Home Is Where The Dwarves Are / Дом Там, Где Гномы

Дождь барабанил по стеклу, превращая мир за окном в размытую акварель серого неба и желтых огней. Осточертевший дождь. Анна сидела на кухне своей маленькой, но уютной квартиры, сжимая в ладонях остывшую кружку чая. На столе перед ней лежал раскрытый ноутбук с наполовину написанным отчетом, но глаза смотрели сквозь строчки, в никуда. В доме было тихо. Слишком тихо. Тишина эта стала её постоянной спутницей после того, как два года назад не стало родителей, а год назад — мужа и дочери. Авария. Одно мгновение, и привычный мир раскололся на «до» и «после». И «после» ей совершенно не нравилось. Анна вздохнула, провела пальцем по краю кружки, собирая капли конденсата. Она привыкла к одиночеству, научилась с ним жить, но пустота внутри не затягивалась. Она была как глубокая рана, которая чуть подрубцевалась, но стоило вспомнить, как снова начинала ныть. Такое не проходит бесследно. С работы она возвращалась поздно, запиралась в своей скорлупе и пыталась забыться в книгах. Фэнтези стало её убежищем. Особенно она любила Толкина — его мир казался ей правильным, полным смысла и героизма, где добро обязательно побеждает, а смерть — это не просто конец, а часть великой песни. И, возможно, проще было бы верить, что ее семья уплыла в Вечные земли, чем в реальность. Она поднялась, чтобы вылить надоевший чай в раковину, и в этот момент за окном сверкнула ослепительно-белая, почти неестественная молния. Небо, секунду назад серое, полыхнуло лиловым. Анна вздрогнула и отшатнулась от окна. Гроза была странной, какой-то... неправильной. Гром грянул не через несколько секунд, а почти сразу, сотрясая стены до самого фундамента. Зазвенели стекла, задребезжала люстра. А затем всё залило слепящим, непереносимым светом, раздавшимся из ниоткуда. Анна вскрикнула, заслонилась рукой, и земля ушла у неё из-под ног. Она не упала — она провалилась, словно сквозь тонкую пленку реальности, в пустоту, полную ветра и крика. Сознание её погасло, оставив лишь ощущение стремительного падения в ледяную бездну.

***

Первое, что она почувствовала, была земля. Мягкая, влажная, с отчетливым запахом перегноя и мокрой листвы. Это был не знакомый запах городского асфальта, а живой, густой аромат цветущего сада. Анна открыла глаза и закашлялась, в лёгкие ворвался пряный воздух, смешанный с запахом жимолости. Над ней было чистое голубое небо, пронизанное солнечным светом, лилось оно сквозь кружево ветвей огромного, раскидистого дерева. Она лежала на спине, и сквозь листву на неё падали золотые блики. Медленно, с трудом приподнявшись на локтях, она осмотрелась. Это был сад. Не тот ухоженный маленький садик у её дома, а буйный, цветущий, огороженный невысоким забором. Пахло розами, лавандой и чем-то еще терпким, вроде шалфея. Рядом с ней, прямо в траве, был воткнут маленький деревянный колышек, а на нем висел ярко-красный цветок, похожий на подсолнух, но с очень коротким стеблем. «Где я?» — пронеслось в голове. Мысль была вязкой, как патока. Анна попыталась встать и вдруг поняла, что её движения стали... иными. Привычная координация нарушилась, ноги казались чуть короче, центр тяжести сместился. Она зашаталась и схватилась за ствол дерева, чтобы не упасть. Рука, которая коснулась коры, тоже была её, но... она изменилась. Пальцы стали плотнее, кожа — бледнее, чем обычно, а на тыльной стороне ладони она заметила несколько тонких, но жестких волосков. Сердце заколотилось где-то в горле. Анна медленно, словно боясь увидеть, поднесла руку к лицу. Щека коснулась мягкой, но короткой растительности. Борода. Это была ее собственная борода. Не густая, не мужская, но вполне ощутимая, почти как у некоторых женщин с гормональным дисбалансом, но аккуратная и по-своему красивая. Она провела пальцами по скулам, подбородку — борода была мягкой и приятной на ощупь. Потом она опустила взгляд на свои ноги. Ноги в кожаных ботинках на толстой подошве и шерстяных чулках были... короче и, кажется, полнее. Вся она казалась теперь более приземистой, коренастой, но в этом было странное, удивительное удобство. Она чувствовала себя тяжелее, но в то же время её тело наполняла какая-то звенящая энергия. Дыхание было легким, а желание двигаться — почти непреодолимым. Она присела и легко подпрыгнула — и чуть не ударилась головой о ветку. Прыжок получился высоким и резвым, несоразмерным её нынешнему росту. — Ох, Матерь Божья... — прошептала она, и её голос, хоть и дрожал, звучал чище, глубже и увереннее, чем обычно. Паника захлестнула волной, но тут же отступила, сменившись странным, почти отстраненным спокойствием. Где бы она ни была и кем бы ни стала, на данный момент ей не было больно, не было страшно так, как она привыкла бояться. Было любопытно, как у ребенка, который впервые видит снег. — Прошу прощения! — раздался неожиданно звонкий и взволнованный голос откуда-то из-за поворота садовой дорожки. — С вами всё в порядке? Я услышал шум и... ой! Из-за поворота вышел низенький, пухленький человечек, которого Анна узнала мгновенно. Кудрявая шевелюра, большие босые волосатые ноги, ярко-синий жилет поверх белой рубашки и круглая, добродушная физиономия, на которой сейчас было написано искреннее изумление. Бильбо Бэггинс. — Прошу прощения, — повторил он, подходя ближе и рассматривая её с головы до ног. — Я не хотел вас напугать. Я просто... я вышел проверить, не повредили ли мои бегонии. Мы ведь только вчера их пересадили. Как вы здесь оказались? И почему вы лежите в моем саду? — Я... — Анна закашлялась, горло пересохло. — Я не знаю. — И это была чистая правда. — Я просто... шла, а потом ударила молния, и я оказалась здесь. — Молния? — Бильбо нахмурился. — Странно. У нас с утра ни облачка. Хотя знаете, говорят, в Синих горах иногда бывает такое... но до них далеко. Вы не ранены? — Он подошел еще ближе и с любопытством уставился на её лицо, точнее, на её подбородок и верхнюю губу. Его взгляд задержался на растительности, но ни ужаса, ни отвращения в нем не было. Напротив, он кивнул, словно найдя объяснение. — А, ясно. Вы, должно быть, из гномов? Из тех, что с севера? Анна растерялась. «Гномы? Я?» — но тут же вспомнила, как изменилось её тело. И кивнула. Что еще ей оставалось делать? Врать было страшно, но правду в этом дивном мире никто бы не понял. — Да, — выдохнула она. — Кажется, да. — О, вот оно что! — Бильбо просиял. Добродушный хоббит, казалось, немедленно проникся к ней симпатией. — Тогда вам нужно отдохнуть. Ноги, поди, отбились в пути? Да и кто же, скажите на милость, путешествует по таким дорогам в одиночку! Проходите, проходите в дом. У меня как раз готов чай, и есть свежие лепешки с медом. Вам, должно быть, нужна помощь. Он протянул ей свою маленькую, пухлую ладошку. Анна поколебалась мгновение, но потом взяла её. Рука хоббита была теплой и живой. Помогая ей встать, Бильбо ловко подхватил её под локоть, словно она была старой леди. — Осторожнее, осторожнее, — приговаривал он, пока она поднималась на ноги. — Вот так, молодец. Земля, знаете ли, после вчерашнего полива скользкая, я чуть сам не поскользнулся, когда бегонии проверял. Анна — или уже не совсем Анна? — стояла, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, пытаясь привыкнуть к новому центру тяжести. Она чувствовала себя странно: приземистой, но невероятно сильной. Пальцы ног в грубых кожаных ботинках чуть шевелились, ощущая прохладную землю даже сквозь подошву. Но это будто бы облегчало понимание реальности происходящего. — Пойдёмте, пойдёмте, — Бильбо уже тянул её за руку к зелёной двери с блестящей медной ручкой. — У меня как раз свежий чай заварился, мятный, с добавлением сушёных яблок. Вы, наверное, голодны? Путешествие через поля — дело утомительное, а если вы и правда шли издалека... Он болтал без умолку, пока вёл её по утрамбованной дорожке мимо кустов роз и аккуратно подстриженных живых изгородей. Анна едва слушала — все её чувства были сосредоточены на том, чтобы не споткнуться и не выдать своего замешательства. Воздух здесь был другим: густым, напоённым запахами цветов и мокрой листвы, совершенно не похожим на тот спёртый городской смог, к которому она привыкла. Где-то в кронах деревьев пели птицы, их голоса звучали особенно чисто и звонко. Они вошли в нору, и Анна на мгновение замерла на пороге. Она узнавала это место — круглые стены, деревянные балки на потолке, выложенный цветной плиткой пол, длинный коридор, уходящий вглубь холма. Всё было именно так, как она себе представляла, читая книги. Может быть, даже лучше. Пахло воском, сушёными травами и древесным дымом — уютный, домашний запах, от которого у неё защипало в глазах. — Проходите, проходите, не стесняйтесь, — Бильбо суетливо забегал вокруг, отодвигая стул у камина и пододвигая пуфик для ног. — Присаживайтесь вот сюда, у огня. У вас вид, знаете ли, несколько потерянный. Вас, случайно, не ударило по голове? Бывает такое во время гроз — шальной камень, ветка... Он вопросительно уставился на неё, и Анна поняла, что нужно что-то говорить. Говорить и решать, кто она теперь. И это было очень пугающе. — Я... — она сглотнула, чувствуя, как сухость в горле мешает говорить. Бильбо тут же пододвинул ей кружку горячего чая, и она благодарно приняла её, грея ладони о тёплый фаянс. — Я не помню. — Что простите? — Бильбо замер, держа в руках тарелку с лепёшками. — Я... почти ничего не помню, — повторила Анна, и в этот момент она поняла, что это идеальное прикрытие. Амнезия объясняла всё: её растерянность, незнание местных обычаев, язык — всё. — Я не знаю, как здесь оказалась. Помню только свет, яркий-яркий, а потом — пустоту. А очнулась уже в вашем чудесном саду. — О, Мать-Земля, — выдохнул Бильбо, ставя тарелку на стол и садясь напротив неё с самым серьёзным выражением лица, какое только было способно изобразить его круглое добродушное лицо. — Это ужасно! Совсем-совсем ничего не помните? Как вас зовут, откуда вы? Анна отвела взгляд к огню. Называть себя Анной было нельзя — слишком человеческое имя для этого мира, слишком простое, оно могло вызвать подозрения. Она лихорадочно перебирала в памяти гномьи имена из книг, но все они принадлежали мужчинам. Дис — но это имя слишком узнаваемое. Хельга? Фрида? Нет, нужно что-то более древнее, настоящее. — Я... — она провела пальцами по мягкой короткой бородке, ощущая её прикосновение. — Кажется... меня зовут Ивридда, можно просто Рид. Название пришло внезапно, словно само собой. Она вспомнила, как в какой-то книге упоминалось, что у гномов женские имена часто оканчиваются на «а» или «ис», и что они часто означают что-то твёрдое, надёжное — как камень, скала. — Ивридда, — повторил Бильбо, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Очень... гномье, я бы сказал. Солидное. Вы, должно быть, из какого-то важного рода? — Я не помню, — честно ответила Рид, делая глоток чая. — Я вообще не помню никакого рода. Или клана. Или... — она замялась, решаясь, — языка. Она рискнула сказать это, и Бильбо понимающе закивал, словно это было самым естественным объяснением в мире. — Ну конечно! — воскликнул он, будто бы сделал самое настоящее научное открытие. — Удар головой, потеря памяти, частичная афазия — я читал об этом в одном старом трактате по лекарству. У нас в Шире, знаете ли, тоже случаются несчастные случаи с граблями, особенно в сезон сбора урожая. Один мой кузен упал с лестницы и потом целый месяц называл вишню абрикосом, и при этом совершенно искренне в это верил! Рид невольно улыбнулась. Добродушная болтовня хоббита успокаивала, разряжала обстановку. Она вдруг остро ощутила, как благодарна этому маленькому пухлому хоббиту за то, что он не задаёт лишних вопросов и не пытается её в чём-то уличить. — Я поживу у вас? — спросила она неловко, ставя кружку на стол. — Только пока я не вспомню, куда мне идти. Я не хочу быть обузой, я могу платить за постой работой — я умею готовить, убирать... — О, что вы, что вы! — Бильбо всплеснул руками, его кудри подскочили от возмущения. — Какая обуза! У меня полно свободных комнат — все эти сундуки с бабушкиным барахлом, знаете ли, можно и потеснить. Я как раз собирался провести генеральную уборку, так что вы даже окажете мне услугу своим присутствием. И потом, — он понизил голос до доверительного шёпота, — у меня такое чувство, что вы появились здесь не просто так. Судьба, знаете ли, это вам не шутки. — Судьба? — переспросила Норина, чувствуя странную дрожь, пробежавшую по спине. — Ну а что же ещё? — Бильбо пожал плечами, поднимаясь и направляясь к небольшому буфету, где хранились запасы. — Гроза без облаков, женщина-гном с потерей памяти в моём саду... Всё это слишком странно, чтобы быть простым совпадением. Так что оставайтесь, мисс Ивридда. Чувствуйте себя как дома. Он протянул ей вторую лепёшку, и она снова улыбнулась — той самой тёплой, искренней улыбкой, которую не дарила никому уже больше года. — Спасибо, Бильбо, — сказала она, принимая угощение. — Спасибо за доброту. — Полноте, — отмахнулся хоббит, но в глазах его заплясали весёлые огоньки. — Доброта — это единственное богатство, которое не убывает от раздачи. Так что ешьте, пейте и отдыхайте. А завтра, если захотите, я покажу вам все там. Вы, гномы, говорят, умеете обращаться с камнем — может, посмотрите, что у меня с садовой дорожкой? А то она всё время разъезжается...

***

Две недели спустя Первое время Рид жила в странном полусне. Каждое утро она просыпалась в круглой комнате с низким потолком, смотрела на резные деревянные балки и несколько мгновений не могла понять, где находится. Потом запах свежего хлеба, доносившийся из кухни, возвращал её к реальности. Реальности, где она была гномкой, где её звали Ивридда, и где она совершенно не знала, что делать дальше. Но училась и от этого становилось немного понятнее. Но дни шли, и странная реальность понемногу становилась привычной. Рид заметила, что время в норе Бэггинса текло иначе, чем в её прежней жизни. Здесь не было будильников, расписаний и дедлайнов. Был только солнечный свет за маленькими круглыми окнами, треск поленьев в камине и звонкий голос Бильбо, который то напевал старые хоббитские песни, то ворчал на слишком разросшиеся кусты роз. И помогала стричь их, хоть он и часто просил ее не слишком перетруждаться, потому что он не хотел ее обязывать работать просто из-за того, что она у него пребывает. Она быстро освоилась с новым телом. То, что поначалу казалось странным и неудобным, теперь приносило почти физическое удовольствие. Каждое движение ощущалось иначе: шаги были короткими и быстрыми, руки сами тянулись к тяжестям — она могла поднять чугунную сковороду одной ладонью, словно та ничего не весила. Её сила, казалось, росла с каждым днём. Особенно Рид полюбила утро. Она вставала до рассвета, когда Бильбо ещё спал, и выходила в сад. Босые ноги — она быстро переняла хоббитскую привычку ходить без обуви — ступали по влажной от росы траве, и это ощущение было таким живым, таким настоящим, что у неё перехватывало дыхание. Она бегала по дорожкам, перепрыгивая через невысокие изгороди, и каждый раз удивлялась, как легко теперь дышится. В её прошлой жизни, в городе, она задыхалась от быстрого бега; здесь же лёгкие работали безотказно, наполняясь чистым, прохладным воздухом, пахнущим мятой и яблоками. Борода тоже перестала быть проблемой. Рид обнаружила, что за ней нужно ухаживать, как за волосами, и Бильбо подарил ей маленькое зеркальце в серебряной оправе и деревянную расчёску с резными листьями. Она расчёсывала бороду по утрам, заплетала её в тонкую косичку, и это действо стало чем-то вроде медитации. В такие моменты она чувствовала себя настоящей — не Анной, притворяющейся гномкой, а Ивриддой, женщиной, которая наконец-то оказалась там, где её тело было правильным. — Вы как-то успокоились, — заметил Бильбо однажды за ужином, когда она ловко орудовала ножом, нарезая хлеб к супу. — Помню, когда вы только появились, вы всё время вздрагивали от каждого звука. А теперь смотрите — сидите, как дома. — Я чувствую себя как дома, — честно ответила Рид, откусывая кусок хлеба. — У вас удивительный дом, Бильбо. В нём так... — она запнулась, подбирая слово. — Так безопасно. — Ну ещё бы! — Хоббит гордо выпрямился на стуле, но тут же снова ссутулился. — Хотя с этими дорожками, скажу я вам... Вы не могли бы завтра взглянуть на ту, что ведёт к калитке? Она совсем развалилась, а камни скользкие, как лёд. Рид согласилась. За две недели она уже починила Бильбо половину того, что хоббит называл «вечным ремонтом» — починила с таким удовольствием, что сама удивлялась. Её пальцы, грубые и короткие, прекрасно справлялись с молотком и стамеской. Камень слушался её, ложился ровно, словно она делала это всю жизнь. И она тогда понимала, почему же гномы так любили камень, видели в нем красоту. Но самое главное изменение произошло не в теле. Оно произошло внутри неё. По вечерам, сидя у камина с книгой на коленях — Бильбо настоял, чтобы она читала его семейную хронику, чтобы «подпитать память», — Рид ловила себя на том, что реже думает о прошлом. Боль не ушла, она никуда не делась. Она по-прежнему просыпалась иногда ночью с криком, чувствуя на лице запах больничных простыней и слыша чей-то далёкий голос, сообщающий страшную новость. Но эти моменты становились короче. Тени в углах перестали быть угрожающими, а вместо пустоты в груди начало появляться что-то новое — тихое, тёплое, как огонь в очаге. Она вспоминала мужа и дочку. Но теперь эти воспоминания не разрывали её на части. Она думала о них, и впервые за долгое время позволяла себе улыбаться, а не плакать. Она рассказывала им мысленно о своём новом мире, о том, как Бильбо смешно чихает, когда нюхает перец, о том, как в саду расцвели необычные синие цветы. «Вы бы видели это», — шептала она в ночной тишине, глядя на звёзды в круглое окно. «Вы бы точно полюбили этот сад».

***

Прошло ещё несколько дней, и утро выдалось особенно хлопотным. Бильбо суетился на кухне, перебирая банки с вареньем и горестно вздыхая. — Варенье из шиповника, — бормотал он, водя пальцем по этикеткам. — Я же говорил себе: купи ещё, Бильбо, купи, не ленись. И что? Нет, не купил! А без него мои утренние лепёшки — это просто лепёшки, а не завтрак! Рид, которая как раз заканчивала мыть посуду, вытерла руки о передник и обернулась. — Я схожу, Бильбо. Скажи только, куда. — О, нет-нет, я не могу вас просить! — Хоббит замахал руками. — Это же целый час ходьбы до той лавки. Я сам схожу, после обеда, когда солнце не такое жаркое. — Бильбо, — Рид мягко, но настойчиво положила руку ему на плечо. Она уже заметила, что хоббиты не выносили, когда их перебивали в споре, но настойчивость гномов действовала на них безотказно. — Я схожу. Ты вчера всю ночь провозился с этими запасами в кладовке и едва стоял на ногах за завтраком. А мне нужно прогуляться. Я ещё не видела окрестностей, только твой сад. Бильбо замялся, покусывая губу. В его глазах боролись желание сохранить гостью в безопасности и очевидная правота её слов. — Но вы не знаете дороги... — Ты нарисуешь мне карту, — улыбнулась Рид. — Или просто объясни. Я запомню. Она говорила с такой уверенностью, что хоббит сдался. Он подробно объяснил ей маршрут: мимо мельницы, через Зелёный тракт, мимо дома старого Хэмфаста, свернуть у большого дуба и идти до самой площади, где стояла лавка мистера Болджера — лучшие варенья во всём Шире. — Я буду ждать вас, — сказал Бильбо, провожая её до калитки. — И, Рид... будьте осторожны. Хоббитон — хорошее место, но чужаки иногда вызывают любопытство. — Я справлюсь, — пообещала она и, легко перемахнув через невысокую изгородь, зашагала по дороге. Дорога оказалась красивой. Всё вокруг цвело и зеленело: аккуратные холмы, укрытые изумрудной травой, маленькие круглые двери, врезанные в склоны, и повсюду — цветы. Жёлтые, розовые, лиловые — они росли прямо у обочин, и их сладкий запах смешивался с ароматом свежескошенной травы и земли. Рид шла быстрым, упругим шагом, наслаждаясь движением. Ветки деревьев касались её плеч, солнце грело макушку, и в груди разрасталось то самое новое, тёплое чувство. Она нашла лавку без труда, купила две банки варенья из шиповника — Бильбо настаивал на двух, «потому что одна никогда не бывает лишней», — и даже успела перекинуться парой слов с мистером Болджером, который оказался круглым, краснощёким хоббитом с удивительно добрыми глазами. Он расспрашивал её, откуда она, и Рид снова повторила историю о потере памяти — она уже научилась рассказывать её без запинки, словно это была правда. Обратный путь был не менее приятным. Она шла не спеша, останавливаясь у ручья, чтобы сполоснуть лицо, и разглядывая крошечные цветочки, которые хоббиты называли «незабудками». Закат только начинал разливаться по небу розовым и оранжевым, когда она подошла к зелёной двери Бильбо. Она толкнула дверь и вошла в прихожую. В доме пахло жжёным — кажется, Бильбо пытался что-то готовить, но явно не преуспел. Голос хоббита донёсся из гостиной: — Рид! Это вы? Слава Матери-Земле! Она пошла на голос и замерла на пороге гостиной. Бильбо сидел у камина, бледный и взволнованный. Он сжимал в руках пустую кружку и смотрел на неё такими глазами, словно увидел привидение. — Что случилось? — Рид поставила банки на стол и подошла ближе. — Ты выглядишь так, будто весь день просидел в кладовке с пауками. — Хуже, — выдохнул Бильбо. — Ко мне приходил гость. Высокий, в сером плаще, с посохом... Я его не сразу узнал, не видел уже много лет. Это был Гэндальф! Волшебник! Рид почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Она знала, что это должно было случиться, но всё равно сердце забилось быстрее. Неужели скоро те самые события, о которых она столько читала вечерами? И она будет участницей похода? — Гэндальф? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И что он хотел? — Он... он говорил о приключениях! — Бильбо вскочил и заметался по комнате. — О том, что я должен пойти с ним куда-то, что от меня что-то зависит! Одинокая Гора, дракон, королевство гномов — он говорил так, будто это само собой разумеется! А я — я хоббит, Рид! Я люблю свой сад, свои книги, свою нору! Какие приключения?! Он остановился, тяжело дыша, и уставился на неё с мольбой. — Я отказался, — сказал он тихо. — Сказал, что не пойду. Что я не создан для таких дел. И он ушёл. Сказал только, что скоро зайдёт ещё, но... я не хочу, Рид. Я не хочу покидать свой дом. Рид подошла к нему и взяла его за руки. Руки хоббита дрожали, но в них чувствовалась та самая хоббитская упрямая сила, что была готова вцепиться в привычный уклад и не отпускать. — Бильбо, — сказала она мягко. — Ты поступил так, как считал нужным. И это твой выбор. Она помедлила. Мысль, которая пришла ей в голову, была страшной и одновременно обнадеживающей. Она сжала его пальцы и посмотрела ему прямо в глаза. — Но я видела кое-что, пока шла к калитке. — Что? — Бильбо нахмурился. — Там, на двери, — Рид кивнула в сторону входной двери. — Ты не замечал? Символ. Какой-то знак, похожий на руну. Он выглядит свежим, будто его нанесли недавно. Бильбо побледнел ещё сильнее, если такое было возможно. — Знак? — прошептал он. — Какой знак? — Пойдём, я покажу. Она повела его к двери, открыла и указала на деревянную поверхность. Там, чуть выше медной ручки, был вырезан странный символ — изогнутая линия, пересечённая тремя короткими чёрточками. Он подскочил к двери и принялся яростно тереть знак рукавом, словно надеялся стереть его одним движением. — Нет, вы только посмотрите! — возмущался он, тыча пальцем в царапины. — Я же только в прошлом месяце покрасил эту дверь! Специальный зелёный состав, три слоя, с добавлением льняного масла, чтобы блестела! А теперь какой-то проходимец взял и исцарапал её своим ножом! Это вандализм! Настоящий вандализм! — Бильбо, — мягко начала Рид, но хоббит уже разошёлся. — Я полдня потратил на эту дверь! Полдня! А теперь она испорчена! И всё из-за какого-то дурацкого знака! Гэндальф! Я всегда знал, что от него одни неприятности! Вечно он впутывает порядочных хоббитов в свои дела! И не успел я его выпроводить, как он уже успел напакостить! — Бильбо, — повторила Рид, на этот раз твёрже. — Послушай меня. Хоббит замер, тяжело дыша от возмущения, и уставился на неё. Его круглые щёки покраснели, кудри растрепались, а глаза горели негодованием. Комично до умиления. — Ты не можешь стереть этот знак, — сказала она спокойно. — Он вырезан глубоко. Чтобы убрать его, тебе придётся зашкурить всю дверь и перекрашивать заново. Но я думаю, сейчас это не главное. — А что главное?! — воскликнул Бильбо. — Моя дверь — главное! Моя красивая, зелёная, только что покрашенная дверь! — Главное, что этот знак значит, что гномы придут, — Рид взяла его за плечи и слегка встряхнула. — Ты понимаешь? Гэндальф пометил твой дом. Он сделал это не просто так. Он хочет, чтобы тебя нашли. И если гномы собираются в поход к Одинокой Горе, они придут именно сюда. Бильбо моргнул, и его возмущение начало уступать место пониманию. Он перевёл взгляд с Рид на дверь, с двери обратно на Рид. — То есть... они всё равно придут? Даже после того, как я сказал «нет»? — Они придут, — подтвердила Рид. — Гномы упрямые. Они не принимают «нет» за ответ, если у них есть цель. Мы все такие. — О, Мать-Земля, — простонал Бильбо и прислонился лбом к дверному косяку. — Я не готов. Я совсем не готов к гномам. — Ты пока успокойся и пойдём ужинать. Ты сегодня даже не обедал, я знаю. — Я не голоден, — пробормотал хоббит, но живот его предательски заурчал. — Угу, — Рид взяла его под руку и повела обратно в дом. — Слушай свой живот, Бильбо. Он умнее тебя. Они ужинали в молчании. Бильбо ковырялся в тарелке, но постепенно аппетит взял своё, и он умял две порции тушёных овощей с картофелем, запивая их тёплым молоком с мёдом. Рид сидела напротив, пила чай и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Она знала, что должно произойти, но всё равно боялась. Боялась, что гномы раскусят её, поймут, что она самозванка, и прогонят. Или хуже — поймут, что она из другого мира, и решат, что она шпионка или колдунья. Она провела пальцами по бородке, заплетённой в тонкую косичку, и улыбнулась про себя. В этом теле было что-то правильное. Уютное. Как камень, который лежит в руке и греет. — Ты идёшь спать? — спросил Бильбо, когда они закончили ужин. — Да, — кивнула Рид. — Я устала. Прогулка была долгой. На самом деле она не устала — её новое тело требовало движения, она могла бы пробежать ещё десять миль и не запыхаться. Но ей нужно было побыть одной. Обдумать всё. Приготовиться к тому, что очень скоро её спокойная жизнь в норе Бэггинса закончится. Она ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, глядя в круглое окно на звёзды. Они были такими яркими здесь, такими близкими. В её старом мире, в городе, звёзды почти не было видно за огнями и смогом. Здесь же они сияли, как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату неба. — Я справлюсь, — прошептала она. — Я должна справиться. Сон не шёл. Рид лежала в кровати, слушая, как внизу Бильбо возится с посудой, и считала до ста, пытаясь успокоиться. Где-то за полночь она наконец провалилась в беспокойную дрёму, полную обрывков снов: лица гномов, которые она видела в книгах, мелькали перед глазами, но каждый раз они отворачивались от неё, и она чувствовала себя чужой. Резкий стук в дверь разбудил её. Она подскочила в кровати, сердце колотилось где-то в горле. Стук повторился — громкий, настойчивый, требовательный. — Гномы, — выдохнула она. — Уже? Она прислушалась. Раздался голос Бильбо, сонный и испуганный, а затем гулкий бас, который мог принадлежать только гному. Рид замерла, прислушиваясь к каждому звуку. — Двалин, — донеслось снизу. — Двалин, сын Фундина, к вашим услугам! Рид выдохнула. Двалин. Первый гном. Значит, началось. Она встала с кровати, подошла к двери и приоткрыла её ровно настолько, чтобы слышать, что происходит в гостиной. Бильбо, судя по звукам, метался по комнате, пытаясь одновременно извиниться за беспорядок и предложить чай. Двалин говорил мало и по делу — о том, что он пришёл по поручению Торина, что они идут за своей родиной, что Бильбо нужен им как взломщик. Рид слышала, как хоббит запинается, пытается отказаться, но голос его звучал неуверенно. Ей хотелось выбежать и поддержать его, но она знала, что сейчас не время. Сначала она должна понять, как к ней отнесутся гномы. Понять, сможет ли она выдержать их взгляды, их вопросы, их подозрения. Она подошла к маленькому зеркальцу на стене и снова вгляделась в свое новое лицо. Это была она, но не совсем. Те же глаза — карие, с теплым отливом. Те же скулы. Но черты стали чуть грубее, тверже, а борода — эта удивительная короткая бородка — придавала лицу необычную, но не лишенную очарования серьезность. Она сжала кулак, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Сила, которой у нее никогда не было в прошлой жизни. Может быть, гномы и не заметят подвоха. Через полчаса раздался ещё один стук. Более мягкий, но всё равно требовательный. — Балин, сын Фундина, — произнёс чей-то спокойный, размеренный голос. — Мы ждали вас, господин Бэггинс. Торин уже в пути. Рид закрыла глаза и прислонилась спиной к стене. Балин. Мудрый, добрый Балин. Тот, кто всегда был голосом разума в компании. Если кто-то и сможет принять её, то это он. Но всё равно страх не отпускал. Она слышала, как внизу завязалась беседа — Бильбо, Двалин и Балин говорили о дороге, о горе, о Смауге. Она прикусила губу и заставила себя оставаться на месте. Прошёл ещё час. Раздались новые стук, новые голоса — Оин, Глоин, Дори, Нори, Ори. Рид уже сбилась со счёта. Гостиная наполнялась гулким басом, звоном кружек, запахом табака и пота. Гномы шумели, спорили, смеялись, и Бильбо отчаянно пытался навести порядок. А затем раздался стук, от которого у Рид перехватило дыхание. Два голоса — один звонкий, молодой, другой чуть ниже, но такой же живой. Они смеялись, спорили о чём-то, и их голоса вплетались в общий шум, как серебряные нити. — Я же говорил, он не тот! — воскликнул один. — Дверь слишком маленькая! — А ты думал, хоббиты строят двери для гномов? — ответил второй, с лёгкой насмешкой. — Они строят их для себя. И потом, ты сам едва вписался в тот проход в Синих горах! — Я вписался! — Ты застрял! Их смех раздался в прихожей, и Рид почувствовала, как что-то внутри неё сжалось и разжалось одновременно. Фили и Кили. Юные принцы Эребора. Те самые. Она сделала глубокий вдох, одёрнула свою тунику — Бильбо одолжил ей одну из своих рубашек, перешитых на её новый рост, — и провела рукой по бородке, проверяя, ровно ли заплетена косичка. Затем она открыла дверь и шагнула из комнаты. Там было шумно. Гномы заполнили всю гостиную: кто-то сидел на стульях, кто-то на полу, кто-то стоял у камина. Дым от трубок поднимался к потолку, смешиваясь с запахом эля и жареного мяса. Бильбо метался между ними с подносом, пытаясь угостить всех сразу. Рид шла медленно, чувствуя на себе десятки взглядов. Гномы затихали по мере того, как она ступала. Гул голосов стих, и в гостиной повисла тишина — такая густая, что было слышно, как потрескивают поленья в камине. Она остановилась. И тут её взгляд упал на них. Фили стоял у стены, прислонившись плечом к каменной кладке. Свет от камина падал на его лицо, высвечивая острые скулы, прямой нос и светлые волосы, собранные в хвост. Рид замерла, глядя на него, и в голове пронеслась мысль, от которой она сама опешила: «В фильмах он был красивым. В жизни... в жизни он выглядит даже лучше». Она не могла отвести взгляд. Голубые глаза Фили, которые она помнила по экрану, здесь, в реальности, были глубже, теплее. На его лице играла лёгкая, любопытная улыбка, а в руках он держал кружку с элем, которую даже не подносил к губам — смотрел на неё. Рядом с ним стоял Кили — чуть ниже, темноволосый, с озорными глазами и хитрой улыбкой. Он что-то шепнул брату, и тот коротко усмехнулся, но его взгляд не отрывался от Рид. Она почувствовала, как краска заливает её щёки — хорошо, что борода скрывала часть румянца. Она не привыкла к такому вниманию. Она вообще не привыкла к гномам. К их открытым, прямым взглядам, к их манере смотреть так, словно они читали тебя как книгу. — А это, — раздался голос Бильбо, который поспешил к ней на помощь, — это Ивридда! Она... она живёт у меня. Помогает по дому. Она потеряла память и не знает, откуда пришла, но она гномка, как и вы. — Гномка? — Двалин нахмурился, оглядывая её с ног до головы. — Откуда? Рид почувствовала, как горло пересохло. Она открыла рот, но слова застряли. Бильбо подошёл к ней и положил руку ей на плечо. — Она не помнит, — сказал он мягко. — Поэтому я и подумал, что, может быть, вы сможете помочь. Узнать её род по каким-нибудь знакам. — Потеря памяти? — Балин поднялся со своего места и подошёл поближе, разглядывая её с мудрым, но добрым любопытством. — Это случается. Особенно после опасных странствий. Ты не бойся, девочка. Рид кивнула, но говорить всё ещё не решалась. Она чувствовала, как все гномы смотрят на неё. Кто-то с подозрением, кто-то с любопытством, а кто-то — как Фили — с мягкой, ободряющей улыбкой, от которой у неё внутри разливалось что-то тёплое. — Она стесняется, — заметил Кили, и в его голосе прозвучала насмешка, но не злая. — Смотри, брат, она краснеет. — Не смущай её, — сказал Фили, и его голос, низкий и ровный, заставил Рид вздрогнуть. Он поставил кружку на стол и сделал шаг вперёд. — Ты не должна бояться, — обратился он к ней. — Мы не кусаемся. По крайней мере, я. Рид едва сдержала смешок. Она подняла на него взгляд и встретилась с его глазами. В них не было осуждения. Только любопытство и теплота. — Я знаю, — наконец выдавила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. — Я... я просто не привыкла к людям. Или к гномам, — поправилась она. — Я даже не знаю, кто я сама. — Тогда ты среди своих, — просто сказал Фили. — Мы все когда-то не знали, кто мы. Особенно в изгнании. Он произнёс это так спокойно, так обыденно, что у Рид защипало в глазах. Она быстро отвела взгляд, боясь, что слёзы предательски выступят наружу. — Я... пойду помогу Бильбо, — сказала она и, не дожидаясь ответа, развернулась и прошла на кухню. За её спиной раздался смех Кили и чей-то бас, но Рид не слышала его. Она стояла у стола, сжимая край передника, и чувствовала, как её сердце колотится так сильно, что кажется, его слышно по всей норе.