This is love

Восстановление шло медленно. Ллорет перевели в её обычную палату на третий день после того, как она очнулась в медпункте. Врачи сказали, что жизненные показатели в норме, что раны на запястьях заживают хорошо, что шрамы останутся, но будут не такими заметными, как могли бы. Ей было всё равно на шрамы. У неё уже были шрамы — и не только на запястьях. Голос не возвращался. Она пробовала каждое утро — сразу после пробуждения, пока сознание ещё не успело выстроить защитные барьеры. Открывала рот, пыталась выдавить хотя бы звук. Хотя бы шёпот. Хотя бы стон. Но горло сжималось, язык деревенел, и ничего не выходило. Врачи сказали, что физически она здорова. Голосовые связки не повреждены. Это было что-то другое — психологический блок, защитная реакция на травму. «Пройдёт со временем», — сказал Винни. «Когда будешь готова», — добавил Фэш. Ллорет не знала, будет ли она готова когда-нибудь. И не знала, что пугало её больше: перспектива никогда не заговорить снова или перспектива заговорить и услышать свой собственный голос — изменившийся, чужой, сломанный. Джейден приходил каждый день. Он стал её тенью — молчаливой, ненавязчивой, но постоянной. Он садился на стул у окна, иногда читал вслух старые журналы, которые находил в общей гостиной, иногда просто сидел и смотрел на облака. Ей не нужно было отвечать. Ей не нужно было ничего делать. Достаточно было просто быть рядом. Однажды он принёс ей потрёпанную книгу в мягкой обложке — «Сто лет одиночества» Маркеса. Сказал, что нашёл в больничной библиотеке, что читал её три раза и что каждый раз находит в ней что-то новое. Ллорет полистала страницы — пожелтевшие, с загнутыми уголками, с чьими-то пометками карандашом на полях, — и написала на своём блокноте: «О чём она?» Джейден задумался, глядя в окно, и ответил не сразу: «Об одиночестве, которое нельзя вылечить. И о том, что даже такое одиночество можно разделить с кем-то». Она не ответила, но вечером, перед сном, открыла книгу на первой странице и начала читать. Ноен тоже приходил — как обычно, без стука, врываясь в палату с каким-нибудь дурацким подарком. То засушенный цветок, который он нашёл в саду и бережно прижимал к груди всю дорогу до палаты. То наклейку с единорогом — «она светится в темноте, смотри!» — которую он торжественно прилепил на спинку её кровати, пока Хейзел не видела. То смешной камушек, похожий на картошку. Он не спрашивал, почему она не говорит. Он просто был — шумный, нелепый, бесконечно преданный. Однажды он пришёл с красной ниткой на запястье и сказал, что это «браслет дружбы», который ему подарила Салли, и что он хочет, чтобы у Ллорет тоже был такой. Ллорет написала: «Зачем?» Ноен ответил: «Ну, типа, чтобы ты знала, что мы с тобой связаны. Даже когда ты молчишь. Даже когда я далеко. Эта нитка — как напоминание». Она не стала спорить. Теперь на её запястье, чуть выше бинтов, красовалась красная нитка. И ей было всё равно, что это по-детски. Салли и Сильвер пришли вместе. Сильвер была бледнее обычного и как-то странно молчалива — она сидела на стуле, теребила край своей футболки и почти не смотрела в глаза. Ллорет заметила это, но списала на общую тревожность. В конце концов, все они были здесь не от хорошей жизни. Салли рассказывала о том, что в соседнем крыле завелась мышь и что санитары гонялись за ней полдня, вооружившись мётлами и вёдрами. Ллорет слушала и почти улыбалась. Сильвер сказала — глядя куда-то в стену, мимо Ллорет: «Когда будешь готова, я всё ещё хочу тот портрет. Но не торопись. Я подожду. У меня теперь много времени». И улыбнулась — слишком быстро, слишком нервно. Ллорет написала: «Спасибо. Я помню». Сильвер отвела глаза. Один передал новую записку — на этот раз длиннее: «Лори, ты сильная. Ты справилась с тем, с чем многие не справляются. Я знаю, что сейчас тяжело. Я знаю, что кажется, будто выхода нет. Но он есть. Мы все здесь — тому доказательство. Мы — сломанные, но мы держимся друг за друга. Держись и ты». Ллорет прочитала записку три раза. Потом аккуратно сложила её и спрятала под подушку — туда же, где лежала записка Джейдена «Держись». Коллекция. Странная, но её собственная. Риши и Арно зашли один раз — вместе, плечом к плечу. Они пробыли недолго: минут пять, не больше. Риши сказал какую-то глупую шутку — про то, что Ллорет теперь выглядит как вампир из-за бледности, и что ей надо срочно на солнце. Арно пихнул его локтём в бок, но сам улыбнулся. А потом Арно, уже у двери, обернулся и добавил — тихо, задумчиво: «Тьма — это не конец. Иногда тьма — это начало чего-то другого. Чего-то, чего ты ещё не понимаешь». И вышел, не дожидаясь ответа. Ллорет смотрела на закрытую дверь и думала, что Арно — странный. Что он говорит загадками, которые невозможно разгадать. И что, возможно, он прав. Возможно, тьма — это действительно начало. Просто она ещё не знала, начало чего. Фэш приходил каждый вечер. Он заходил после обхода — обычно около девяти, когда в коридорах становилось тихо и только лампы гудели под потолком. Он садился на стул у окна — тот самый, который уже стал «его» стулом, — и они разговаривали. Ну, как разговаривали. Ллорет писала короткие фразы в блокноте. Фэш отвечал вслух. — Как ты сегодня? «Нормально. Джейден принёс книгу». — Что за книга? «Маркес. Сто лет одиночества». — Хорошая книга. Я читал её после смерти сестры. Она помогла мне понять, что одиночество — это не навсегда. Что даже в самом глубоком одиночестве можно найти кого-то, кто поймёт. «Вы нашли?» — Возможно. — Он посмотрел на неё. — Ещё не уверен. Она не стала уточнять. Она не была готова услышать ответ. Однажды он принёс её альбом — тот самый, который остался на скамейке в саду в тот вечер, когда всё случилось. Ллорет взяла его в руки и открыла. Она ожидала увидеть свои рисунки — дуб, берёзу, море, — но между страниц обнаружила что-то ещё. Засушенный берёзовый лист, пожелтевший, но сохранивший форму. Она подняла глаза на Фэша. Он сидел у окна и смотрел куда-то в сторону, словно этот лист не имел к нему никакого отношения. «Зачем?» — написала она. — Чтобы помнить, — сказал он, всё ещё глядя в окно. — Берёзы тоже сбрасывают листья. Каждую осень. А потом, весной, вырастают новые. Она смотрела на лист. Он был хрупким, почти прозрачным, с тонкими прожилками, расходящимися, как вены на запястье. Она закрыла альбом и написала: «Вы думаете, у меня тоже вырастут новые?» Фэш повернулся к ней. В мягком свете лампы его лицо казалось старше, чем обычно, — или, может, просто уставшим. — Я знаю, что вырастут, — сказал он. — Не сразу. Не завтра. Но обязательно. Она хотела написать «спасибо», но не стала. Вместо этого она открыла альбом на чистой странице и начала рисовать. Фэш не уходил — просто сидел и смотрел, как карандаш движется по бумаге. Это был первый рисунок за несколько дней. Не море, не дерево, не чьё-то лицо. Просто линии. Тёмные пятна, переходящие в светлые. Хаос, который постепенно обретал форму. Она работала молча, сосредоточенно, и когда закончила — протянула альбом Фэшу. Он долго смотрел на рисунок, держа его в руках так осторожно, словно тот мог рассыпаться. — Это про тебя, — сказал он наконец. — Тьма, которая становится светом. «Вы правда так думаете?» — Я знаю, — сказал он. И это прозвучало не как предположение, а как утверждение. Как диагноз. Как приговор, который она была не против принять. На пятый день после пробуждения в столовой появился новый пациент. Ллорет заметила его сразу — трудно было не заметить. Высокий, с тёмными волосами, уложенными с небрежной тщательностью, с уверенной улыбкой, которая казалась слишком широкой для этого места. Он вошёл в столовую, как входят в комнату, где все должны обернуться, — и все действительно обернулись. Он был новеньким — а новенькие здесь всегда привлекали внимание. Но этот привлекал его как-то иначе. — Это Тим, — представил его Ноен, который, казалось, уже успел с ним подружиться. — Перевели из пятого корпуса. Ему восемнадцать. Он крутой! Тим улыбнулся — белозубо, открыто — и сел за их стол без приглашения. Он сел прямо напротив Ллорет. Слишком прямо. Слишком близко. — Привет, — сказал он, глядя ей в глаза. — А ты, значит, Лори. Я о тебе слышал. Ллорет не ответила. Она не могла ответить — даже если бы хотела. Ноен тут же вмешался, понизив голос, словно сообщал государственную тайну: — Она сейчас не разговаривает. Ну, временно. Из-за... — Я понял, — перебил Тим, не сводя глаз с Ллорет. — Ничего страшного. Я подожду. Он улыбнулся — другой улыбкой, не той, что вначале. Эта была мягче, интимнее, словно предназначалась только ей. Ллорет почувствовала его взгляд на своём лице — он задержался на веснушках, скользнул по волосам, опустился к забинтованным запястьям. Не сочувственно — скорее, изучающе. Как будто он что-то прикидывал. Она отогнала эту мысль. Ей показалось. Просто новенький. Просто любопытство. Она вернулась к овсянке, не поднимая глаз. Весь обед Тим говорил — о себе, о том, как его перевели из другого корпуса, о том, что здесь «скучновато, но жить можно». Он шутил, и остальные смеялись. Даже Джейден, который обычно был сдержан с новыми людьми, пару раз хмыкнул. Ноен вообще сиял. Тим явно умел нравиться — быстро, без усилий, как включают свет в тёмной комнате. Ллорет не смеялась. Она писала в блокноте: «Он слишком громкий». И показывала только Джейдену. Тот пожал плечами: «Все новенькие такие. Привыкнешь». Она не была уверена, что хочет привыкать. Но Тим сидел напротив, улыбался, и его взгляд — пристальный, оценивающий — то и дело возвращался к ней. Как будто он ждал чего-то. Как будто он знал что-то, чего не знала она. Вечером того же дня в мужском крыле состоялось собрание, о котором Ллорет не знала. Ноен, который за последнюю неделю сдружился с Риши и Арно, пришёл к ним в палату с важным видом — таким, какой бывает у человека, готовящего заговор. — Короче, — начал он, закрывая дверь на всякий случай, хотя в коридоре всё равно никого не было, — Риши сказал, что тут есть клуб. В двадцати минутах ходьбы. Ну, не прям клуб, а так... место. Там музыка, выпивка, нормальные люди. И охранник там подкупный — пускает несовершеннолетних, если заплатить. Риши знает, как с ним договориться. Джейден, сидевший на кровати с книгой Маркеса, поднял глаза: — Ты опять? После того, что было в прошлый раз? — Это другое! — Ноен картинно взмахнул руками. — В прошлый раз мы шумели в палате, и Хакер нас застукал. А тут мы вообще за территорией. Если тихо уйти, тихо вернуться — никто не узнает. — А если узнают? — Не узнают! У меня всё схвачено. Хейзел сегодня дежурит — она к полуночи уже спит. Анжелы вообще нет. Хакер... — он осёкся и бросил короткий взгляд в сторону, словно Фэш мог стоять за дверью, — Хакер вроде уехал домой. Риши говорит, что в клубе можно нормально отдохнуть. Выдохнуть. Почувствовать себя людьми, а не пациентами. Риши, который сидел на подоконнике и лениво постукивал пальцами по стеклу, кивнул. — Я там был два раза. Серьёзно, ребята. Вы не представляете, как это — надеть нормальную одежду и пойти туда, где никто не знает, что ты из психушки. Где ты просто человек. Просто парень или девушка, которые пришли потанцевать. Арно, стоявший у двери со скрещёнными руками, добавил: — Риск есть. Но риск — это то, что делает нас живыми. — Или мёртвыми, — мрачно заметил Джейден. — Или мёртвыми, — согласился Арно, и в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Но мы пока живы. Дверь открылась, и в палату зашёл Тим. Он двигался бесшумно — Ллорет ни за что бы не услышала его шагов, если бы сидела здесь. Но она сидела в своей палате и ничего не знала. — О чём разговор? — спросил он, оглядывая собравшихся. Его улыбка всё ещё была на месте — та самая, слишком уверенная, слишком широкая. Ноен в двух словах пересказал идею. Глаза Тима загорелись — не просто интересом, а чем-то более острым, более голодным. — Я в деле, — сказал он, не раздумывая ни секунды. — Давно не был в клубах. С тех пор как... ну, вы понимаете. Риши и Арно переглянулись. — А парень-то классный, — заметил Риши с усмешкой. — Классный, — эхом отозвался Арно. И в его голосе было что-то, что Ноен не уловил. Что-то, похожее на предупреждение, которое никто не услышал. Два дня спустя, после обеда, Тим нашёл Сильвер одну в коридоре у выхода в сад. Она стояла у окна и смотрела на берёзу, которую Ллорет так любила рисовать. В её руке был огрызок яблока — она ела его очень медленно, откусывая крошечные кусочки и подолгу пережёвывая. Тим знал, что она здесь бывает. Он наблюдал. — Привет, Сильвер, — сказал он, останавливаясь рядом. Не слишком близко, но и не слишком далеко. В самый раз — так, чтобы она не чувствовала угрозы. — Привет. — Она не обернулась. — Ты новенький, да? Тим? — Ага. — Он облокотился о подоконник, тоже глядя в окно. — Красивое дерево. — Это берёза. Лори её рисует. — Я знаю. — Он помолчал, словно раздумывая. — Слушай, я хотел спросить... Ты не знаешь, почему Лори не разговаривает? Мне никто толком не объяснил. Сильвер пожала плечами. Тема была скользкой, и ей не хотелось на ней задерживаться. — У неё была попытка суицида. После этого голос пропал. Врачи говорят, что это из-за шока. Что вернётся, когда она будет готова. — Понятно. — Тим кивнул, и на его лице появилось выражение лёгкой, почти незаметной задумчивости. — Тяжело ей, наверное. — Да. — А ты? — Он повернулся к ней. — Как ты? Я видел, ты почти не ешь. Сильвер напряглась. Она не любила, когда кто-то замечал, что она ест или не ест. Это была её тайная война, которую она вела каждый день, — и посторонние не должны были в неё вмешиваться. — Нормально, — сказала она сухо. — Просто нет аппетита. — Понимаю. — Тим снова уставился в окно. — У меня у самого были проблемы с весом. В детстве. Я был толстым, надо мной смеялись. А потом я нашёл способ. Она не спросила, что за способ. Просто стояла и смотрела на берёзу. Но Тим заметил, как её пальцы сжались на огрызке яблока чуть крепче. — Есть таблетки, — сказал он тихо, почти шёпотом, наклонившись к ней. — Называются Бисакодил. Слышала о таких? Сильвер замерла. Она слышала. Конечно, слышала. В сообществах, где она сидела до больницы, о них говорили часто — как о «лёгком способе» сбросить вес. Быстро. Эффективно. Опасно. Но желание быть худой перевешивало страх. — Это слабительное, — прошептала она. — Да. Но если использовать правильно... — он сделал паузу, — можно скинуть до трёх килограммов за неделю. Я знаю, где достать. Могу помочь. Сильвер молчала. Её сердце колотилось быстро-быстро. Она знала, что это неправильно. Знала, что это может навредить. Но голос внутри — тот самый, который говорил ей, что она толстая, что она недостаточно хороша, что она должна быть меньше, — этот голос был громче. — Что ты хочешь взамен? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, как будто она сама не до конца верила, что спрашивает это. Тим улыбнулся — той самой мягкой, понимающей улыбкой, которая так хорошо работала на людях. — Сущую мелочь. Просто поможешь мне с одной вещью в клубе. Ты же идёшь, да? — Иду. — Она сглотнула. — Что за вещь? — Там будет Лори. — Он говорил всё так же тихо, почти интимно. — Она мне... нравится. Но она такая закрытая. Ей нужно расслабиться. Есть одна таблетка, виагра называется — знаешь? Это не наркотик, не волнуйся. Просто помогает раскрепоститься. Она даже не заметит. А ты... — он выдержал паузу, — ты получишь свои таблетки. Взамен. Сильвер смотрела на него. В его глазах не было ни угрозы, ни давления. Только лёгкое, почти дружеское ожидание. Как будто он предлагал ей одолжение. Как будто это было нормально. — Я не знаю... — Её голос дрогнул. — Это неправильно. — Это просто помощь, — сказал Тим мягко. — Ты поможешь мне, я помогу тебе. В этом нет ничего плохого. Лори даже не узнает. Просто выпьет, повеселеет. Может, даже заговорит. Ты же хочешь, чтобы она снова заговорила? Сильвер опустила глаза. Она хотела. Она хотела, чтобы Ллорет поправилась. Она хотела, чтобы всё было хорошо. И она хотела быть худой — так отчаянно, так безнадёжно, что готова была на всё. — Подумай до вечера, — сказал Тим и протянул ей маленький бумажный пакетик. — Вот. Это на случай, если решишься. Просто раствори в её напитке. Без вкуса, без запаха. Никто не узнает. Она взяла пакетик. Он был лёгким, почти невесомым. Как её обещания самой себе — не есть после шести, не смотреть на сладкое, быть сильной. Тим ушёл. Сильвер осталась стоять у окна, сжимая в руке пакетик и чувствуя, как внутри неё борются два голоса. Один говорил: «Не смей». Другой — «Ты же хочешь быть красивой». Она не знала, какой из них победит. Вечером того же дня Ллорет сидела в своей палате и смотрела на тот самый рисунок — тьму, которая становилась светом. Она думала о словах Фэша. О том, что листья вырастают заново. О том, что, может быть, и у неё когда-нибудь вырастут новые. В дверь постучали. — Войдите, — хотела сказать она. Но не смогла. Вместо этого просто постучала костяшками по тумбочке — два раза. Условный сигнал, который они придумали с Джейденом: один стук — «нет», два — «да, войдите». Дверь открылась. На пороге стоял Фэш. На нём была тёмно-синяя рубашка, которую она раньше не видела, — видимо, новая. Кудрявые волосы были в обычном лёгком беспорядке. В руке — кружка с чаем. Только одна. — Добрый вечер, — сказал он. — Не помешаю? Она постучала два раза. Он вошёл и сел на свой стул. Протянул ей кружку. — Это тебе. Ромашка с мёдом. Помогает уснуть. Она взяла кружку и написала в блокноте: «Спасибо». Потом, помедлив, добавила: «Кажется, что-то происходит. Но я не понимаю что». Фэш прочитал и нахмурился. — Что-то плохое? «Не знаю. Просто чувство. Как будто что-то приближается». — Такое бывает, — сказал он. — После того, что ты пережила, тревога — это нормально. Организм пытается защититься. «Это не тревога. Это другое. Я не знаю, как объяснить». Фэш долго смотрел на неё. Потом сказал: — Если что-то случится — ты знаешь, где меня найти. Я в своём кабинете почти всё время. Даже когда не на обходе. «Вы не уезжаете домой?» — Иногда. — Он отвёл глаза. — В последнее время — не очень часто. Она не стала спрашивать, почему. Она знала почему. Знала — и не была готова об этом думать. Поэтому просто написала: «Спокойной ночи, мистер Хакер». Он прочитал, кивнул и поднялся. — Спокойной ночи, Ллорет. У двери он обернулся. — Если что-то будет нужно — в любое время. Я серьёзно. Она постучала два раза. Он вышел. Она осталась сидеть на кровати с кружкой в руках, глядя на закрытую дверь. Чувство никуда не делось. Оно сидело где-то под рёбрами — смутное, неоформленное, похожее на тень, которую отбрасывает что-то большое и невидимое. Она не знала, что это. Но ей казалось, что скоро узнает. Поздно вечером, когда в коридорах погасили свет и осталось только тусклое дежурное освещение, Сильвер сидела на своей кровати и смотрела на пакетик. Она крутила его в руках, перекладывала с ладони на ладонь, подносила к глазам, словно надеясь разглядеть что-то внутри. Белый порошок. Без запаха. Без вкуса. Растворится в любом напитке за несколько секунд. Никто не узнает. Ллорет выпьет, расслабится, может быть, даже улыбнётся. Может быть, даже заговорит. Тим сказал, что это не наркотик. Просто чтобы раскрепоститься. Разве это плохо? Разве это хуже, чем то, что она сама делала с собой каждый день — отказывалась от еды, считала калории, взвешивалась по пять раз на дню? Разве это хуже, чем Бисакодил, который разъедает кишечник изнутри, но даёт ощущение контроля? Где-то далеко, в другом крыле, Ллорет засыпала, ничего не зная. В её альбоме, на последней странице, был рисунок — две фигуры на подоконнике, звёзды сквозь решётку. И подпись внизу: «Ночь. Разговор без слов». Она спала, и ей ничего не снилось. А в палате на другом конце коридора Сильвер спрятала пакетик под подушку и закрыла глаза. Решение было принято.