This is love

Утро понедельника началось с проверки. Хейзел зашла в палату Ллорет на час раньше обычного и сообщила, что всех участников ночного побега ждут в процедурном кабинете для сдачи анализов. Ллорет не стала спорить — она знала, что это неизбежно. Она оделась, пригладила волосы, которые уже начинали отрастать ниже плеч и виться ещё сильнее от больничной влажности, и вышла в коридор. У процедурного кабинета уже собралась небольшая очередь. Ноен стоял, прислонившись к стене, и что-то возбуждённо доказывал Чейзу — судя по жестикуляции, речь шла о несправедливости мироздания в целом и обязательных анализах в частности. — Это нарушение прав человека! — заявил он, когда Ллорет подошла ближе. — Мы просто хотели потанцевать, а теперь из нас будут выкачивать кровь, как из вампиров! — Из вампиров не выкачивают кровь, — заметил Чейз, не отрываясь от разглядывания собственных кроссовок. — Они сами выкачивают. Это разные вещи. — Не умничай! Ллорет встала в очередь за Джейденом, который выглядел так, будто не спал всю ночь, но при этом странно умиротворённо. Она тронула его за плечо, и он обернулся. — Ты как? — спросила она. Голос всё ещё звучал хрипловато, но уже гораздо увереннее, чем вчера. — Нормально. — Он пожал плечами. — А ты? Говоришь уже почти как раньше. — Почти, — согласилась она. — Но иногда слова застревают. — Это пройдёт. Процедура оказалась быстрой и безболезненной. Ллорет, которая раньше панически боялась игл, сейчас почти не обратила на укол внимания — после всего, что она пережила за последние дни, обычный забор крови казался сущим пустяком. Медсестра, которую она раньше не видела, быстро наполнила пробирку, наклеила этикетку и махнула рукой: «Свободна». Результаты пришли через несколько часов. Ллорет вызвали в кабинет Фэша, где она узнала то, что и так знала: в её крови обнаружили следы виагры. Фэш, сидевший за столом с видом человека, который не спал уже вторую ночь подряд, сообщил ей это сухим, официальным тоном, но она заметила, как его пальцы сжали край стола чуть крепче, чем требовалось. — Это ожидаемо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я знала, что мне что-то подсыпали. — Да. — Он кивнул. — У Сильвер нашли Бисакодил. И её отпечатки на стакане. Она во всём созналась. — Я знаю. Она уже приходила ко мне. Фэш поднял бровь. — И что ты ей сказала? — Сказала уйти. Он помолчал, глядя на неё с тем самым выражением, которое она уже научилась распознавать, — смесь профессиональной оценки и чего-то более личного, что он старательно прятал. — Это твоё право, — сказал он наконец. — Но я назначил ей отдельную терапию. Ей нужна помощь. Не только с тем, что она сделала тебе, но и с тем, что она делает с собой. Ллорет кивнула. Она не знала, что чувствует по этому поводу. Злость всё ещё тлела где-то внутри, но она уже не была такой острой, как вчера. Может быть, время действительно лечило. Или, может быть, она просто устала злиться. Во второй половине дня, когда солнце наконец пробилось сквозь облака и залило больничный сад бледным октябрьским светом, к Ллорет подошёл Один. Она сидела на скамейке у фонтана и рисовала в альбоме — не что-то конкретное, а просто линии, которые постепенно складывались в очертания старого дуба у забора. Один приблизился неслышно — он вообще двигался удивительно тихо для человека, который постоянно что-то напевал себе под нос. — Можно? — спросил он, указывая на свободный край скамейки. — Конечно. Он сел, вытянул длинные ноги и несколько минут молча смотрел, как она рисует. Его светлые волосы, слегка вьющиеся, падали на глаза, и он то и дело отбрасывал их небрежным жестом. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметил он наконец. — Я всегда задумчивая, — ответила Ллорет, не отрываясь от рисунка. — Сегодня особенно. Пойдём, проветримся? Я хотел пройтись до старой ивы, она красивая в это время года. Ллорет отложила карандаш и посмотрела на него. Что-то в его лице — открытом, добром, без тени какой-либо задней мысли — заставило её согласиться. Она закрыла альбом и поднялась. Они пошли по аллее, усыпанной жёлтыми листьями. Ветер был прохладным, но не холодным, и пах прелой листвой и чем-то ещё — может быть, дымом из котельной. Один рассказывал о своей младшей сестре — ей недавно исполнилось четырнадцать, и она прислала ему письмо с рисунком на полях. «Она нарисовала кота, — говорил он, и в его голосе звучала такая нежность, что Ллорет стало тепло. — У нас никогда не было кота, но она всегда хотела. Говорит, когда я выйду, мы заведём кота и назовём его Сэр Лапкинс. Дурацкое имя, да?» — Милое, — сказала Ллорет. — Она милая. Не знаю, что бы я без неё делал. — Он помолчал. — Спасибо тебе за открытку. Она сказала, что это самая красивая открытка в её жизни. Повесила на стену над кроватью. Ллорет улыбнулась — не широко, но искренне. Ей было приятно. Её рисунок висел где-то в другом городе, над чьей-то кроватью, и делал кого-то счастливее. Это было... значимо. Они дошли до старой ивы, чьи ветви свисали почти до земли, образуя живой шатёр. Один раздвинул ветви и пропустил Ллорет внутрь — там оказалось неожиданно уютно, как в маленькой зелёной комнате. Свет просачивался сквозь листву, окрашивая всё в золотисто-зелёные тона. — Я сюда иногда прихожу, когда хочется побыть одному, — сказал Один. — Но сегодня хотелось с кем-то. С тобой. Ллорет посмотрела на него. Он не флиртовал — она чувствовала это. Просто говорил правду. Ей это нравилось. — Спасибо, что позвал, — сказала она. — Мне тоже нужно было отвлечься. Они просидели под ивой около получаса, говоря о пустяках — о книгах, которые Один любил читать в детстве, о том, что Ллорет никогда не была на море, о том, что у них обоих в школе были проблемы с математикой. Это было легко. Это было по-дружески. Ближе к вечеру Салли заглянула к Ллорет в палату. Она была в своём обычном шарфе, который, казалось, носила круглый год, и держала в руках два пластиковых стаканчика с чаем. Один она протянула Ллорет. — Это ромашка. Ты же любишь ромашку? — Люблю. Спасибо. — Ллорет взяла стаканчик и сделала глоток. Чай был горячим и чуть сладковатым — Салли добавила сахар, хотя Ллорет обычно пила без него. Но сейчас сахар был кстати. — Я вчера допоздна сидела с Сильвер, — сказала Салли, усаживаясь на стул. — Она всё проплакала. Выбросила таблетки — те, что ей Тим дал, и те, что у неё были заначены с прошлого раза. Я проверила. Выбросила по-настоящему. Ллорет молча смотрела в свою кружку. — Я не к тому, чтобы ты её простила, — продолжила Салли. — Просто чтобы ты знала: она пытается. По-своему. — Я не знаю, смогу ли простить, — тихо сказала Ллорет. — Не сейчас. — Это нормально. Никто не ждёт, что ты простишь сейчас. Или вообще когда-нибудь. Просто знай, что она не монстр. Просто глупая, отчаявшаяся девчонка, которая позволила болезни управлять собой. — Как и я, — заметила Ллорет. — Как и все мы здесь, — согласилась Салли и отпила из своего стаканчика. Потом, без предупреждения, она сказала: — Ноен вчера пытался признаться мне в любви. Ллорет поперхнулась чаем. — Что? — Ну, не в любви. — Салли усмехнулась. — Он просто сказал, что я «классная», и стоял красный, как помидор. Я спросила, не признаётся ли он мне в любви, а он заорал: «Нет! Я просто... ты классная!» — Она покачала головой. — Он дурак, конечно. Но дурак добрый. — Ты ему нравишься, — сказала Ллорет, и уголки её губ дрогнули. — Знаю. — Салли вздохнула. — Но я пока не готова. Мне нужно сначала разобраться с собой, а потом уже с кем-то ещё. Он поймёт. Он хороший. — Он хороший, — согласилась Ллорет. Вечером Ноен, который физически не мог долго находиться в атмосфере уныния, организовал «вечер настолок» в общей гостиной. Он бегал по коридорам, заглядывал в каждую палату и громким шёпотом зазывал всех на игру. К семи часам в гостиной собралась почти вся компания: Джейден и Чейз сидели на диване, Арно и Жанна устроились на подоконнике, Риши раскладывал на столе карты «Уно», а Салли и Ноен о чём-то спорили в углу — судя по жестам, Ноен опять предлагал играть на желания, а Салли напоминала ему, чем это закончилось в прошлый раз. Ллорет пришла вместе с Одином. Они сели за стол, и Риши тут же начал раздавать карты. Сильвер не пришла — она всё ещё не выходила из своей палаты, и Ллорет не знала, рада она этому или нет. Игра пошла шумно и весело. Ноен, разумеется, пытался жульничать — подсовывал карты под стол, менял их местами и делал вид, что так и было. Чейз ловил его на каждой попытке и беззлобно комментировал: «Ноен, у тебя совесть есть?» «Нет!» — гордо отвечал Ноен и продолжал жульничать. Ллорет смеялась. Это был странный смех — она как будто заново училась этому звуку, но он был настоящим. Арно, который обычно был сдержан, пару раз тоже улыбнулся, когда Жанна проиграла три раунда подряд и в шутку обвинила его в сглазе. Атмосфера была тёплой, почти домашней — насколько это возможно в больничных стенах. После игры, когда все начали расходиться, Джейден догнал Ллорет в коридоре и пошёл рядом. — Можно тебя проводить? — спросил он. — Ты же знаешь, что моя палата в двух шагах. — Знаю. Просто хотел спросить кое-что. Они остановились у двери в женское крыло. Джейден помялся, потом сказал: — Хакер. Он смотрит на тебя иначе. — Что? — Ллорет нахмурилась. — Не как на пациентку. Не как врач. — Джейден говорил тихо, чтобы никто не услышал. — Я заметил ещё до клуба. А после того, что случилось, это стало совсем заметно. — Он мой врач, — сказала Ллорет, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Это не мешает ему быть человеком. — Джейден пожал плечами. — Я не говорю, что ты должна что-то делать. Просто... имей в виду. Он ушёл, оставив Ллорет стоять в коридоре с колотящимся сердцем. Она злилась на него — за то, что он сказал это. И злилась на себя — за то, что эти слова заставили её сердце биться быстрее. Фэш пришёл поздно вечером. Ллорет уже лежала в кровати, но не спала — она просматривала альбом, перелистывая страницы с рисунками, и думала о словах Джейдена. Когда раздался знакомый стук, она вздрогнула и поспешно закрыла альбом. — Войдите. Он вошёл, и она сразу заметила, что он выглядит иначе, чем утром. В его руках был ноутбук — старый, слегка потёртый, с наклейкой какой-то музыкальной группы на крышке. Он держал его так, будто тот был стеклянным. — Не спишь? — спросил он, хотя это было очевидно. — Нет. — Она села на кровати. — Что это? — Это ноутбук. — Он чуть улыбнулся. — Я подумал, что тебе нужно отвлечься. После всего, что случилось. Ты смотрела когда-нибудь «Амели»? — Нет. Я вообще мало смотрела фильмов. Вуди больше любил музыку, а я... — Она запнулась. — Я не очень люблю сидеть без дела. — Тогда это хороший повод попробовать. — Он поставил ноутбук на стол у кровати и открыл крышку. — Это кино не требует никаких усилий. Просто красивая история. Про девушку, которая делает добрые дела. — Звучит наивно. — Возможно. Но иногда наивность — это то, что нам нужно. Она не стала спорить. Он устроился на своём обычном стуле, но потом, заметив, что экран повёрнут к кровати, переселился на край матраса — на достаточном расстоянии, чтобы она не чувствовала дискомфорта. Ллорет подвинулась, давая ему место, и они вместе уставились в экран. Фильм начался с тихой, меланхоличной музыки и голоса рассказчика, который говорил по-французски — Фэш включил субтитры. Ллорет сначала чувствовала неловкость — сидеть в полутёмной палате, рядом с ним, смотреть кино, как будто они не врач и пациент, а просто два человека. Но постепенно история захватила её. Амели была странной, одинокой, но при этом удивительно доброй. Она делала маленькие чудеса для незнакомых людей, оставаясь в тени. Ллорет смотрела и чувствовала, как что-то внутри неё оттаивает. — Она похожа на тебя, — тихо сказал Фэш, когда Амели в очередной раз помогла кому-то и скрылась, прежде чем её успели поблагодарить. — Почему? — Делает добро и не ждёт ничего взамен. Открытка для сестры Одина. Портрет для Сильвер — ты ведь так и не закончила его, но начала. Рисунки, которые ты даришь людям. — Это просто рисунки, — сказала Ллорет. — Это не просто рисунки, — возразил он. — Это часть тебя. Она не нашлась с ответом и вернулась к фильму. Где-то на середине картины она заметила, что Фэш перестал комментировать происходящее на экране. Она повернула голову и увидела, что его глаза закрыты, а голова склонилась набок, почти касаясь спинки кровати. Он спал. Дыхание было ровным и глубоким, лицо расслабленным, и в этот момент он выглядел не как врач, не как куратор, а как обычный девятнадцатилетний парень, который слишком много работал и слишком мало спал. Ллорет не стала его будить. Она тихо взяла пульт и убавила громкость, чтобы музыка не мешала ему. Потом вернулась к фильму, но уже не могла сосредоточиться на сюжете. Её мысли возвращались к словам Джейдена: «Он смотрит на тебя иначе». Сейчас, когда Фэш спал рядом, она могла смотреть на него сколько угодно. На его кудрявые волосы, которые в полумраке казались почти чёрными. На длинные ресницы, которые бросали тени на скулы. На его руки, сложенные на коленях, — красивые руки с длинными пальцами, которые никогда не прикасались к ней без необходимости. Она одёрнула себя. Это было неправильно — так думать о нём. Он её врач. Она его пациентка. Всё, что между ними, — это терапия. Так она говорила себе. Но слова звучали всё менее убедительно. Она не заметила, как уснула. В какой-то момент её голова сама собой склонилась набок и легла на его плечо — легко, почти невесомо. Ей было тепло и спокойно, и впервые за долгое время ей не снилось ничего страшного. Ночью Фэш проснулся. Сначала он не понял, где находится — в палате было темно, только экран ноутбука светился заставкой. Потом он почувствовал тепло на своём плече и увидел её. Ллорет спала, привалившись к нему, её рыжие волосы разметались по его рубашке, а дыхание было тихим и ровным, как у ребёнка. Он замер. Одна его рука лежала на одеяле, другая — на колене. Он не шевелился, боясь разбудить её. Она была такой хрупкой и беззащитной в этом сне, что у него защемило в груди. Осторожно, почти не дыша, он поднял свободную руку и убрал прядь волос с её лица — едва касаясь, словно она была сделана из стекла. Она не проснулась, только вздохнула чуть глубже и прижалась щекой к его плечу. Он закрыл глаза. Ему следовало встать. Следовало уйти до того, как начнётся утренний обход. Но вместо этого он остался сидеть — ещё несколько минут, может быть, час, — просто чувствуя её тепло рядом. Это было неправильно, неэтично, рискованно. И в то же время — единственно правильно из всего, что он делал за последние месяцы. Перед рассветом он осторожно высвободил плечо, уложил её голову на подушку и поправил одеяло. Она не проснулась. Он закрыл ноутбук, оставив на клавиатуре маленький жёлтый стикер, на котором написал короткую записку, и вышел из палаты. В коридоре было пусто и тихо — только лампы гудели под потолком. Фэш направился к выходу, но у поворота к мужскому крылу остановился. Дверь в общую гостиную была приоткрыта, и оттуда лился мягкий свет ночника. Он заглянул внутрь — и замер. На диване, в обнимку, спали Джейден и Чейз. Экран телевизора мерцал синим, показывая какое-то старое кино без звука. Чейз обнимал Джейдена за плечи, а тот прижимался щекой к его груди. Они выглядели умиротворёнными — два человека, которые нашли друг друга в месте, где никто не должен был искать счастье. Фэш смотрел на них несколько секунд. А потом до него дошло. Джейден. Всё это время он ревновал Ллорет к Джейдену — глупо, безосновательно, по-идиотски. Джейден, который смотрел на Чейза так, как никто никогда не смотрел на Фэша. Джейден, которому Ллорет была другом, просто другом, и больше никем. Фэш прислонился спиной к стене и тихо, почти беззвучно рассмеялся. — Идиот, — прошептал он себе. — Какой же ты идиот. Он постоял так ещё минуту, качая головой и улыбаясь. Потом вытер лицо ладонью и пошёл к себе в кабинет. На душе было странно — легко и тревожно одновременно. Он любил её. Это было ясно как день. И она — пока — не любила его в ответ. Но Джейден больше не был угрозой, и от этого факта Фэшу хотелось смеяться и плакать одновременно. В своём кабинете он сел за стол и достал телефон. Набрал номер, который редко использовал. — Привет. Это Хакер. Мне нужно найти одного человека. Он может быть опасен. — Он помолчал, слушая ответ. — Да, я понимаю, что это неофициально. Но ты мне должен. — Ещё одна пауза. — Спасибо. Я буду ждать. Он повесил трубку и уставился в окно, где над больничным садом медленно разгорался рассвет. Ллорет проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Она заморгала и села на кровати, пытаясь сообразить, что произошло. Ноутбук исчез. На том месте, где сидел Фэш, никого не было. Она уже подумала, что всё это ей приснилось, когда заметила жёлтый стикер на тумбочке. Почерк был ровным и аккуратным — таким, каким пишут врачи, когда хотят, чтобы их поняли: «Ты уснула. Я не стал будить. Хорошего дня. Ф.Х.» Она перечитала записку трижды. Потом аккуратно отклеила стикер, открыла альбом и вложила его между страниц — туда, где уже лежал засушенный берёзовый лист. Коллекция пополнялась. Утро прошло спокойно. После завтрака, на который Ллорет пришла с лёгким опозданием, потому что слишком долго стояла под горячей водой в душе, её поймала Хейзел и сообщила, что мистер Хагкис ждёт всех на групповую терапию в одиннадцать. Ллорет кивнула и отправилась в комнату для занятий, где уже собирался народ. Один помахал ей рукой, указывая на свободное место рядом с собой. Она села, и он тут же наклонился к ней с заговорщическим видом: — Как думаешь, что сегодня будет? Опять про потери? — Не знаю. — Она пожала плечами. — Винни непредсказуем. — Это точно. — Один усмехнулся. — В прошлый раз он заставил нас всех изображать свои эмоции через танец. Я чуть не умер от стыда. — Ты танцевал? — Ну, это громко сказано. Я скорее хаотично дёргался. Ллорет улыбнулась. Ей нравилось сидеть рядом с Одином — от него исходило какое-то спокойное, ненавязчивое тепло, которое не требовало ничего взамен. Винни вошёл, как всегда, энергичной походкой, и обвёл собравшихся сияющим взглядом. На нём была голубая рубашка с закатанными рукавами, открывавшая загорелые предплечья, и Ллорет в который раз подумала, что он больше похож на спасателя с пляжа, чем на психотерапевта. — Доброе утро, ребята! Сегодня у нас будет кое-что новенькое. — Он подождал, пока все перестанут перешёптываться, и продолжил: — В среду, если погода не подведёт, мы проведём занятие на улице. Будем играть в прятки. По комнате прокатился оживлённый гул. Ноен тут же подскочил на месте: «Прятки? Серьёзно? Я чемпион по пряткам! Меня никто никогда не найдёт!» Чейз фыркнул: «Тебя находят за пять секунд, потому что ты ржёшь в кустах». Все рассмеялись. Винни поднял руку, призывая к тишине, и объявил, что для подготовки к игре он разобьёт всех на пары — каждая пара будет работать вместе: один прячется, другой ищет, потом меняются. Он начал зачитывать список. «Салли и Ноен». Ноен издал победный вопль, а Салли закатила глаза, но без раздражения — почти ласково. «Джейден и Чейз». Те переглянулись, и Чейз едва заметно коснулся руки Джейдена под столом. «Арно и Жанна». Арно кивнул, а Жанна показала ему большой палец. «Риши и Сильвер». Сильвер, которая сидела в дальнем углу, съёжилась ещё больше, но Риши, сидевший через два стула от неё, ободряюще кивнул. — И наконец, — Винни сделал паузу, — Лори и Один. Один просиял и повернулся к Ллорет. — Ну что, партнёр? Сделаем их всех? — Сделаем, — ответила она, и это прозвучало почти как обещание. После терапии она вернулась в палату и села на кровать, всё ещё держа в руках расписание, которое раздал Винни. Прятки. На улице. С Одином. Это было так просто и по-детски, что ей вдруг захотелось плакать — не от горя, а от какого-то странного, почти забытого ощущения. Ощущения, что жизнь продолжается. Что даже здесь, в этих стенах, можно найти что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам. В дверь постучали. — Войдите, — сказала она, ожидая увидеть Хейзел с вечерними таблетками. Но на пороге стоял Арно. Высокий, худой, с неизменным хвостом светлых волос и выражением лица, которое Ллорет про себя называла «философским» — спокойным, но глубоким, как вода в колодце. — Можно? — спросил он. — Заходи. Он вошёл и сел на стул — не тот, на котором сидел Фэш, а другой, у стены. Помолчал, глядя в окно, и заговорил, тщательно подбирая слова: — Я хотел извиниться. За Тима. Это я привёл его в компанию. Ну, через Риши. Если бы я тогда понял, что он из себя представляет... — Ты не мог знать, — перебила Ллорет. — Никто не знал. — Я должен был почувствовать. — Арно нахмурился. — Я обычно чувствую людей. Это у меня с детства — я вижу, когда человек... плохой. А с Тимом — не увидел. — Может, он хорошо маскировался. — Может. — Он помолчал. — Но мне всё равно жаль. Я знаю, что ты через многое прошла. И если бы я мог что-то изменить... — Не можешь. — Ллорет покачала головой. — Но я принимаю твои извинения. Арно поднял на неё глаза и кивнул — коротко, с благодарностью. Потом встал и направился к выходу, но у двери задержался. — Тьма — это не конец, — сказал он, не оборачиваясь. — Я уже говорил тебе это. Но теперь добавлю: иногда тьма — это просто место, где мы прячемся, пока не будем готовы выйти. И ушёл. Ллорет осталась сидеть, глядя на закрытую дверь и думая о том, что Арно говорит слишком загадочно, но почему-то всегда в точку. Ближе к вечеру, когда коридоры опустели и только где-то на посту медсестры слышалось негромкое радио, Ллорет попросила у Хейзел разрешения позвонить. Та, неожиданно мягко, согласилась и проводила её к телефону в холле — старому аппарату с крутящимся диском и потрескавшейся трубкой. Ллорет набрала номер. Гудки шли долго, и она уже собиралась повесить трубку, когда на том конце ответили. — Алло? — Голос матери был усталым и напряжённым. — Мама. Это я. В трубке повисла тишина. Потом — судорожный вздох. — Ллорет? Ты... ты говоришь. — Голос матери дрогнул. — Ты можешь говорить. — Да. Понемногу. — Ллорет сглотнула. — Я просто хотела сказать... я в порядке. Ну, почти. — Я так рада. — Мать всхлипнула. — Я так за тебя волновалась. Я хотела приехать, но... В трубке раздался мужской голос — далёкий, но отчётливый. Отчим. «С кем ты там болтаешь?» — «Это Ллорет». — «Понятно. Долго не разговаривай». Мать замялась, и её голос стал виноватым. — Прости, милая. Мне надо идти. Я... я тебе напишу. Обязательно. — Пока, мам. Короткие гудки. Ллорет опустила трубку на рычаг и осталась стоять у телефона, глядя на диск с цифрами, которые расплывались перед глазами. Она ждала, что этот разговор принесёт облегчение, но вместо этого почувствовала только пустоту. Мать всё ещё была там — в том доме, с тем человеком. И Ллорет не могла её спасти, как не могла спасти Вуди. Как не могла спасти себя. Она вернулась в палату и легла на кровать, натянув одеяло до подбородка, и долго лежала без сна, слушая, как за окном ветер раскачивает ветки старого дуба. На следующее утро она проснулась с твёрдым решением: сегодня будет хороший день. Не потому, что для этого были причины, а потому, что она сама так решила. Она оделась, заплела волосы в небрежную косу и пошла на завтрак, где съела всю кашу — медленно, но до конца. Один, сидевший напротив, показал ей большой палец. Ноен, разумеется, не мог не прокомментировать: «Лори съела кашу! Это исторический момент! Надо отметить!» — и тут же получил подзатыльник от Салли, которая шикнула на него и велела не смущать человека. После завтрака Ллорет заглянула в комнату арт-терапии, где мисс Фэйрфакс раскладывала краски. Та, увидев её, улыбнулась и сказала, что рада снова её видеть за мольбертом. Ллорет взяла кисть и задумалась. Море? Нет, море подождёт. Берёзу? Тоже нет. Она начала рисовать два силуэта на фоне светящегося экрана — без лиц, без деталей, просто две фигуры, сидящие рядом. Мисс Фэйрфакс, проходя мимо, остановилась и наклонилась к рисунку. — Это кто-то конкретный? — спросила она. — Нет, — ответила Ллорет, не отрываясь от работы. — Просто кино. Но её пальцы, сжимавшие кисть, чуть дрогнули. Вечером она сидела на кровати и ждала. Не то чтобы она ждала чего-то конкретного — просто прислушивалась к шагам в коридоре, к голосам, к каждому стуку в соседнюю дверь. И когда раздался знакомый стук — два удара, уверенных, но не резких, — она почувствовала, как сердце пропустило удар. — Войдите, — сказала она, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Дверь открылась, и на пороге появился Фэш с двумя кружками чая и лёгкой, едва заметной улыбкой на губах.