This is love

Прошло три дня после игры в «Монополию». Жизнь в диспансере текла своим чередом — завтраки, обеды, ужины, процедуры, терапия, прогулки в саду. Ллорет постепенно врастала в этот ритм, как врастают корнями в почву деревья, которые она так любила рисовать. Она всё ещё была худой, всё ещё замкнутой, всё ещё просыпалась по ночам от глухого, беспричинного страха. Но теперь у неё было то, чего не было раньше: люди, которым она была небезразлична. И занятия, которые приносили если не радость, то хотя бы отвлечение. Она закончила открытку для сестры Одина — нарисовала трёх котят, играющих с клубком, и букет ромашек по краям. Один, получив рисунок, чуть не расплакался. Он долго благодарил, а потом сказал, что отправит открытку завтра же — у него как раз был разрешённый звонок матери, и он попросит её передать сестре. Ллорет было приятно. Не так, как бывает приятно от похвалы, а по-другому — глубже. Как будто она сделала что-то настоящее. С Сильвер они договорились о первом сеансе для портрета в пятницу. Ллорет немного нервничала — она давно не рисовала лица, а Сильвер была... сложной моделью. Не из-за внешности — внешность у неё была как раз интересной, с мягкими чертами и глубокими тёмными глазами. Сложность была в другом: Сильвер явно не любила себя. Она постоянно поправляла волосы, отворачивалась от света, просила «не рисовать вот эту складку» и «сделать нос поменьше». Ллорет понимала её — слишком хорошо понимала, — но собиралась нарисовать Сильвер такой, какой видела её сама. Без прикрас и без искажений. Вечером среды она сидела в палате и просматривала альбом. Там уже было несколько рисунков: дуб с корнями, берёза из сада, наброски котят для открытки. Она перелистывала страницы и думала о том, сколько ещё пустых листов осталось. Много. Очень много. Хватит надолго. В дверь постучали. Она сразу узнала этот стук — два удара, уверенных, но не резких. Фэш. — Войдите, — сказала она, закрывая альбом. Он вошёл — в своей обычной льняной рубашке, на этот раз светло-серой, с закатанными до локтей рукавами. В одной руке — планшет, в другой — две кружки с чаем. — Добрый вечер, — произнёс он. — Не помешаю? — Вы уже это спросили, войдя, — заметила она. — Но нет, не помешаете. Проходите. Он поставил одну из кружек на стол — рядом с альбомом. Ллорет взяла её и вдохнула аромат. Ромашка. Та самая, которую он приносил в прошлый раз. — Вы специально завариваете ромашку перед тем, как идти ко мне? — спросила она. — Нет, — сказал он, усаживаясь на стул. — Просто это единственный чай, который здесь есть, кроме чёрного. А чёрный на ночь — плохая идея. — Логично. Она сделала глоток. Чай был горячим и чуть сладковатым — он снова добавил мёд. Она не говорила ему, что любит мёд. Наверное, просто запомнил. Некоторое время они сидели молча. Это была не та неловкая тишина, которая требует немедленного заполнения, а другая — спокойная, как пауза между музыкальными фразами. Ллорет смотрела на пар, поднимающийся от кружки, и думала, что за всё время, проведённое здесь, она так и не привыкла к этим визитам. К тому, что Фэш приходит просто так — без планшета с назначениями, без медсестры за спиной, без официального повода. — Как прошёл день? — спросил он наконец. — Обычно. Завтрак. Арт-терапия. Обед. Прогулка. — Она пожала плечами. — Ничего особенного. — Ты рисуешь каждый день? — Почти. Когда есть настроение. — И часто оно есть? Ллорет задумалась. — Чаще, чем раньше, — признала она. — Раньше я вообще ничего не делала. Просто лежала. — А теперь? — А теперь... — Она сделала ещё глоток. — Теперь я рисую дубы. И берёзы. И котят. Фэш чуть приподнял бровь. — Котят? — Для Одина. У его сестры день рождения. — Я видел эту открытку, — сказал он. — Один показывал мне. Очень мило. — Вы знаете Одина? — Я знаю всех пациентов в этом крыле, — ответил Фэш. — Но Одина — да, немного. Он хороший парень. Ему не повезло с семьёй. Ллорет вспомнила, что Один рассказывал о родителях, — вскользь, мимолётно, но достаточно, чтобы она поняла. «Они решили, что это болезнь». Ей стало горько. Она слишком хорошо знала, что такое — когда самые близкие люди считают тебя сломанной. — Ему повезло с друзьями, — сказала она. — Да. — Фэш кивнул. — Повезло. Снова тишина. На этот раз — чуть более долгая. Ллорет смотрела на свои руки, обхватившие кружку, и думала о том, что ей хочется задать ему вопрос. Тот самый, который крутился у неё в голове уже несколько дней. С того самого разговора в коридоре, когда он сказал: «Я надеюсь, что когда-нибудь — что-то ещё». — Можно спросить? — произнесла она. — Конечно. — Когда вы говорили про «что-то ещё» — что вы имели в виду? Фэш опустил глаза. Его пальцы, державшие кружку, чуть напряглись. Ллорет заметила это и уже пожалела о вопросе — но было поздно. — Не знаю, — сказал он наконец. — Что-то за пределами работы. Что-то... человеческое. У меня есть дом, но это просто стены. У меня есть коллеги, но это просто работа. У меня нет... — Он осёкся. — Нет того, что есть у тебя. — У меня? — Ллорет недоверчиво посмотрела на него. — У меня ничего нет. — У тебя есть друзья, — сказал он тихо. — Ноен, Джейден, Салли, Сильвер, Один. Ты не замечаешь, но вокруг тебя уже собрались люди. Они тянутся к тебе. А ты... ты позволяешь им. Ллорет не знала, что ответить. Она никогда не думала об этом в таком ключе. Друзья? Да, наверное. Но она не считала это чем-то особенным. Просто так получилось. Просто Ноен был настойчивым, а остальные — тоже. — У вас есть Винни, — сказала она. — Да. Винни — мой друг. Возможно, единственный настоящий. — Фэш слабо улыбнулся. — Но он не может заменить всё. — Что — всё? Он посмотрел на неё. В мягком свете настольной лампы его карие глаза казались почти золотистыми. И в них было что-то такое, отчего у Ллорет перехватило дыхание — не от страха, не от смущения, а от какого-то странного, незнакомого чувства. — Семью, — сказал он. — Дом. Того, кто ждёт тебя вечером. Ллорет молчала. Она понимала, о чём он. У неё тоже не было того, кто ждёт вечером. Вуди был — но его больше нет. Мать... мать сделала свой выбор. Отчим — лучше бы его вообще не существовало. — Я никого не жду, — сказала она тихо. — И меня никто. — Пока, — сказал Фэш. Она подняла глаза. — Что? — Пока никто, — повторил он. — Но это не навсегда. Она не нашлась с ответом. Что-то в его словах — или в его тоне — заставило её сердце биться чуть быстрее. Она не понимала, что это. Просто чай был слишком горячим. Или в палате было душно. Или она просто устала. — Мне пора на вечерний обход, — сказал Фэш, поднимаясь. — Спасибо за компанию. — Это вы пришли ко мне, — напомнила она. — Значит, спасибо, что не выгнала. Он взял свою кружку и направился к двери. На пороге остановился. — Ллорет. — Да? — Ты спрашивала, что я имел в виду. Про «что-то ещё». — Он помолчал. — Я, наверное, сам ещё не до конца понимаю. Но когда пойму — скажу. И вышел. Ллорет осталась сидеть на кровати с кружкой в руках. Чай уже остыл. Она сделала глоток — он был едва тёплым и совсем не сладким. Она поставила кружку на стол и открыла альбом. На чистой странице — следующей после котят — она начала рисовать. Она не знала, что получится. Просто позволила руке двигаться. Через час на бумаге проступило лицо. Мужское. С карими глазами и кудрявыми волосами. Она смотрела на рисунок и не понимала, зачем она это сделала. Захлопнула альбом и задвинула под подушку. Сердце колотилось. Она не знала почему. Просто чай был слишком горячим. День четвёртый после того разговора. Ллорет сидела в саду на своей обычной скамейке и смотрела, как солнце медленно клонится к закату. Вечер был прохладным, но безветренным — идеальная погода для того, чтобы побыть одной. Она закуталась в кофту и смотрела, как облака меняют цвет от золотистого к розовому. Она думала о словах Фэша. «Того, кто ждёт тебя вечером». Она не ждала никого — и её никто. Так было последние три месяца. Так было с тех пор, как Вуди... Она оборвала мысль. Не сейчас. Не здесь. В кармане кофты лежал сложенный вчетверо листок — расписание на следующую неделю, которое ей выдала Хейзел. Ллорет вытащила его и пробежала глазами. Завтрак, терапия, обед, арт-терапия, прогулка, ужин. Все дни были одинаковыми — как клетки в календаре. Но в среду, в графе «вечер», было написано от руки: «Индивидуальная беседа с мистером Хакером. 19:00». Она смотрела на эту строчку и чувствовала что-то среднее между ожиданием и тревогой. Индивидуальная беседа. О чём? После того, что случилось, Фэш больше не настаивал на формальных сессиях. Он заходил, они разговаривали — но это было другое. Не терапия. Просто разговоры. А теперь — официальная беседа. Значит, он хочет поговорить о чём-то серьёзном. Она сложила листок обратно и убрала в карман. До среды ещё три дня. Можно не думать об этом сейчас. Но она думала. Вечером следующего дня, когда Ллорет выходила из душевой с влажными волосами и полотенцем на плечах, она почти налетела на Джейдена. Он стоял у поста медсестры, что-то обсуждая с Хейзел, и, увидев её, коротко кивнул. — Привет, — сказал он. — Привет. — Ты на ужин идёшь? — Собиралась. — Я тоже. Пойдём вместе? Она удивилась. Джейден редко проявлял инициативу — обычно он просто присоединялся к компании, которую организовывал Ноен. Но сейчас Ноена не было рядом, и Джейден предлагал идти вдвоём. — Пойдём, — сказала она. Они спустились в столовую. За их обычным столиком никого не было — все ещё не подошли. Джейден сел напротив и принялся за свой суп с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее дело в его жизни. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметил он между ложками. — Я всегда задумчивая. — Сегодня особенно. Ллорет пожала плечами. Она не хотела говорить о том, что её беспокоило, — о разговоре с Фэшем, о его словах, о том, что она никак не могла выбросить их из головы. Но Джейден смотрел на неё — внимательно, без давления, — и она вдруг поняла, что он не будет смеяться. Не будет переспрашивать. Просто выслушает. — Мне иногда кажется, что я что-то делаю не так, — сказала она тихо. — Что именно? — Не знаю. Всё. Я здесь уже несколько недель, а всё ещё... всё ещё не знаю, зачем. — Зачем ты здесь? — Зачем я вообще. Джейден отложил ложку. Его лицо — обычно отстранённое — стало мягче. — Я тоже не знаю, — сказал он. — Зачем я. Но я здесь, и ты здесь, и Ноен здесь, и все остальные. Может, в этом и смысл. Просто быть. — Звучит слишком просто. — А что, если всё просто? — Он смотрел на неё. — Что, если мы сами всё усложняем? Ллорет не ответила. Она не знала ответа. Но что-то в его словах — или в том, как он их произнёс, — отозвалось внутри неё. В столовую ворвался Ноен, и разговор оборвался. Но весь вечер Ллорет помнила этот момент. И, кажется, Джейден тоже. Среда наступила быстрее, чем она ожидала. Весь день Ллорет была рассеянной. На арт-терапии она начала рисовать что-то и бросила, не закончив. На обеде ковыряла еду в тарелке, не слушая, что говорит Ноен. Даже Салли заметила и спросила, всё ли в порядке. Ллорет сказала, что просто устала. В семь вечера она стояла у двери кабинета Фэша. Поправила волосы — они уже немного отросли и теперь спадали на плечи рыжими кудрями, — одёрнула кофту и постучала. — Войдите. Она вошла. Фэш сидел за столом, но при её появлении встал — привычка, которую она заметила ещё в первые дни. Он всегда вставал, когда она входила. Не перед всеми пациентами — она специально наблюдала. Только перед ней. — Добрый вечер, Ллорет. Присаживайся. Она села на стул напротив. На столе, как обычно, стояли две кружки с чаем — на этот раз зелёным, судя по аромату. — Я хотел поговорить с тобой, — начал Фэш, — о твоём прогрессе. И о том, что будет дальше. — Я слушаю. — С медицинской точки зрения у тебя положительная динамика. Вес начал восстанавливаться — медленно, но верно. Анализы лучше, чем при поступлении. Ты участвуешь в терапии, общаешься с другими пациентами. Это всё хорошие знаки. — Но? — спросила Ллорет. Она чувствовала, что за этим «хорошо» последует «но». — Но я хочу убедиться, что ты не просто выполняешь предписания, — сказал Фэш. — Я хочу знать, как ты сама оцениваешь своё состояние. — В каком смысле? — В прямом. — Он откинулся на спинку стула. — Что ты чувствуешь? Не по шкале от одного до десяти. Не в терминах симптомов. Просто — что у тебя внутри? Ллорет молчала. Никто не спрашивал её об этом. Врачи интересовались аппетитом и сном. Медсёстры — давлением и температурой. Психотерапевты — мыслями и эмоциями, но в рамках протокола. А Фэш спрашивал так, будто ему действительно было важно. — Я чувствую... — Она запнулась. — Не знаю. Пустоту. Иногда меньше, иногда больше. Но она всегда там. — Пустота — это не ничего, — сказал Фэш. — Пустота — это то, что остаётся, когда что-то было. Что было у тебя? Ллорет опустила глаза. Она знала ответ, но он застрял в горле, как кость. — Брат, — выдавила она. — Вуди. Он был всем. А потом его не стало. — Расскажи о нём, — попросил Фэш. — Если хочешь. И она рассказала. Она говорила долго — дольше, чем когда-либо говорила о Вуди с кем-то, кроме, может быть, Винни. О том, как он учил её кататься на велосипеде — держал за сиденье и бежал рядом, пока она не поехала сама. О том, как он готовил ей горячий шоколад, когда она болела. О том, как он обещал, что однажды они уедут к морю — вдвоём, только он и она. О том, как он называл её Ретти — только он один, больше никто. Она говорила и не плакала. Слёзы стояли где-то глубоко, но не прорывались наружу. И от этого было даже тяжелее. Фэш слушал. Он не перебивал, не вставлял комментариев, не делал пометок в планшете. Просто слушал. И когда она закончила, в комнате повисла тишина — глубокая, как вода в колодце. — Спасибо, — сказал он наконец. — За что? — За то, что рассказала. Я знаю, как это трудно. Говорить о тех, кого больше нет. Ллорет кивнула. У неё не было сил отвечать. — Знаешь, — сказал Фэш, глядя куда-то в сторону, — когда умерла Элис, я перестал говорить. Вообще. На три месяца. Мать думала, что я тоже... ну, ты понимаешь. Меня отправили к психиатру, но я просто молчал. А потом — заговорил. И первое, что я сказал, было: «Я должен был её спасти». Ллорет подняла глаза. — И что вам ответили? — Что я не мог. Что я был ребёнком. Что это не моя вина. — Он горько усмехнулся. — Я не поверил. И до сих пор, если честно, не до конца верю. — Я тоже, — сказала Ллорет. — Мне говорят, что я не виновата. Что авария — это случайность. Но я сидела рядом с ним. Я могла... я должна была... — Нет, — перебил Фэш. — Не должны. Она замолчала. Он смотрел на неё — и в его глазах была не жалость. Что-то другое. Понимание. То самое, которое не нуждается в словах. — Мы оба виним себя в том, чего не могли изменить, — сказал он. — Может быть, когда-нибудь мы научимся прощать себя. — Может быть, — эхом отозвалась она. Они допили чай в тишине. Но это была хорошая тишина. Та, в которой не нужно ничего говорить. Когда Ллорет вышла из кабинета, было уже почти девять. Коридор был пуст, только в дальнем конце мерцал свет поста медсестры. Она шла медленно, переваривая разговор. Она рассказала ему о Вуди. О том, чего не рассказывала никому. И он не отвернулся. Не стал говорить банальностей. Просто сидел и слушал. Она не знала, что это значит. И не была уверена, что хочет знать. Засыпая, она думала о том, как он сказал: «Я должен был её спасти». И о том, как она сама — впервые за долгое время — подумала: может быть, она не одна в своей вине. Может быть, кто-то ещё носит в себе такую же тяжесть. И, может быть, эту тяжесть можно разделить. Фэш сидел в своём кабинете и смотрел на две пустые кружки. Разговор с Ллорет не шёл у него из головы. Она говорила о брате — и он видел перед собой не пациентку, а человека. Живого, сложного, сломанного, но всё ещё живого. Она доверилась ему — по-настоящему. И это доверие было ценнее любых медицинских показателей. Он думал о том, как она сидела на стуле, поджав ноги, и говорила о море, куда они с Вуди никогда не попали. О том, как её голос дрожал, но она не плакала. О том, как она посмотрела на него, когда он сказал про Элис. Он поймал себя на том, что хочет защитить её. Не как пациента. Не как врача. А как человека, которому она стала небезразлична. Он не знал, что с этим делать. Но, выключая лампу и собираясь домой, он признался себе — впервые, честно, без увиливаний: Что-то изменилось. И это «что-то» имело имя. Ллорет.