This is love

Три дня после инцидента Ллорет провела в своей палате. Она не выходила к завтраку, не ходила на арт-терапию, не гуляла в саду. Хейзел приносила ей еду трижды в день — и трижды в день уносила почти нетронутые подносы, качая головой и делая пометки в своём блокноте. Ллорет знала, что эти пометки попадут к Фэшу, и ей было всё равно. Она не могла заставить себя есть. Она вообще мало что могла заставить себя делать. То, что произошло в коридоре, не отпускало её. Оно сидело внутри, как заноза, — невидимое, но постоянно напоминающее о себе. Она прокручивала эту сцену снова и снова: грубые руки санитаров, холодный линолеум под ногами, собственный крик, который до сих пор звенел в ушах. И — самое страшное — лицо отчима, которое наложилось на лица санитаров, как двойная экспозиция. Она не могла отделить одно от другого. Ноен заходил каждый день. Он приносил новости из внешнего мира — того, что существовал за дверями её палаты: кто что сказал, кто с кем поссорился, какие фильмы показывали в общей гостиной. Он не спрашивал, почему она не выходит, — просто сидел на стуле и говорил, заполняя тишину своим бесконечным монологом. Ллорет была благодарна ему за это. За то, что он не задавал вопросов. Салли зашла один раз. Она не говорила — просто села рядом, взяла Ллорет за руку и просидела так полчаса, глядя в окно. Потом встала, коротко сказала: «Если захочешь поговорить — я рядом», — и вышла. Ллорет была благодарна и ей. Джейден не приходил, но передал через Ноена записку — короткую, на клочке бумаги: «Держись». И всё. Ллорет прочитала эту записку раз десять и спрятала под подушку. А Фэш не приходил вообще. Она знала, что он где-то там — в своём кабинете, на обходах, на процедурах. Иногда она слышала его голос в коридоре — ровный, спокойный, профессиональный. Но он ни разу не постучал в её дверь. Ни разу не передал записку через Ноена. Ни разу не появился на пороге с кружкой чая и своим обычным «Не помешаю?». И Ллорет не могла понять, что она чувствует по этому поводу. Облегчение? Разочарование? Она не знала. Она вообще перестала понимать, что чувствует. На третий день, ближе к вечеру, в дверь постучали — не так, как стучал Ноен (быстро, нетерпеливо), и не так, как стучала Хейзел (коротко, официально). Два удара — уверенных, но не резких. — Войдите, — сказала Ллорет, не поднимаясь с кровати. Дверь открылась, и на пороге появился Винни. Он был в своей обычной голубой рубашке — на этот раз с коротким рукавом, открывающим загорелые предплечья, — и держал в руках что-то, чего Ллорет не ожидала увидеть. Альбом для рисования. Настоящий, в твёрдой обложке, с плотными кремовыми страницами. И коробка цветных карандашей — двадцать четыре штуки, новеньких, остро заточенных. — Это тебе, — сказал Винни, проходя в комнату и кладя подарок на стол. — Я подумал, что тебе может пригодиться. Ллорет села на кровати и уставилась на альбом. Она не знала, что сказать. Подарки — настоящие подарки, не таблетки и не больничная еда — были чем-то из другой жизни. Из той, где она была нормальной девочкой, а не пациенткой психдиспансера. — Зачем? — вырвалось у неё. — Затем, что у тебя талант, — сказал Винни просто. — И затем, что рисование помогает. Ты сама говорила об этом на группе. А когда ты рисуешь на отдельных листочках, они теряются. Пусть у тебя будет место, где все твои рисунки соберутся вместе. Ллорет провела пальцами по обложке альбома. Она была гладкой и прохладной на ощупь. — Спасибо, — сказала она тихо. — Правда. Я не... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори. Просто рисуй. — Винни улыбнулся и сел на стул, закинув ногу на ногу. — Как ты вообще? — Нормально. — Лори. Она подняла глаза. Винни смотрел на неё — не как врач на пациента, а как человек на человека. С тем самым вниманием, которое она уже начала ассоциировать только с ним. — Я в порядке, — сказала она. — Правда. Просто... устала. — Это нормально. После того, что случилось, нужно время. — Вы говорили с ним? — спросила она, и голос её прозвучал глуше, чем она хотела. Винни не стал притворяться, что не понял, о ком речь. — Говорил. Мы... довольно громко поговорили. Он понял, что был неправ. — Он не приходил. — Знаю. — Винни вздохнул. — Думаю, он не знает, как подойти. Ему стыдно. А когда Фэшу стыдно, он закрывается. Это его защитный механизм. — У всех здесь защитные механизмы, — заметила Ллорет с горькой усмешкой. — Может, ему тоже нужна терапия. — Может быть. — Винни улыбнулся, но как-то печально. — Но это его путь. А тебе сейчас нужно думать о себе. Он посидел ещё немного, рассказывая о каких-то пустяках — о том, что в саду расцвели поздние розы, что Ноен опять что-то натворил и теперь драит полы в спортзале, что Один и Адам организовали шахматный турнир среди пациентов. Ллорет слушала вполуха, и где-то внутри неё — в том месте, которое она считала мёртвым, — теплилось что-то похожее на спокойствие. Когда Винни ушёл, она открыла альбом. Первая страница — пустая, белая, зовущая. Она взяла карандаш — простой, чёрный — и начала рисовать. Она не знала, что получится. Просто позволила руке двигаться — и постепенно на бумаге проступили контуры. Дерево. Старый дуб, который рос у входа в диспансер. Только на этот раз она рисовала не просто дерево. Она рисовала его корни — толстые, узловатые, уходящие глубоко в землю. Корни, которые держали его, не давали упасть, даже когда ветер трепал ветки. Она рисовала до самой темноты. Фэш стоял у двери палаты 142 и не мог заставить себя постучать. Это было нелепо. Он — врач. Он заходил к пациентам десятки раз в день. Это была его работа. Он делал это автоматически, не задумываясь, — стучал, входил, спрашивал о самочувствии, делал пометки в планшете. Рутина. Профессиональная рутина. Но сейчас, стоя перед дверью Ллорет, он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Прошла неделя с того дня. Целая неделя, в течение которой он избегал её — находил причины не заходить в женское крыло, поручал её осмотр Хейзел, делал вид, что не замечает, как Ноен и Салли таскают ей еду. Целая неделя, в течение которой он пытался убедить себя, что это правильно. Что ей нужно время. Что его присутствие только ухудшит ситуацию. Но правда заключалась в том, что он просто боялся. Боялся увидеть в её глазах страх. Или — что было бы ещё хуже — ненависть. Или — самое страшное — ту самую пустоту, которая была в них в первый день, когда она сидела на больничной кровати и смотрела сквозь него в белую стену. Винни был прав. Он поступил непрофессионально. Хуже — он поступил жестоко. И оправданий этому не было. Фэш глубоко вздохнул и постучал. — Войдите, — раздался тихий голос из-за двери. Он вошёл. Ллорет сидела на кровати, поджав ноги, и рисовала в альбоме, который лежал у неё на коленях. При виде Фэша она отложила карандаш, но альбом не закрыла. Её лицо было спокойным — или, по крайней мере, она хорошо притворялась. — Добрый вечер, — сказал Фэш, останавливаясь у двери. — Не помешаю? — Нет. Проходите. Он прошёл и сел на стул — тот самый, на котором неделю назад сидел Винни. Ллорет смотрела на него — без страха, без злости. Просто ждала. — Я хотел извиниться, — начал Фэш. Слова давались ему с трудом — они были тяжёлыми, как камни. — За то, что произошло. За санитаров. За таблетку. За всё. Ллорет молчала. — Я действовал по протоколу, — продолжил он, — но это не оправдание. Я должен был поговорить с тобой. Должен был спросить, почему ты отказываешься. А я... не спросил. — Нет, — сказала Ллорет тихо. — Не спросили. Повисла пауза. Фэш смотрел на свои руки — на пальцы, сцепленные в замок. Ему было трудно выдерживать её взгляд. — Я отменил назначение, — сказал он. — Того препарата. Мы подберём что-то другое — более мягкое. Или вообще без медикаментов. Я хочу, чтобы ты участвовала в этом решении. Ллорет молча смотрела на него. Её лицо не выражало ничего — ни гнева, ни облегчения. Просто ожидание. — Почему? — спросила она наконец. — Что «почему»? — Почему вы передумали? Вы были уверены, что та таблетка мне нужна. Что изменилось? Фэш поднял глаза и встретил её взгляд. Он мог бы солгать — сказать что-то про клинические показания, про пересмотр протокола, про профессиональную этику. Но он не стал. — Потому что я был неправ, — сказал он. — И потому что Винни... мистер Хагкис... помог мне это понять. То, что я сделал, было неправильно. Не только с медицинской точки зрения. С человеческой. Ллорет опустила глаза. Её пальцы теребили край альбома. — Хорошо, — сказала она. — Я принимаю ваши извинения. Фэш выдохнул — он и не заметил, что задержал дыхание. — Спасибо, — сказал он. — Я... это много для меня значит. Снова пауза. Но на этот раз — не тяжёлая. Скорее, задумчивая. За окном сгущались сумерки, и в палате становилось темнее. — Вам налить чаю? — спросила вдруг Ллорет. Фэш удивлённо поднял брови. — У тебя есть чай? — Винни принёс. — Она указала на небольшую электрическую кружку, стоящую на подоконнике. — И ромашку. Сказал, что это помогает расслабиться. — Не откажусь, — сказал Фэш. И, впервые за неделю, уголки его губ дрогнули. Ллорет встала, включила кружку и достала два пластиковых стаканчика. Она делала это медленно, сосредоточенно — как будто процесс заваривания чая был важен сам по себе. Фэш смотрел на неё и думал о том, как она изменилась за эти недели. Она всё ещё была худой и замкнутой, но в ней появилось что-то новое. Какая-то тихая, упрямая сила. — Вот, — сказала она, протягивая ему стаканчик. — Спасибо. — Фэш взял чай и сделал глоток. Ромашка была горячей и чуть сладковатой. — Вкусно. — Я добавила мёд. Они сидели в тишине и пили чай. За окном зажглись фонари, и их свет падал на решётку, рисуя на полу узор из теней. — Можно вопрос? — спросила Ллорет. — Конечно. — Почему вы избегали меня всю неделю? Фэш замер. Потом медленно опустил стаканчик на стол. — Потому что мне было стыдно, — сказал он честно. — И потому что я не знал, что сказать. — Вы могли бы просто зайти. — Мог. — Он посмотрел на неё. — Прости. Ллорет кивнула — не то чтобы прощая, скорее принимая к сведению. — В следующий раз просто зайдите, — сказала она. — Даже если не знаете, что сказать. Это лучше, чем ничего. — Договорились, — сказал Фэш. И в этот момент — в тихой палате, над остывающим чаем, между врачом и пациенткой — что-то неуловимо изменилось. Словно трещина, которая пробежала между ними неделю назад, начала медленно зарастать. Ещё не зажила — до этого было далеко. Но процесс пошёл. Следующие несколько дней прошли спокойно. Ллорет наконец вышла из палаты — сначала на завтрак, где её встретили радостным гомоном Ноен и компания, потом на арт-терапию, где мисс Фэйрфакс похвалила её за новые рисунки (она принесла альбом и показала дуб с корнями — преподавательница сказала, что это её лучшая работа). Она даже сходила на групповую терапию — правда, сидела молча, но Винни не настаивал на её участии. Ноен, разумеется, не мог долго вести себя прилично. На пятый день после «инцидента» — так теперь все называли ту злополучную среду — он заявился к Ллорет с очередной идеей. — Угадай, что я придумал! — выпалил он, врываясь в палату без стука. — Даже боюсь представить, — отозвалась Ллорет, не отрываясь от рисунка. Она как раз дорисовывала корни дуба — те самые, что уходили глубоко в землю. — Помнишь, я рассказывал про озеро? Ну, на территории, за старым корпусом? — Помню. — Так вот! — Он драматически выдержал паузу. — Сегодня вечером мы идём туда. Все. Ты, я, Джей, Чейз, Салли, Адам, Сильвер, Один — ну, все наши. Устроим пикник. С едой из столовой — я уже договорился с поварихой, она даст нам булочек и компота. Будет круто! — Пикник? Вечером? После отбоя? — Ллорет отложила карандаш и посмотрела на него с прищуром. — Ноен, ты вообще помнишь, чем закончилась прошлая такая «гениальная идея»? — Это другое! — возмутился Ноен. — Мы будем не в здании, а на улице. Никаких стен, никаких коридоров, никаких санитаров. Только озеро, звёзды и хорошая компания. И мы будем тихо. Очень тихо. Как мыши. — Ты? Тихо? — вмешался Джейден, который, как выяснилось, стоял за дверью. — Я в это не верю. — Зря! — Ноен развернулся к нему. — Я могу быть тихим, когда захочу. Просто обычно не хочу. Ллорет перевела взгляд с одного на другого и вздохнула. — Во сколько? — В десять, — просиял Ноен. — После вечернего обхода. Встречаемся у выхода в сад. — Если нас поймают... — Не поймают! У меня всё схвачено. Хейзел сегодня дежурит на первом этаже, она в десять уже спит. Анжела вообще ушла домой — я проверял. А мистер Хакер... — Он осёкся и бросил на Ллорет виноватый взгляд. — Ну, мистер Хакер, наверное, тоже дома. — Надеюсь, — сказала Ллорет. — Потому что если он нас поймает второй раз, боюсь представить, чем это закончится. — Значит, не попадёмся! — подвёл итог Ноен и, схватив Джейдена за рукав, потащил его к выходу. — Готовься, Лори! Это будет лучшая ночь в твоей жизни! — Сомневаюсь, — пробормотала она, но Ноен её уже не слышал. Она осталась сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь и размышляя. С одной стороны, ей не хотелось снова нарушать правила — воспоминание о том, как Фэш смотрел на них с порога, было ещё слишком свежим. С другой — она понимала: если она запрется в палате и будет сидеть там вечно, ей не станет лучше. Ей нужно выходить. Нужно дышать. Нужно быть среди людей. И потом, Ноен прав — озеро под звёздами звучало заманчиво. Вечер наступил быстро. После ужина Ллорет приняла свои обычные таблетки — теперь это были только витаминка и лёгкое успокоительное, — переоделась в тёплую кофту и выскользнула в коридор. В женском крыле было тихо: Салли уже ждала её у выхода, закутанная в шарф. — Ты реально идёшь? — шёпотом спросила она. — А ты? — Ну, я не могу отпустить тебя одну. Кто-то же должен приглядывать. Они переглянулись и почти одновременно улыбнулись. Это было что-то новое — почти дружба. И Ллорет была удивлена тем, как легко это произошло. У выхода в сад их уже ждали. Ноен, разумеется, был в центре внимания, активно раздавая указания. Джейден стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы. Чейз и Адам о чём-то тихо переговаривались. Сильвер и Один сидели на скамейке, прижавшись друг к другу — то ли от холода, то ли просто так. Марта и Флинн подошли последними, запыхавшиеся и возбуждённые. — Все здесь? — спросил Ноен. — Отлично. Тогда идём. И они пошли — цепочкой, друг за другом, через сад, мимо спящих розовых кустов и старого фонтана. Ночь была ясной и холодной, небо усыпано звёздами. Ллорет шла рядом с Салли и думала о том, что впервые за долгое время она чувствует себя... нормальной. Не пациенткой. Не диагнозом. Просто девушкой, которая идёт с друзьями к озеру. Озеро оказалось небольшим — скорее пруд, чем настоящее озеро, — но очень красивым. Вода была тёмной и гладкой, как зеркало, и в ней отражались звёзды. Вокруг росли старые ивы, чьи ветви свисали до самой земли. Кто-то из пациентов — наверное, из старожилов — когда-то поставил здесь грубую деревянную скамейку, и она всё ещё стояла, хотя и покосилась от времени. — Ну? — Ноен обвёл всех торжествующим взглядом. — Что я говорил? — Красиво, — признала Ллорет. — Я же говорил! Лучшее место во всей больнице! Расселись кто где: на скамейке, на траве, на старом пледе, который кто-то предусмотрительно прихватил. Ноен раздал булочки, которые действительно добыл в столовой, и пластиковые бутылки с компотом. Было холодно, но никто не жаловался. Разговор тёк лениво и свободно. Адам рассказывал о том, как однажды пытался приготовить ужин и чуть не сжёг кухню, — эту историю Ллорет уже слышала, но всё равно слушала с удовольствием. Сильвер показывала всем созвездия, которые знала. Один вставлял короткие, смешные реплики. Флинн травил анекдоты. В какой-то момент Ноен достал откуда-то гитару — старую, с потёртыми струнами, явно больничную, — и начал наигрывать что-то простое. Он не умел играть профессионально, но в его неуклюжих аккордах было что-то уютное. — Спой что-нибудь, — попросила Сильвер. — Я не пою, — отмахнулся Ноен. — У меня голос как у скрипучей двери. — Тогда давай кто-нибудь другой. Все посмотрели на Ллорет. Она замерла. — Что? Нет. Я не... — Да ладно тебе, — сказал Один. — Ты наверняка умеешь. — Я сто лет не пела. — Значит, пора вспомнить. Ллорет колебалась. Она действительно не пела с тех пор, как... с тех пор, как Вуди погиб. Раньше они часто пели вместе — он брал гитару, она подпевала, и мать улыбалась из кухни. Это было в другой жизни. — Ладно, — сказала она тихо. — Только что-нибудь простое. Ноен передал ей гитару. Инструмент был тяжёлым и пах деревом. Ллорет взяла несколько аккордов — пальцы помнили, хотя и с трудом, — и начала тихо напевать. Это была старая песня. О море, о доме, о возвращении. Слова приходили сами, и голос — неожиданно для неё самой — звучал чисто, хоть и немного дрожал. Она не смотрела на остальных — она смотрела на воду, на отражения звёзд, на тёмные ветви ив. Когда она закончила, повисла тишина. А потом Ноен — тихо, без своих обычных восклицаний — сказал: — Лори, это было прекрасно. — Ага, — поддержал Адам. — Ты где так научилась? — Брат научил, — сказала Ллорет, и голос её не дрогнул. — Давно. Она отдала гитару Ноену и замолчала, но внутри неё разливалось странное, непривычное тепло. Как будто она сделала что-то важное. Как будто Вуди — где-то там, далеко — услышал её и улыбнулся. Просидели у озера почти до полуночи. Когда начали расходиться — так же тихо, цепочкой, — Ллорет задержалась на минуту. Она стояла у воды и смотрела на отражения звёзд. — Ретти, — прошептала она в темноту. Ветер шевельнул ветви ив. Больше ничего. Но, возвращаясь в палату, она чувствовала, что этой ночью сделала ещё один шаг. Маленький. Но шаг.