроке беременности. Он походил на уродливую опухоль; на фоне истощенного тела с обрубками конечностей Ли Шань казался не человеком, а лишь инструментом для вынашивания — зрелище, вызывающее невыразимое, пугающее чувство. Голос Тянь Чана прозвучал необычайно мягко: — Что случилось? Тебе снова не по себе? Разумеется, Ли Шань не мог вымолвить ни слова. Тянь Чан засунул ему в рот шершавый полый шар из стекла, который намертво придавливал язык. Красная шелковая лента, продетая сквозь шар, была туго затянута за головой, врезаясь в щеки Ли Шаня и делая его похожим на взмыленную лошадь под уздцами. Стеклянная сфера заполняла весь рот, не давая ему даже прикусить язык, чтобы покончить с собой, или выкрикнуть безумное «убей меня». Лишь алые нити, привязанные к его культям, могли слабо подергиваться. Когда он двигался, они тревожили колокольчики на пологе кровати — те говорили вместо него. Сегодня демонический плод вел себя необычайно мирно, поэтому Тянь Чан решил осмотреть раны на месте ампутированных конечностей. Люди, внезапно лишившиеся конечностей, часто страдают от фантомных болей. В первые два дня после того, как Тянь Чан отсек Ли Шаню руки и ноги, он заставил его поглотить огромное количество необработанных медных цветов. Это снадобье должно было парализовать нервы и лишить его способности чувствовать боль. Но всякий раз, когда Ли Шань видел то, во что превратилось его тело, его прошибал холодный пот, а по телу пробегала неудержимая дрожь. У Тянь Чана не оставалось иного выбора, кроме как продержать его в подвешенном состоянии двое суток — лишь бы тот не бередил культи и не спровоцировал новое кровотечение. Хотя кровь демона в жилах Ли Шаня поддерживала в нем жизнь, восстановление после такой травмы — фактически лишившей его половины собственного веса и раздробившей кости — требовало слишком много времени. Впрочем, Тянь Чану это даже нравилось. Недавняя вспышка безумия Ли Шаня оставила в его душе тяжелый след. Он по-прежнему надеялся, что в заточении Ли Шань будет послушным и, по крайней мере, не схватится за меч, чтобы пронзить себя. История еще не знала случая, чтобы смертный мужчина зачат демона. Даже верховные ведьмы, сведущие в древних таинствах, никогда не слышали о подобном, поэтому никто не мог предсказать, когда дитя в чреве Ли Шаня явится на свет. По опыту демонического рода, это могло занять как несколько лет, так и считанные дни. В любом случае, плод не погибнет, так что медленное восстановление Ли Шаня после увечий не было большой проблемой. Убедившись, что раны заживают хорошо, Тянь Чан осторожно взял Ли Шаня на руки, точно хрупкую фарфоровую куклу, и усадил к себе на колени. Затем он прокусил свой палец, позволяя крови капать в рот пленника, приоткрытый стеклянным шаром. Тянь Чан не умел петь нежных колыбельных, как Ли Хуайсу, и не знал пылких слов любви, которыми сыпал Ши Энь. Он мог лишь тихо шептать на ухо: — Я делаю это ради твоего же блага... Что бы ты натворил, если бы снова причинил себе боль? «Фарфоровая кукла» в его руках едва заметно вздрогнула. Однако спустя два часа колокольчики снова неистово зазвонили, сопровождаемые серией глухих, прерывистых ударов. Тянь Чан бросился на шум и увидел, как Ли Шань в исступлении бьется лбом о поручень кровати. Он поспешно подхватил его, прижимая к себе, и лишь тогда заметил, что одежды пленника насквозь промокли. Лекарь уже подготовил все инструменты и снадобья, но демонический плод был слишком велик для хрупкого тела Ли Шаня, отчего роды превратились в бесконечную пытку. После долгих часов мучений, разрывов и непроизвольного изнурения, из окровавленного лона Ли Шаня исторглась бесформенная масса плоти. Покрытое липкой кровью существо с вывернутыми наружу внутренностями почти не отличалось от живых скелетов, что выползают из глубин Моря Без Парома. Оказавшись на полу, монстр забился в конвульсиях, извиваясь в луже материнской крови и обнажая острые клыки и когти. Множество пар глаз, вдавленных в ком плоти, слепо искали в комнате ауру родителя. Чудовище издало резкий, отвратительный вой, который пронзал барабанные перепонки и вызывал тошноту. Тянь Чан даже не удостоил его взглядом. Он лишь небрежно махнул рукой, приказывая лекарю унести это отродье прочь. Обернувшись к Ли Шаню, он обнаружил, что тот всё еще в сознании. Светлые зрачки Ли Шаня были устремлены на него, но в них не было ни капли жизни — лишь бездонное, пустое оцепенение. Тело Ли Шаня было страшно искалечено: демонический плод при выходе сместил внутренние органы и оставил после себя рваные, кровоточащие раны. Несмотря на приложенные лекарем усилия и кровоостанавливающие снадобья, жизнь продолжала медленно сочиться из него, и багровое пятно на простынях неумолимо росло. Тянь Чану претило состояние постели, но не сам Ли Шань. Он осторожно поднял его на руки, прижавшись щекой к его груди, где всё еще билось сердце — совсем как у живого человека. Тело Ли Шаня мелко дрожало от боли, и ему оставалось лишь бессильно замереть в этих удушающих объятиях. Тянь Чан нежно запечатлел поцелуй на лбу Ли Шаня. Решив, что тот просто напуган крошечным монстром, только что покинувшим его утробу, он мягко прошептал: — Все хорошо. В будущем у нас будет еще много, очень много детей. Ли Хуайсу, ведомый тревожными вестями, ворвался в покои внезапно, и представшая перед ним картина была столь же нелепой, сколь и жуткой. Он знал, что найдет Ли Шаня в плачевном состоянии — Ши Энь предупреждал его. Опасаясь, что Ли Шань покончит с собой, Тянь Чан лишил его возможности двигаться, превратив в «человека-свинью». Обрубки вместо конечностей, смещенные внутренние органы и чудовищные увечья после родов — Ли Шань, залитый кровью, едва ли напоминал человека. Лишь магическая сила крови Ли Хуайсу и Тянь Чана, текущая в его жилах, не давала ему умереть, удерживая на грани жизни и смерти. Но Тянь Чан не видел в этом ничего дурного. Напротив, эта сцена казалась ему исполненной нежности; он радостно баюкал искалеченное тело, грезя о целом выводке маленьких демонов. Ли Хуайсу прекрасно знал, что Тянь Чан лишь имитирует человеческие повадки, но даже для него это зрелище было за гранью понимания. Густой запах крови, заполнивший комнату, вызвал у него тошноту. Нахмурившись, он холодно бросил Тянь Чану: — Раз ты так его мучаешь, не лучше ли просто убить? Тянь Чан недоуменно обернулся, не переставая ласково гладить Ли Шаня по волосам: — Зачем мне его убивать? Он — мать моих детей. Само собой, я должен относиться к нему со всей добротой. Ли Хуайсу на мгновение лишился дара речи, осознав, что взывать к рассудку того, у кого его нет, бессмысленно. Голоса спорящих потревожили Ли Шаня. Доселе безжизненный, он медленно повернул голову и, встретившись взглядом с Ли Хуайсу, внезапно начал отчаянно сопротивляться, забыв о ранах и невыносимой боли. Лишенный конечностей и истощенный родами, он не мог сделать почти ничего — для Тянь Чана эти попытки вырваться были лишь игрой. Глядя на его тщетные усилия, Тянь Чан, словно уговаривая капризное дитя, потянулся развязать красную ленту, удерживающую стеклянный шар, и внезапно замер: лицо Ли Шаня было мокрым. Он плакал. Тянь Чан никогда прежде не видел его слез. На миг он застыл в оцепенении. Прежний Ли Шань был подобен статуе — холодный, безмолвный, непоколебимый. И даже теперь, когда статуя была разбита вдребезги, казалось немыслимым, что эти безмолвные камни способны источать слезы. Ли Шань вырвался из хватки Тянь Чана и, дергаясь всем своим изувеченным телом, пополз к Ли Хуайсу, оставляя за собой на простынях длинный кровавый след. Ли Хуайсу смотрел на него сверху вниз. Лишенный конечностей, Ли Шань неуклюже подтягивался, напоминая брошенного щенка, который не способен издать ни звука. Спотыкаясь и задыхаясь, он добрался до края кровати. Ли Хуайсу, опасаясь, что тот потеряет равновесие и рухнет на пол, невольно протянул руку и подхватил его за плечо. Ли Шань вцепился в него, как в последнюю надежду; обрубками рук он изо всех сил старался удержать Хуайсу, не давая ему уйти. Горячие слезы капали на грудь Ли Хуайсу, обжигая его до самой души. Какое-то время Ли Хуайсу не отталкивал его. Помолчав несколько секунд, он поднял взгляд и молча встретился глазами с Тянь Чаном. — Похоже, вы и впрямь очень близки, — совершенно искренне заметил Тянь Чан. Ли Хуайсу внезапно произнес: — Его нынешнее состояние не позволяет ему дольше оставаться в Царстве Демонов. Тянь Чан обычно был тугодумом, но сегодня каким-то чудом уловил намек. Он понял: Хуайсу намерен забрать Ли Шаня из этого дворца на Небесах Преображения. Само по себе это предложение было разумным. Ли Шань был заклинателем, и попытка восстановиться здесь, где демоническая энергия била через край, была подобна попытке плыть против течения. Но зрелище «праведного» Ли Хуайсу, желающего отнять у ребенка только что родившую «мать», было редкостью. Хотя Тянь Чан воспринимал мир иначе, чем люди, он невольно нахмурился, и в его голосе прорезалась обида: — И куда ты хочешь его забрать? Мир людей подошел бы для исцеления, но вы двое — изгнанники. Какая разница между твоим Пиком Чистого Зеркала и этим местом? Ли Шань лежал на руках у Ли Хуайсу, содрогаясь в рыданиях так сильно, что едва мог дышать. Ли Хуайсу успокаивающе погладил его по костлявой спине, чувствуя, как внутри разгорается пламя гнева и жалости. Он терпеливо объяснил: — В мире смертных есть место — Источник Цветения Персика. Там воздух полон духовной силы, и война обходит его стороной. Это идеальное место, чтобы он мог прийти в себя. Ли Хуайсу говорил столь убедительно, что Тянь Чан на мгновение лишился дара речи. Ему совсем не хотелось расставаться с Ли Шанем — ведь тот только что принес ему дитя, и сердце демона все еще было переполнено суррогатом нежности. Слова Ли Хуайсу о том, что он забирает этого человека, заставили Тянь Чана почувствовать себя ребенком, у которого отняли любимую игрушку. И хотя он понимал, что она скоро ему наскучит, само чувство потери неизбежно вызывало досаду. Тянь Чан смотрел на Ли Шаня, который теперь не проявлял к нему ничего, кроме желания спрятаться в объятиях Ли Хуайсу и выплакать всё свое горе. Демон понимал: перенесенные истязания окончательно сокрушили разум пленника, не говоря уже о страшных увечьях, терзавших его плоть. — Делай что хочешь, — бросил он. Тянь Чан резко поднялся и с явным раздражением вышел из покоев.