Лимб

«In opere anima sanatur».

Officium — Послушание

***

      Первые робкие лучи заплясали по деревянному подоконнику, заливая небольшую келью мягким, утренним светом. За приоткрытым оконцем, словно ведя оживлённый разговор, заливались трели птиц, заполняя воздух своим щебетанием.       Внезапно гулкий звон колокола прокатился по утренней тишине. Раз и замер на мгновение. Затем ещё раз, протяжнее. И, наконец, в третий. Эхо звона медленно растворилось где-то за монастырскими стенами.       Руслан вздрогнул, резко просыпаясь, судорожно задышав. Ощущение растерянности разлилось по телу, пока он машинально приподнимался на постели, пытаясь собрать мысли и понять, что его разбудило. Карие глаза скользнули к всё так же приоткрытому оконцу, откуда, как он теперь догадался, и донёсся тот самый звон. Повернув голову чуть в сторону, взгляд зацепился за соседнюю кровать. Постель стояла идеально заправленная, без единой складки, словно никто на ней и не спал. Глубоко вздохнув, Руслан осторожно спустил ноги на пол. Секунду он постоял на месте, немного покачиваясь, будто проверяя устойчивость, а затем сделал несколько неспешных шагов, с облегчением понимая, что может свободно передвигаться.       Уголки губ Тушенцова тронула едва заметная улыбка. Не было ни противной рези в висках, ни головокружения, и даже ноги, которые так нещадно болели вчера, теперь ощущались совершенно нормально. Он подошёл к скромному столу, на котором уже стоял деревянный поднос с утренней пищей.       — Ну вот, собственно, и завтрак, — Руслан сонно потёр глаза, оглядывая содержимое подноса.       На нём стояла небольшая, но полная тарелка овсяной каши, по виду которой сразу было ясно, что сварена она, скорее всего, на воде. Рядом лежали несколько аккуратных ломтиков чёрствого хлеба и кружка с чаем. Только в этот раз напиток был не того подозрительного, болотного цвета, что вчера, а скорее бледно-янтарного.       Шатен нехотя присел за стол. Подцепив первую ложку, он отправил её в рот. Он жалобно закатил глаза, проглатывая безвкусное нечто. Да, он не ошибся: каша определённо была на воде, без малейшего намёка на молоко или масло. Руслан разочарованно вздохнул и отправил вторую ложку — это было не совсем отвратительно, но и наслаждения от еды было мало. Он сделал глоток чая; напиток уже остыл, еда явно стояла здесь как минимум час. Шатен поморщился от противного вкуса и отодвинул кружку в сторону, больше не собираясь к ней притрагиваться. Ложка медленно кружилась внутри каши, то подцепляя еду, то вновь скидывая её обратно, так и не донося до рта.       Тушенцов аккуратно вернул полупустую посуду на поднос, и тут его осенило: что-то было не так. Он медленно поднял взгляд на свои руки, затем опустил голову, оглядывая себя с ног до головы. На нём была незнакомая белая рубаха и свободные штаны, а на ногах… носки? Руслан нахмурился, пытаясь восстановить в памяти события вчерашнего дня.       «Я что, на улицу в носках выперся?» — Тушенцов тихонько хмыкнул, удивляясь своему рассеянному поведению, и обернулся к своей постели. У её изножья, аккуратно поставленные, стояли пара его чёрных кедов. Руслан глупо улыбнулся, обнаружив собственную обувь. Кеды стояли так близко всё это время, а он заметил их только сейчас, хотя вчера наверняка проходил мимо них.       Но всё равно что-то продолжало терзать его, какое-то смутное ощущение, что не всё встало на свои места. Шатен остановился посреди кельи, скользя глазами по всей обстановке и пытаясь сосредоточиться. Он несколько раз шумно втянул носом воздух, почуяв, что в комнате витал тонкий, едва уловимый аромат плавленого воска.       «Вот оно что!» — подумал про себя Тушенцов.       Руслан глянул на свою полку: его свеча стояла ровно там же, где и вчера, нетронутая. Он перевёл взгляд на чужую часть комнаты, и тут же всё прояснилось: восковая палочка на соседней полке была заметно короче, чем вчера. Кто-то ею пользовался. Тушенцов шумно сглотнул, ощутив нервную дрожь, и молча отвернулся, возвращаясь к столу.       «Всё-таки я не один», — вынес свой окончательный вердикт Руслан, чересчур громко поставив маленькую кружку на деревянный поднос. «А я вчера уже в этом ходил?» — шатен замер, снова поглядев на свою одежду, и вернулся к постели, присаживаясь на неё и потягиваясь за своей обувью.       Тушенцов машинально свёл брови к переносице, напрягая мыслительный процесс, но в очередной раз эта затея оказалась максимально бесполезна — со вчерашнего дня отзывались воспоминания о противной боли во всём теле, знакомстве с Ильей и… всё, больше в голову ничего не приходило.       — Ладно… — Руслан шумно выдохнул, вставая с постели.       Аккуратно, чтобы не расплескать остатки чая, Тушенцов подхватил поднос, который казался теперь совсем лёгким, и шагнул к двери. Петли тихо скрипнули под его напором, распахиваясь и открывая вид из уютной кельи, где царил мягкий свет и тепло, в узкий, полутёмный коридор.       Он шёл осторожно, боясь уронить посуду, его шаги бесшумно скрадывал ворсистый ковёр. Взгляд то и дело скользил по тусклым стенам, интуитивно ища путь. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что трапезная и кухня наверняка находятся внизу, на первом этаже, но точного направления он не знал.       Руслан вдруг остановился, заметавшись взглядом по одинаковым дверям, закусывая нижнюю губу.       — Откуда я… — предложение так и повисло незаконченным. Слова вышли из него шёпотом, и, если честно, больше было похоже, что он просто шевелил губами.       «Откуда я вообще знаю, что столовая в монастыре называется трапезной?» — он растерянно сглотнул вязкую слюну, больше не решаясь произносить что-либо вслух.       Это слово выскочило само собой, будто оно всегда было частью его лексикона. Шатен снова глупо замер, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание, которое могло бы объяснить эту странную деталь, но разум по-прежнему отказывался давать ответы даже на самые банальные вопросы. С тяжёлым вздохом Руслан в очередной раз плюнул на эту бесплодную затею, понимая, что ворошить обрывки памяти сейчас бесполезно и ничего толкового он не вынесет, кроме болезненных и нежелательных воспоминаний. Однако эта дичь точно не могла дальше продолжаться, и он обязательно придумает, что с этим можно сделать.       Коридор привёл его к лестнице, высеченной из серого, гладкого камня. Ступени были широкими, местами стёртыми от бесчисленных шагов, и уходили вниз, теряясь в полумраке. Руслан осторожно поставил ногу на первую ступеньку, как мир перед глазами едва качнулся, отчего он рефлекторно схватился за шершавую стену, пытаясь найти опору. Он замер, вцепившись в поднос свободной рукой, а второй судорожно уперся в стену, надеясь не рухнуть вниз. Где-то внутри, в самом низу живота, разлилась противная, липкая пустота, от чего к горлу подкатил тошнотворный ком. Голова слегка закружилась, но не так, как вчера, когда он едва стоял на ногах.       «Ничего, — подумал он. — Справлюсь».       Шатен аккуратно шагнул на вторую ступень. Потом на третью. Лестница словно тянулась вниз бесконечно, и с каждым шагом ему казалось, что темнота, наоборот, сгущалась. Руслан шумно дышал носом, стараясь не сбивать дыхание. Подошвы кедов едва слышно шаркали по камню.       На середине пролёта он сбился со счёта и остановился, пережидая очередной приступ слабости. Пальцы, сжимавшие поднос, побелели от напряжения. Он чувствовал, как где-то глубоко в груди засело неприятное, холодное беспокойство. Будто лестница никогда не кончится. Будто он будет спускаться вечно.       «Давай же, — одёрнул он себя. — Осталось немного».       Руслан шагнул на предпоследнюю ступеньку, запнулся о свой же кед, чудом не выронив поднос, и наконец ступил на пол первого этажа. В груди всё колотилось от какого-то неясного напряжения, но он чудом справился.       — Хорошо, что шею не свернул, — прошептал он, слегка оттягивая свою рубаху внизу.       Он оказался в другом коридоре, более просторном и светлом, чем тот, что вёл из кельи. Воздух здесь был свежее, будто сюда проникали уличные сквозняки, и пахло иначе: не церковным ладаном, а чем-то слабым, похожим на запах свежего дерева, и едва уловимыми нотками какой-то еды.       «Кажется, капуста или лук. Точно что-то жареное», — подумал он и двинулся вперёд, стараясь не пропустить ни одной двери.       Руслан шёл медленно, его взгляд скользил по стенам, пытаясь уловить хоть какой-то признак кухни. Иногда по обеим сторонам к потолку тянулись двери, некоторые из которых даже были слегка приоткрыты, но шатен не осмеливался заглядывать, чтобы узнать, что прячется за ними. Он старался ориентироваться на шум вокруг, пытаясь из всей кучи выцепить то, что нужно ему: откуда-то доносились приглушённые звуки, похожие на стук посуды или негромкие голоса, но их источник был неясен. Интуитивно он понимал, что кухня должна быть одним из центров бытовой жизни монастыря, а значит, и одним из самых оживлённых мест.       Пройдя мимо нескольких дверей, за которыми, судя по всему, располагались кладовые или подсобные помещения, Руслан вдруг ощутил аромат — запах горячей каши, чуть подгоревшего хлеба и чего-то ещё. С каждым шагом аромат становился всё сильнее, ведя его за собой, словно он был Рокки из «Чип и Дейл», который учуял сыр. Он повернул за угол и увидел большую приоткрытую дверь, из которой струился яркий свет и доносился размеренный, низкий гул голосов.       Сердце чуть подпрыгнуло и забилось чаще. Кухня. Он сделал глубокий вдох, почти мгновенно успокаиваясь. Цель была достигнута.       Руслан нерешительно потянул на себя ручку тяжёлой двери, дабы открыть проход ещё больше, та поддалась с тихим скрипом, и в лицо ему ударила волна тепла, смешанного с множеством ароматов. Кухня оказалась просторным помещением со сводчатым потолком, кое-где потемневшим от копоти. Повсюду кипела работа: на огромной плите булькали массивные чаны, на столах лежали свежие овощи и нарезанный хлеб. Несколько людей в фартуках что-то увлечённо резали за рабочим столом, совершенно не обращая внимания на всё остальное.       У одной из моек, спиной к двери, стояла крупная женщина в плотном фартуке и белом платке, низко повязанном на лоб. Она энергично оттирала какую-то кастрюлю, периодически недовольно мотая головой. Руслан сделал несколько шагов внутрь, стараясь не шуметь, но посуда на подносе предательски звякнула.       Женщина резко обернулась, вытирая руки о фартук.       — Чего тебе здесь надо? — спросила она, окинув парня оценивающим взглядом из-под кустистых бровей, слегка хмурясь. — Посторонним на кухне не положено.       — Здравствуйте. Я вот... — Тушенцов немного смутился от чужого напора, но тут же протянул ношу вперёд. — Поднос принёс… с пустой посудой.       Кухарка взглянула на поднос, потом снова на Руслана, и её строгое лицо вдруг немного смягчилось, а на губах появилось что-то похожее на улыбку.       — А-а-а, так это ты, Руслан? — протянула она, забирая у него из рук посуду. — Ну, ясно всё. Это про тебя отец Эдуард говорил с утра. — Она ловко пристроила поднос на край ближайшего стола.       Руслан от неожиданности опешил. Сердце снова пропустило удар, а в голове разом взмыли сотни мыслей, словно это были не его домыслы, а рой буйных пчёл, что начали биться о стены улья.       — А… а что он говорил?       Женщина лишь махнула на него пухлой рукой, даже не повернув головы, и принялась вытирать с чистой посуды воду, дабы поставить её на место.       — Да ничего особенного, не бойся, — беззлобно отозвалась она, отставляя тарелку в сторону. — Просто все уже в курсе, что у нас новенький появился. Монастырь-то небольшой, слухи быстро ходят. Последний раз так двое человек прибыли… недели так две назад.       Руслан стоял неподвижно, молча слушая её говор. Эта информация ложилась на него стопкой тяжёлых книг, которые его невольно заставили тащить в неизвестном направлении. Поди туда — не знаю куда, и неси то — не знаю что. Он догадывался, что его странное появление здесь — не что-то сверхновое, будто все в этом месте привыкли принимать таких, как он. Шатен хотел было спросить ещё, разузнать получше, но женщина вновь резко развернулась к нему и упёрла руки в бока.       — Ну, чего застыл, как изваяние? Давай, ступай прочь с кухни, не мешай работать, мне ещё обед на всю братию готовить. Иди-иди, дел и без тебя полно! — скомандовала кухарка, кивнув в сторону выхода.       Руслан потупил несколько секунд, растерянно глядя на женщину, но спорить не стал. Он молча кивнул, поблагодарил за завтрак и развернулся, спеша выйти обратно в прохладный коридор.       Возвращаться в свою келью не хотелось, сборник сказок Пушкина уже не так сильно привлекал его, как в первый раз. Нет, он, конечно, не всё ещё прочёл, но не сейчас. Разговор с кухаркой оставил странное послевкусие. Этот монастырь, новенькие, двухнедельная давность… Всё это казалось частью какой-то неясной головоломки, которую он пока не мог собрать.       Его взгляд снова скользнул по ряду массивных дверей, которые, как Руслан уже понял, вели в разные хозяйственные помещения. Коридор был длинным, и в самом его конце, там, где полумрак рассеивался, шатен наконец заметил ещё одну дверь. Она отличалась от остальных: дуб местами потемневший от времени, с массивными коваными петлями и железной ручкой, но самое главное — сквозь узкую щель под порогом и по краям виднелась тонкая полоска дневного света. Это была дверь на улицу.       Руслан не спеша двинулся к спасительному источнику света, надеясь поскорее покинуть это тёмное помещение. Он чувствовал, как с каждым шагом напряжение внутри немного спадает, уступая место любопытству и надежде на глоток свободы, пусть и мимолётной.       Шатен подошёл к двери и, недолго помедлив, решительно надавил на тяжёлую ручку. С небольшим усилием та подалась, отворившись с глухим скрипом, и в тот же миг его обдало свежим, прохладным воздухом. Он сделал шаг, затем ещё один и вот он уже стоял на улице.       Руслан несколько раз потёр глаза, поскольку те не сразу привыкли к яркому дневному свету после сумрачных коридоров, и немного прищурился. Он вдохнул полной грудью, чувствуя запахи земли, влажной листвы и чего-то ещё, неуловимо чистого, чего ему так не хватало внутри. Свежий ветерок ласково ерошил шоколадные волосы, и на коже ощущалось приятное тепло солнца.       Перед ним раскинулся внутренний двор монастыря. Через всё пространство вела широкая мощёная дорожка, по краям которой росла коротко стриженная трава и были ухоженные клумбы. Вдали, за высокими стенами, виднелся тёмный зубчатый лес. Над головой расстилалось чистое, пронзительно-голубое небо с редкими белыми облаками. Ни единого звука, кроме шелеста листвы и далёкого пения птиц.       Тишину двора нарушил негромкий шорох шагов. Из-за угла, мягко ступая по влажным плитам, появился отец Эдуард. Руслан от неожиданности вздрогнул. Сердце замерло, а в груди шевельнулась тревога, что его сейчас отчитают или заставят вернуться в душную темноту. Он невольно выпрямился, готовый оправдываться за своё самовольное появление.       Однако отец Эдуард остановился в паре шагов и посмотрел на него скорее внимательно, нежели с недовольством.       — Как ты себя чувствуешь, Руслан? — негромко спросил он, всматриваясь в бледное лицо юноши.       — Лучше, чем вчера, — поспешно ответил Тушенцов, сглотнув вставший в горле ком.       — Это радует, — настоятель размашисто перекрестился. — Слава Богу. Но ты всё равно ступай в келью, можешь ещё отдохнуть.       — Нет! — практически сразу выпалил Руслан, даже не дослушав. — Я уже готов поработать. Дайте мне какое-нибудь дело, я справлюсь.       Отец Эдуард удивлённо приподнял брови, а затем медленно покачал головой, глядя на юношу.       — Рад я, конечно, твоему рвению к труду, — мягко, но с укоризной проговорил он. — Но не спеши. Ты ещё слаб, от физической работы и нагрузки тебе снова может стать худо. Твоё тело ещё не окрепло.       — Я не буду сильно нагружаться, постараюсь аккуратно, честное слово.       Настоятель внимательно посмотрел на него, уловив в голосе парня искренность. Он помолчал, вглядываясь куда-то сквозь него, поглаживая бороду и словно взвешивая что-то в уме.       — Ну хорошо, упрямец. Ступай за мной. Я тебя в сад к Илье отведу, будешь ему помогать яблони подвязывать. Работа нехитрая, на свежем воздухе, как раз для твоих сил. Но уговор: станет тяжело или голова начнёт кружиться — сразу говоришь Илье и откладываешь работу.       Руслан с облегчением несколько раз кивнул, готовый согласиться на любые условия, лишь бы не возвращаться в четыре стены.       Отец Эдуард развернулся и неспешным шагом направился в сторону восточной части двора. Шатен поспешил следом, стараясь подстроиться под ритм чужих шагов.       Монастырский сад открывался постепенно: сначала показались верхушки молодых деревьев, выглядывавшие из-за низкой каменной стены, а затем они вышли к кованой калитке, которая была чуть приоткрыта. Шатен осторожно ступал чуть позади, наблюдая, как подол рясы настоятеля слегка подметает влажные дорожки. Он был уверен, что, выбравшись на просторную и светлую улицу, внутреннее беспокойство, мучившее его в четырёх стенах, отступит, но оно почему-то продолжало монотонно шевелиться где-то внутри, заставляя всё предательски сжиматься. Он шёл и боялся оступиться, стараясь наступать на относительно ровную поверхность; хотя упасть и проснуться из этого странного кошмара не помешало бы, но уж точно не рассекая головой каменную кладку. Впереди, у старой раскидистой яблони, уже виднелась сгорбленная фигура Ильи, который сосредоточенно с чем-то возился. Ветка яблони, которую отец Эдуард осторожно приподнял рукой, чтобы пройти, хлестнула Руслана по плечу, заставляя выбраться из собственных мыслей.       Коряков сидел на ветхой лавочке, теребя в руках какой-то моток, и усердно пытался распутать узел, едва слышно что-то бормоча себе под нос. Звук приближающихся шагов не сразу достиг его слуха, только когда тень настоятеля упала на его руки, Илья вздрогнул и тут же поднялся, поспешно откладывая верёвку в сторону.       — Здравствуйте, отец Эдуард, — произнёс он, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.       И тут его взгляд упал на Руслана, стоявшего чуть поодаль за спиной настоятеля. Уголки глаз Ильи едва заметно прищурились, в выражении лица мелькнула лёгкая настороженность, словно он увидел что-то неожиданное. Он внимательно оглядел бледного, худощавого юношу, и молчаливый вопрос повис в воздухе.       — Вот, Илья, помощника тебе привёл, — мягко произнёс он, кивнув в сторону Руслана. — Только смотри, не перегружай его. Работа нетяжёлая, на свежем воздухе ему полезнее будет. Как только устанет — сразу отпускай отдыхать.       — Спасибо, — сказал темноволосый, и взгляд его стал заметно мягче. — Помощник всегда пригодится. Будет сделано, не перетружу, не беспокойтесь.       — Упокой Господь ваши труды. — Отец Эдуард одобрительно кивнул, перекрестившись, и, развернувшись, так же неспешно зашагал обратно, вскоре скрывшись за воротами.       Как только настоятель скрылся из виду, Илья повернулся к Руслану, и на его лице расцвела широкая, добродушная улыбка.       — Уговорил его всё-таки на работу? — спросил темноволосый с тихой насмешкой в голосе, но без злобы.       Руслан молча кивнул. Разговаривать особо не хотелось, он почему-то чувствовал себя неловко, но от взгляда Ильи веяло такой простотой, что даже получилось выдавить что-то подобие улыбки.       — Вот и хорошо, — сказал Коряков, махнув рукой. — Пойдём, покажу, что к чему. Там ничего сложного, быстро разберёшься.       Сад оказался больше, чем казалось со стороны. Старые, раскидистые яблони росли неровными рядами, их ветви клонились к земле под тяжестью плодов. Между деревьями вились узкие тропинки, выложенные плоским камнем, кое-где поросшим мхом. В воздухе пахло прелыми яблоками, влажной землёй и чем-то ещё травянистым, похожим на полынь.       Илья подвёл Руслана к одной из молодых яблонь, подле которой покоились мотки грубой верёвки и несколько деревянных колышков.       — Вот, — сказал он, поднимая с земли один колышек и протягивая его Руслану. — Нужно подвязать, чтобы не сломались под тяжестью яблок. Дело простое, но аккуратное. Смотри.       Он взял верёвку, ловко обмотал один из нижних сучьев, притянул его к стволу и закрепил колышком, вбитым в землю.       Руслан внимательно наблюдал, а затем попробовал повторить. Первый раз верёвка соскользнула, и он молча предпринял ещё одну попытку. Второй узел получился слишком слабым, и шатен уже более недовольно буркнул что-то себе под нос, пытаясь в очередной раз нормально подвязать. Илья терпеливо поправлял, показывал, но не лез с советами раньше времени. Наконец на третий раз у него получилось практически идеально.       — Молодец, — кивнул Коряков.       Они работали молча. Только птицы в кронах щебетали, да редкие порывы ветра, шевелившие листву, разряжали обстановку. Руслан чувствовал, как пальцы начинают ныть от непривычной работы, но ему это даже нравилось, ибо безделье в келье сводило с ума. Шатен чувствовал на себе систематические взгляды темноволосого, но упорно продолжал работать, делая вид, что ничего не замечает.       — Слушай, а откуда ты вообще знаешь, что ты учишься… в смысле учился на журналиста? — всё же не выдержал Коряков, первым разрушая тишину. — Тебе же двадцать три, обычно в этом возрасте уже работают, а не учатся.       Руслан потянулся, выпрямляясь, отчего позвонки несколько раз жалобно хрустнули. Он молча вылупился на собеседника, не сразу сообразив, что ответить. Пальцы машинально перебирали моток верёвки, от которой он не успел отрезать кусок.       — Я… — начал он и замолчал.       Рассказывать про тот странный обрывок голоса, про женский крик «Тушенцов, ты оглох?», ему совсем не хотелось. Да и, честно говоря, он уже толком не помнил, о чём именно тот голос вещал. Только раздражённые нотки и чувство, что он должен куда-то бежать.       — Я не знаю, — наконец сказал Руслан. — Просто… уверен.       — Ладно, — Илья расстроенно поджал губы, тяжело вздохнув. — Бывает.       И они снова замолчали, но теперь уже Руслана распирало от любопытства и желания задать Корякову несколько вопросов. Он сам первый разговор начал, развязывая ему руки на другие расспросы. Шатен сам не заметил, как желание узнать хоть какую-то информацию пересилило его неловкость.       — Илья, а ты что-нибудь знаешь про моего соседа? — спросил он, стараясь говорить как бы между делом. — Почему он… ну, избегает меня что ли? В келью приходит, когда я уже сплю, уходит, когда ещё не проснулся.       — А, знаю я твоего соседа, — парень усмехнулся, отряхивая руки. — Даней звать. Он у нас со скотом работает, а там всегда дел полно. Работа тяжёлая, грязная, вот и возвращается поздно. Иногда даже на вечернюю службу не успевает.       — И настоятель ничего? — Тушенцов вопросительно вскинул бровь, полностью перестав заниматься делом.       — Отец Эдуард закрывает глаза, — Илья пожал плечами, продолжая разматывать свою верёвку. — Даня парень тихий, ни с кем не ссорится, руки золотые. Скотина без него пропадёт.       Руслан завис взглядом в одной точке, вспоминая постель, которая выглядела так, будто на ней никто не спал, и использованную свечу, запах которой разошёлся по всей келье.       — И он… с кем-нибудь общается? — шатен наконец отмер, снова устремляя взгляд на Илью.       — Почти ни с кем, — честно ответил темноволосый. — Мы с ним вдвоём в одно время в монастырь попали, недельки так две назад. Я как-то быстрее освоился, чем он, а через время Даня и вовсе стал с животными возиться, пропадая там целыми днями. Ты не бойся его, он не злой. Просто… устаёт сильно, да и разговаривать ему с кем-то особо некогда.       Они снова замолчали. Руслан молча вернулся к своей яблоне, на которой остановился, время от времени чувствуя на себе зоркий взгляд Корякова, но тот так ничего больше и не говорил. Руслан аккуратно потянулся к верхней ветке, чтобы подвязать её, но слегка пошатнулся и чуть не упал, отступив на шаг назад. Темноволосый быстро среагировал и подхватил его под локоть, давая тому моментальную опору.       — Осторожнее, — негромко сказал он. — Земля влажная, и не тянись слишком высоко, скажи мне.       Шатен молча кивнул, слегка опешив от такой внимательности, и постарался продолжить работу. Верёвка периодично резала пальцы, но он уже почти не замечал этого. Руслан подвязал очередной сук, выпрямился, разминая спину, и задумался. Он вновь поймал себя на том, что уже несколько раз возвращается мыслями к пустой койке напротив, к той свече на чужой полке, что вчера была значительно выше, чем сегодня утром.       «Даня, — подумал он. — Интересно, кто он?»       Даня — это тот, кто просыпается раньше него, уходит неизвестно куда и возвращается, когда Руслан уже спит. И всё. Ни «здравствуй», ни «как дела», они даже не пересеклись ни разу. Просто тишина. Кто-то, кто живёт с ним в одной комнате, но ведёт себя так, будто его и нет.       Руслан нахмурился, стараясь нормально отрезать кусок верёвки от мотка.       «Может, он стесняется?» — мелькнула мысль. — «Или, наоборот, слишком гордый, чтобы первым начинать разговор? Или ему просто всё равно?»       Он невольно представлял, как этот Даня может выглядеть.       «Высокий? Низкий? Молодой или в возрасте? Смуглый? Может, у него шрам на лице или кривые зубы?» — Руслан усмехнулся собственным фантазиям. Он мог сколько угодно рисовать в голове портреты, но правды всё равно не знал.       А ещё его мучило кое-что другое.       «Почему он появляется только к ночи? Почему его совсем не видно днём? Он всё это время пропадает на ферме? Или занимается чем-то ещё? А в трапезную он приходит или нет?» — Руслан одёрнул себя, понимая, что слишком много вопросов наваливается, ответы на которые он пока найти не может. «В конце концов, — подумал он, — какая разница? Главное, что он мне никак не мешает».       Но где-то глубоко внутри копошилось смутное, почти детское любопытство.       «Получается, Даня тоже ничего не помнит? Раз он попал в монастырь вместе с Ильей, а тот тоже ничего не помнит. Вдруг с этим Даней они могли бы…» — Руслан помотал головой, прогоняя глупые мысли. «Если захочет, сам подойдёт», — закончил шатен довольно логичной мыслью.       Он взял новый колышек, примерился к корявой ветке и снова принялся за работу, но мысли о соседе не отпускали.       «Что ты за человек такой?»       Ветер шевельнул листву, и с ближайшей яблони сорвалось несколько яблок. Тушенцов проводил их взглядом, а потом посмотрел в сторону жилого корпуса.       — Ладно, — прошептал он. — Время покажет.       Илья поднял голову, услышав его голос, но ничего не спросил. Только улыбнулся краешком губ и вернулся к своей верёвке.       Солнечные лучи всё сильнее кусали щёки и макушку, отчего работать становилось тяжелее. Руслан не успел заметить, как за физическим трудом быстро коротается время. Со лба и по вискам всё чаще стали скапливаться капельки пота, отчего Тушенцов кутал руку в рукав рубахи и вытирал испарину с лица. С Ильей они больше не говорили, не считая банальных «подай верёвку» или «принеси, пожалуйста, мне колышки». Шатен потянулся к очередной ветке, но пальцы свело судорогой. Он поморщился, разжал ладонь и пошевелил онемевшими пальцами. Рука заметно дрожала от непривычной нагрузки.       — Давай передохни, — услышал он голос Ильи.       Темноволосый уже выпрямился и отряхивал колени от налипшей земли, наблюдая за тремором чужих рук.       — Пошли присядем. Пятиминутный отдых нам положен. — Он кивнул в сторону старой скамьи под раскидистой яблоней.       Руслан не стал спорить. Он с трудом разогнул спину, чувствуя, как ноют все мышцы, и побрёл следом за Ильей. Дерево было тёплым от солнца, кое-где потрескавшимся, в некоторых местах краски и вовсе не осталось, но сидеть на ней оказалось даже приятно. Коряков опустился рядом, вытянув ноги и откинулся на спинку.       Ветер шевелил листву, с веток срывались редкие, зеленые листья и кружились в медленном танце. Где-то вдалеке размеренно стучал топор — кто-то колол дрова. Птицы уже не щебетали так звонко, как утром, а перекликались лениво, будто тоже устали.       Руслан смотрел на свои руки, они были красные, с натёртыми ладонями, и думал о том, как странно устроен этот мир. Ещё вчера он не мог пошевелиться без боли, а сегодня уже подвязывает яблони. Вчера его преследовали какие-то ужасные галлюцинации, а сегодня всё тихо, как в пруду. Илья сидел рядом, чуть ссутулившись, и задумчиво водил пальцем по щербатой поверхности скамьи. Шатен покосился на него. Тот не выглядел ни уставшим, ни озабоченным, скорее просто отсутствующим, будто он сидел вовсе не на этой скамье, а где-то очень далеко.       — Ты часто так сидишь? — негромко спросил Руслан.       — По возможности, — Илья не сразу ответил, немного помедлив. — В суете мало что можно понять, а в тишине многое приходит в голову.       Тушенцов хотел спросить, что именно приходит, но передумал, решив, что если нужно будет, то Коряков сам расскажет. Они снова замолчали. Солнце поднималось выше, и тени под яблонями становились короче.       Где-то за стенами сада раздался гулкий, протяжный звон — это был колокол. Но звон был не тот, что будил его утром, а другой, какой-то более низкий и тягучий. Он прокатился по двору, замер на мгновение и снова ударил.       — Время обеда, — сказал Илья, откладывая верёвку в сторону. — Пошли.       Руслан кивнул и побрёл следом за Коряковым. Они вышли из калитки и направились по мощёной дорожке к жилому корпусу.       Они вновь оказались внутри этого длинного здания, которое сейчас было больше похоже на муравейник. Илья шёл чуть впереди, стараясь не отходить от Тушенцова далеко, чтобы тот не потерялся, но Руслан совершенно спокойно плёлся сзади, разминая затёкшую шею.       На полпути из бокового коридора показался отец Эдуард. Руслан вздрогнул, когда его фигура возникла перед ними. Илья тут же остановился и слегка поклонился.       — Сын мой, — обратился отец Эдуард к Илье. — Хорошо потрудились?       — Да, — ответил Коряков. — Руслан справляется.       Настоятель перевёл взгляд на шатена, и Тушенцов почувствовал, как по спине пробежал табун холодных мурашек. Лицо отца Эдуарда было каким-то чересчур серьёзным, почти суровым. Ни следа не осталось от того мягкого выражения, что встречало его утром.       — Руслан, ступай в келью, — обратился он к шатену. — Обед уже принесли. Еда ждёт тебя там.       Руслан опешил, растерянно переводя взгляд с настоятеля на Илью, надеясь услышать хоть что-нибудь, но Коряков молчал, бегло опустив глаза, а лицо отца Эдуарда не выражало ничего, кроме непреклонной воли.       — Могу ли я… — начал было Руслан.       — В келью, — суше повторил настоятель.       — Почему я должен идти в келью? Может я хочу со всеми вместе в трапезной обедать! — выпалил Тушенцов. Брови мгновенно скользнули к переносице и тот забегал глазами по чужому лицу.       — Руслан, я сказал ступай в келью. — голос стал на несколько тонов громче. Отец Эдуард заметно напрягся, глядя на растерянного парня.       Шатен нервно сглотнул. Он молча кивнул Илье, который наконец поднял свои зелёные глаза, и развернулся, зашагав к лестнице.       Ступени теперь казались ещё длиннее, чем утром. Он поднимался медленно, чувствуя, как взгляд отца Эдуарда буравит спину. Каждый шаг давался с трудом, и не от усталости, а от гнетущего, липкого чувства, что он снова оказался в изоляции. Будто он в чем-то провинился и его наказывают.       «За что? — думал он, едва перебирая ногами по ступеням. — За что меня отправили в келью?»       Он обернулся на полпути. Илья уже ушёл, а отец Эдуард стоял всё там же, глядя ему вслед.       Руслан отвернулся и продолжил подъём.       Шатен толкнул тяжёлую дверь плечом, и она с глухим скрипом поддалась, впуская его в полумрак помещения. Воздух здесь был спёртым, пропитанным пылью. Он бросил беглый, усталый взгляд на стол, где сиротливо стояла тарелка с обедом. Вид какого-то бульона и заветрившегося хлеба вызвал у него лишь брезгливую гримасу.       Тушенцов тяжело опустился на узкую кровать, стягивая с ног грязные кеды и отбрасывая их в сторону. Хотелось просто поваляться, глядя в потолок, забив абсолютно на всё. Он попытался вытянуться во весь рост, найти удобное положение, но в ногах что-то мешалось.       С досадой выдохнув, он вспомнил, что вчера оставил там книгу. Шатен подтянул сборник Пушкина ближе, чтобы убрать его на полку, но пальцы машинально скользнули по корешку, и томик сам собой приоткрылся на середине. В этот момент из страниц выпала тонкая полоска бумаги.       Руслан присел на кровати, чувствуя, как сонливость на секунду отступает под напором любопытства. Он поднял неизвестный предмет. Это был лоскуток плотной, пожелтевшей от времени бумаги с неровными, будто оборванными вручную краями. На одной стороне каллиграфическим, но слегка дрожащим почерком были выведены буквы: «ДК». В центре виднелось странное тёмное пятно, похожее на отпечаток пальца или след от лепестка, который когда-то засушили между страницами.       Шатен замер, вглядываясь в таинственную находку.       «Откуда она здесь?»       Он точно помнил, что когда пролистывал сборник в первый раз, там ничего не было.       «Неужели кто-то специально положил её?»       Тушенцов глянул на место, где лежала закладка, и сердце неприятно кольнуло холодом. Она лежала прямиком на пожелтевшей странице, где сверху была потёртая надпись: «Сказка о медведихе». Он вчера остановился именно на этой истории, так и не прочитав её. Руслан покрутил бумажку в пальцах, пытаясь уловить хоть какой-то смысл.       Мысли сами собой стекались к единственной логичной версии, которую он почему-то в корни отрицал — закладку в книгу положил Даня.

***

      Он снова растянулся на узкой кровати, закинув руки за голову. Потолок был изучен уже до мельчайшей трещинки, до каждого пятнышка на отсыревшей штукатурке. Один скол похож на очертания горы, а другая неровность на застывшее удивленное лицо. Когда рассматривать потолок стало невыносимо, Руслан перевернулся на бок и принялся следить за пылинками, танцующими в тонком луче света, пробившемся сквозь мелкое окно.       Через десять минут он вскочил, не в силах больше лежать. Келья была крошечной — три шага в одну сторону, три в другую. Он прошелся до двери, коснулся пальцами холодного дерева, развернулся и пошел к стене. Снова. Шаг, поворот. И снова. Шаг, поворот. Он чувствовал себя зверем в клетке, который бессмысленно топчется на одном и том же месте.       Шатен снова взял в руки ту самую закладку, покрутил её, снова рассматривая две буквы, пытаясь понять расшифровку, но это опять оказалось бессмысленно. Отложил в сторону. Попробовал упорядочить вещи на полке, сдвинув их на пару сантиметров вправо, но это заняло всего полминуты.       Самым страшным была тишина. Она была настолько плотной, что Руслан слышал собственное дыхание и биение сердца, которое казалось слишком громким в этом замкнутом пространстве. Он подходил к окну, надеясь увидеть хоть какое-то движение во дворе, услышать обрывок чужого разговора или смех, но видел лишь пустой кусок неба и серый край крыши соседнего корпуса.       Время издевалось над ним. Ему казалось, что прошло уже несколько часов, но когда он смотрел на то, как медленно ползет тень от ножки стола по полу, понимал — миновало едва ли пятнадцать минут. Каждая секунда капала, как вода из неисправного крана: чересчур долго и помаленьку. Это было существование в вакууме, где мысли ходили по кругу, а единственным развлечением оставалось ожидание — завтрака, обеда, ужина или чьего-то прихода, который хотя бы на миг разрушил бы эти серые, давящие стены.       Безделье Руслана перешло в ту стадию, когда разум начинает понемногу цепляться за любые, даже самые абсурдные мелочи, лишь бы не провалиться в серую пустоту. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и в сотый раз пересчитывал доски в половицах. Сначала просто рядами, потом по сучкам и трещинам. Обнаружив одну доску с глубоким сколом, похожим на запятую, он потратил добрых десять минут, пытаясь подковырнуть её ногтем, пока кончики пальцев не заныли.       Потом он начал играть в странную игру с самим собой: закрывал глаза и пытался на ощупь определить, где находится каждый предмет в комнате. Тянулся рукой, нащупывал шершавый край стола, холодную поверхность железной кружки, корешок книги. Когда пальцы коснулись чего-то липкого, кажется, капли застывшего воска, он замер, долго изучая это ощущение, словно совершил археологическое открытие.       Время не просто тянулось, оно будто засахарилось. Шатен попробовал лечь на кровать ногами к изголовью. Мир перевернулся, но не стал интереснее. Он смотрел на ножки табурета снизу вверх, представляя, что это колонны какого-то огромного заброшенного храма. Пытался вспомнить мелодию какой-нибудь старой песни, но ничего не приходило, в голове крутились только обрывки фраз, которые тут же тонули в монастырской тишине.       Он начал ловить муху, которая лениво билась о стекло. Не для того, чтобы убить, а чтобы просто почувствовать в руках что-то живое. Поймал, подержал в кулаке, слушая её злое жужжание, и выпустил обратно. Это короткое взаимодействие показалось ему целым событием.       От бессилия он начал мерить пульс, считая удары сердца и глядя на то, как медленно-медленно ползет по стене солнечный зайчик, отброшенный неведомо чем. Руслан чувствовал, как его тело наливается свинцовой тяжестью, а мозг будто покрывается пылью. Это было одуряющее, липкое состояние, когда ты уже не понимаешь, спишь ты наяву или действительно бодрствуешь.       В какой-то момент сопротивляться вязкой тишине кельи стало невозможно. Мозг, истощённый отсутствием впечатлений, начал сам себя выключать, словно перегоревшая лампа.       Сначала веки стали невыносимо тяжелыми, будто на каждое приклеили по свинцовой дробине. Он пытался моргать чаще, чтобы прогнать наплывающую муть, но взгляд всё равно цеплялся за одну точку на стене и замирал. Очертания предметов поплыли: угол стола вдруг стал казаться мягким и нечетким, а тени в углах начали медленно шевелиться, превращаясь в призрачные пятна.       Чувство реальности начало давать сбои. Руслан ощутил, как его тело наливается приятной, но пугающей слабостью. Руки и ноги стали чужими, тяжелыми, будто их залили теплым воском. Он откинулся на подушку, и в этот миг кровать показалась ему огромным плотом, который медленно отчаливает от берега и уносит его в бескрайний океан.       Гул в ушах превратился в низкое, убаюкивающее гудение, похожее на далекий шум прибоя или шелест сосен на ветру. Собственные мысли стали обрывочными и бессвязными: он начал думать о завтраке, но мысль вдруг превратилась в образ соседа, который тут же рассыпался на сотни золотых искр.       Самым странным было ощущение «проваливания». В одну секунду Руслану казалось, что он летит вниз, в глубокий колодец, наполненный до краев водой, а в следующую, что он, наоборот, невесом и медленно поднимается к потолку.       Он еще пытался зацепиться за остатки сознания, шепнул что-то невнятное, но голос прозвучал так глухо и далеко, будто из-под толщи земли. Последнее, что он почувствовал — это как холодный воздух кельи коснулся его щеки, но это было уже не важно. Сознание схлопнулось в узкую точку и погасло, оставив его в спасительном оцепенении сна, где времени больше не существовало.