Ah Niu/О Нас

2010 «Beautiful» 1. Влажный воздух Манилы пах озоном и духотой. В гримёрке Ли Хёкджэ уединился для телефонного разговора. Он говорил так тихо, что слова сливались с шумом кондиционера. Ли Донхэ сидел у двери на стуле, машинально водя большим пальцем по экрану своего телефона. Он не вслушивался. — Скоро выходить, Хёкджэ, — тихо напомнил он, когда молчание затянулось. Пять минут спустя он постучал костяшками по двери. — Переодеваемся. Хёкджэ замер, кивнул невидимому собеседнику и вышел. В майке он казался старше, суровее. Тропическое солнце выжгло из него остатки мальчишества, оставив лишь сталь мышц и упрямство во взгляде. Донхэ заметил это мельком и поспешно отвел глаза, словно увидел что-то слишком личное. — Компания просит песню для Канин-хёна, — произнёс он, когда стилист подал им куртки. — Только мы? — Хёкджэ взял свою. — Будут люди из команды. Музыку и слова делим сами. Донхэ зажмурился, отдаваясь в руки стилиста. Его пальцы в рукавах побелели от напряжения. Он открыл глаза одновременно с тем, как Хёкджэ посмотрел на него. Их зрительный контакт длился лишь долю секунды. Хёкджэ первым отвернулся и жестом указал на воротник Донхэ. — Поправь. Рука стилиста оказалась быстрее. До самого выхода на сцену они больше не проронили ни слова. На сцене стеснение исчезло. Донхэ поднял с пола полотенце с надписью «Ынхэ» и протянул его Хёкджэ, словно дар. Хёкджэ (или уже Ынхёк) улыбнулся — в этой улыбке смешались беспомощность и нежность. Крики стали громче. Донхэ подавил трепет, отвернулся, собирая другие подарки. Объятие Хёкджэ застало Донхэ врасплох. На секунду он замер, вдыхая знакомый запах пота — запах сцены и близости. Колебание было почти незаметным, но для него оно длилось вечность. Он обнял в ответ, привычно положив подбородок на плечо партнера, и покачал руками, играя смущение для камер. Зал взорвался. Однако стоило Хёкджэ отпустить его и отойти, как искусственная маска веселья дала трещину. Донхэ остался стоять посреди бушующего моря голосов, чувствуя внезапный озноб. В двадцать четыре года он обязан был владеть собой лучше. Это умение должно было прийти к нему еще четыре года назад. *** Бурное развитие SNS-платформ* диктовало новые правила игры. Компании требовалась агрессивная рекламная стратегия, и Донхэ ощущал себя не в своей тарелке, пытаясь оставаться верным духу своего блога в Cyworld. Но Хёкджэ удивил его: он не просто подчинился тренду, а стал его главным лицом. Он с азартом включался в словесные игры («твоя любовь» — «моя любовь») и без лишних слов сменил фон блога на фотографию их сомкнутых ладоней. Армия поклонников жадно ловила каждый их пост, выискивая доказательства тайной связи. Даже недавний поздравительный пост Донхэ ко дню рождения Хёкджэ был истолкован фанатами как заявка на монополию в его сердце. Однако после их совместного эфира Донхэ так ни разу и не включил запись. Искусственность происходящего вызывала у него отвращение, особенно эти натянутые, поверхностные прикосновения. Он скучал по прошлому — по их юношеским спорам о том, где проходит грань между дружбой и чем-то большим, и по той детской обиде, которую вызывали шутки Хёкджэ. Тогда казалось, что это время будет длиться вечно, но оно исчезло так же внезапно и безвозвратно, как гаснет свет в студии по окончании программы. *** Концерт закончился, но Донхэ не поехал с группой на барбекю. Он сел в другую машину до отеля. Не успел он закрыть дверь, как на сиденье рядом скользнул Хёкджэ. В тусклом свете его лицо выглядело мягче обычного. — Почему не с остальными? Вопрос прозвучал тихо, но Хёкджэ тут же подобрался, став серьёзным. Он поставил сумку и заявил: — Вернусь с тобой писать песни. Донхэ только усмехнулся: — Такой инициативный. — Вдохновение ждать не будет, — буркнул тот, доставая телефон. Ли Донхэ закрыл глаза. Он чувствовал тепло чужого тела рядом, видел вспышки света от экрана телефона и ощущал умиротворение. На сцене они играли в любовь так убедительно, что ему приходилось постоянно одергивать себя: это лишь роль. Иллюзия того, что Хёкджэ всё еще принадлежит ему. На создание «A Short Journey» у них ушло две недели. Лидер с энтузиазмом уступил им свою комнату, а сам отправился ночевать к Ким Хичолю. Так, помимо выступлений и репетиций для нового альбома, их вечера заполнились работой над песней. Донхэ был настолько поглощен написанием музыки, что отреагировал только после того, как Хёкджэ трижды пнул его по голени. — Что такое? Хёкджэ молча поднес ему фотографию. — Когда это было снято? Донхэ прищурился. Снимок, очевидно, был снят с его «фотостены». — На Новый год, в Китае снимали. — Меня там не было. Голос Хёкджэ звучал ровно. Он снова склонился над фотографией, изучая детали. — Тебя часто не было, — Донхэ выхватил снимок и швырнул его на кровать. — Не трогай мои вещи без разрешения. Хёкджэ лишь невозмутимо опустился на пол, разложив на коленях черновики текстов. — Даже посмотреть нельзя. Ты такой бессердечный. Донхэ обернулся, готовый выплеснуть гнев, но в этот момент тишину разорвал звонок телефона. Хёкджэ ответил мгновенно, даже не думая менять позу. Для него это было естественно, а для Донхэ — очередным поводом для глухого раздражения. Он вернул снимок на место. Голос из динамика звучал неразборчиво, слова сливались в монотонный гул. Чтобы не смотреть на неподвижную спину напротив, Донхэ принялся машинально поправлять фотографии на стене. Звонок стих как раз в тот момент, когда его пальцы коснулись предпоследнего снимка. Хёкджэ так и не обернулся. — Твоё присутствие здесь всю ночь не создаст помех? — голос Донхэ предательски сел, прозвучав слишком сухо и официально. Хёкджэ застыл. Пауза затянулась на долю секунды дольше обычного. — Нет. Единственная реальная помеха — это сорвать сроки. Донхэ кивнул, возвращаясь к столу как к спасительному барьеру. — Тогда не отвечай вечером. Это сбивает рабочий настрой. И сообщения... тоже лучше не отправляй. Не глядя на Хёкджэ, он услышал шорох. Тот молча протянул ему телефон с активированным режимом полёта. В груди Донхэ вспыхнула и обожгла волна вины. Он подавил её усилием воли. — Как хочешь. *** Перед запуском четвёртого альбома им дали два дня передышки. Донхэ уехал домой, впервые воспользовавшись для этого собственной машиной. Он прекрасно понимал, что у Хёкджэ в это время своя, отдельная жизнь и свои встречи. Ведь это он сам всё оборвал. Теперь Донхэ старательно внушал себе мысль, что статус их отношений больше не даёт ему права на вопросы или ревность. Он не имеет права вмешиваться. Кем бы они ни были друг другу теперь — это не имеет значения. В четвёртом классе школа Донхэ организовала поездку. Они остановились недалеко от Мокпо, рядом с заводом. Однажды ночью, изнемогая от жары, он проснулся от грохота — на заводе произошёл взрыв газа. Среди криков одноклассников и суеты учителей он сохранял поразительное спокойствие. В голове билась лишь одна мысль: «Хочу домой». Долгое время после этого, оставаясь один, он испытывал иррациональный страх и отчаянное желание немедленно вернуться домой. Теперь это стало роскошью. Он больше не мог искать спасения в том детском «гнезде», которое свил себе в минуты уязвимости. Другое тёплое «гнёздышко», которое он так недолго делил с Хёкджэ, он разрушил сам. Разлука заставила Донхэ постоянно задаваться вопросом: что для него значит Ли Хёкджэ? Люди так устроены: вместе они видят лишь недостатки, а врозь помнят только хорошее. Вернувшись домой, он обнаружил, что мать уже спит. Стараясь не шуметь, Ли Донхэ сразу прошёл в свою комнату. Записки из «машины времени» он хранил в третьем ящике своей прикроватной тумбочки. Его пальцы безошибочно нащупали нужную: «Было бы здорово, если бы Донхэ всегда был рядом со мной». Он перечитывал её снова и снова. Аккуратный почерк на ней уже немного выцвел. За окном начал накрапывать легкий дождь. Донхэ протянул руку, чтобы плотно закрыть окно, но записку из ладони так и не выпустил. В тускло освещенной комнате на него снизошло горькое озарение. Он пожалел о том, что сделал. 2. Четвёртый альбом превзошел самые смелые прогнозы, вызвав волну восторга. После всех испытаний — ухода, разлуки, армейской службы — публика, кажется, научилась ценить каждое их возвращение еще сильнее. Лидер группы в шутку грозился, что после третьего альбома все хиты будут на один мотив, но с таким приёмом публики никто и не подумает спорить. Вечером Рёук колдовал над кастрюлей с лапшой. Они с Ли Хёкджэ сидели за столом, сжимая в руках миски и вдыхая аромат. Чтобы скрасить ожидание, Рёук включил запись недавнего радиошоу. Ли Донхэ, только что сошедший со сцены, залпом осушил три стакана кипятка, пытаясь унять дрожь. Он вытер губы и взглянул на Хёкджэ, который в эфире представлял его: «Это мой лучший друг». Донхэ нашел это забавным и пихнул его локтем: — Теперь я твой лучший друг? Хёкджэ молча подлил ему воды. — Ты всегда им был. Донхэ лишь криво усмехнулся в ответ. Мечта о месте лучшего друга сбылась, но теперь между ними пролегла безмолвная пропасть. Рёук поставил перед ними дымящиеся миски. Пока Хёкджэ не смотрел, Донхэ выудил из его порции всё мясо и жадно съел. Хёкджэ пнул его ногой. — Верни. Донхэ знал: Хёкджэ — собственник во всём, что касается еды. Он тут же пересел на диван и начал гримасничать. В груди клокотала обида. Он не понимал её природы, но чувствовал: если они не поспорят хотя бы раз за день, ему становится не по себе. Ли Хёкджэ, не обращая внимания на недавнюю выходку, снова подозвал Рёука и попросил выбрать ему самые аппетитные куски мяса. Он аккуратно поднял палочками лапшу, несколько раз подул на неё сверху вниз, чтобы остудить, и только после этого неторопливо заговорил: — Через пару дней запись шоу. Если проиграешь — не ной. Я тебе не нянька, помогать не стану. Ли Донхэ лишь фыркнул ему прямо в нос: — Ещё посмотрим, кто с кем в команде окажется. А если я всё-таки проиграю — угощу тебя барбекю. Рёук, стоявший рядом и слышавший весь разговор, обиженно насупился и тоже стал напрашиваться с ними. Ли Донхэ лишь лениво махнул рукой, разрешая. В итоге, во время записи шоу, его измучили до предела. Ли Донхэ, человек с тонкой душевной организацией, не выносил публичной жалости. Обычно ему хватало уединения, чтобы пережить горечь поражения, но сегодня капитан решил иначе. Он привлёк целую толпу, чтобы утешить его. Вместо облегчения Донхэ ощутил неловкость, смешанную со злостью и смущением. Слезы хлынули сами собой. Он закрыл лицо руками, согнулся пополам и мысленно проклял Ли Хёкджэ за его «дурные предсказания». Тем временем «каркуша» действовал решительно: он растолкал всех, кто стоял рядом, выхватил полотенце и крепко прижал его к лицу Донхэ. Тот опешил от такого напора. Фанаты были слишком далеко и, похоже, даже не поняли сути происходящего. В ответ Донхэ с силой оттолкнул от себя Хёкджэ. Пока Ли Хёкджэ готовился к своему забегу, Донхэ всё ещё не мог прийти в себя. Он тёр лицо ладонями, недоумевая, как этот человек может так непринужденно совершать столь интимные жесты. И снова накатило чувство бессмысленности происходящего. Какими бы искренними ни казались эти действия, они с Ли Хёкджэ были лишь игрой на публику. «Не плачь» Слова прозвучали легко и непринужденно, но для Донхэ они стали болезненным триггером. В тот же миг в памяти всплыл образ Ли Хёкджэ — того самого, что раньше избегал публичной близости, но позволял себе слабость лишь наедине, тихо разделяя с ним слёзы. Эта мимолётная мысль запустила бесконечный круг самобичевания. В Сингапуре, на встрече с фанатами, Хёкджэ превзошел сам себя. Его глаза, подчеркнутые хищными, острыми стрелками, казались почти пугающими. Весь вечер Ли Донхэ хранил ледяное молчание, не проронив в его адрес ни слова. Но стоило им подняться на сцену, как он резко дёрнул Хёкджэ за рубашку. Ткань с треском порвалась, безжалостно разрушая созданный образ. Как только шоу закончилось, Донхэ, не оглядываясь, в слепой ярости направился в гостиничный номер. Хёкджэ, смыв с лица грим и вместе с ним остатки сценической маски, последовал за ним. Они жили в одном номере — таково было распоряжение лидера. В последнее время Хёкджэ стал с особым вниманием следить за выходками Донхэ — как на сцене, так и за ее пределами. Это не укрылось от самого Донхэ, который был уверен, что все вокруг давно все заметили. Однако когда Хёкджэ заговорил об этом прямо, Донхэ немного растерялся. — Что с тобой происходит? — голос Хёкджэ прозвучал непривычно мягко. — Будь ко мне добрее хотя бы за кулисами. Он закинул ноги на край кровати. Донхэ потянулся за зарядным кабелем, но, услышав это, замер. Он молча обошёл кровать с другой стороны, чтобы подключить телефон. Однако Хёкджэ не сдавался и в итоге уселся на самый край чужой постели. — Донхэ, будь разумным, — вздохнул он. — Это ведь меня бросили. Я даже не злюсь. Почему ты постоянно устраиваешь сцены? Глаза Донхэ предательски покраснели. Он до боли впился ногтями в ладони, пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции. — Я не злюсь, — прошептал он, и голос дрогнул. — Просто перестань. Не нужно... этого. Не обращайся со мной как с ней. Мне не нужно твоё утешение. Ли Хёкджэ моргнул, его лицо осталось непроницаемым. Ли Донхэ, тщательно подбирая слова, произнёс: — У тебя есть девушка. Так что давай без этих двусмысленностей. Мы друзья, и я рассчитываю на профессиональное сотрудничество на сцене. Он отвернулся к окну, за которым чернела ночь. Эти слова, отрепетированные сотни раз в голове с самого Рождества, наконец прозвучали. Ли Донхэ мог обманывать камеры, но не себя. Он сказал не то, что хотел, но на большее его не хватило. Ли Хёкджэ молчал так долго, что тишина стала осязаемой. Наконец он едва слышно ответил: — Я понял. Постараюсь. Он поднялся, и в комнате раздался тихий скрип. Ли Донхэ, решив, что тот идёт в душ, бросил ему вслед с наигранной легкостью: — Оставь мне воды, я после тебя. Ли Хёкджэ замер у двери. Он не обернулся. — У меня нет девушки. Мы расстались. Дверь закрылась. Ли Донхэ остался один. Он смотрел в темноту, чувствуя свинцовую усталость, и лёг. Сон накрыл его ещё до того, как стихли шаги в коридоре. *** — Ты можешь идти мыться, — голос Ли Хёкджэ звучал ровно. Он стоял перед диваном в пижаме, с волос капала вода. Ли Донхэ не ответил. Видя, что реакции нет, Хёкджэ подошёл к нему, наклонился и тронул за плечо: — Я набрал тебе ванну. Иди, пока вода не остыла. Донхэ с трудом разлепил веки. Волосы Ли Хёкджэ были мокрыми и липли к лицу. Это был тот же самый человек, но его аура стала чужой, незнакомой. Грусть сдавила горло, и он обнял Хёкджэ за руку, пытаясь прижаться ближе. — Прости меня, прости… Не злись… Бормотание повторялось без остановки. Это звучало бы как пьяный бред, если бы не было так искренне. Хёкджэ дёрнул плечом, пытаясь освободиться, но хватка была железной. Он стиснул зубы и буквально вздернул Донхэ на ноги. Тот тут же обхватил его за талию, уткнувшись лицом в живот. — Ты невыносим! — выдохнул Ли Хёкджэ. — Ты вообще человек? Почему ты весь день меня донимаешь? Он положил руку на голову Донхэ, и его попытка оттолкнуть сменилась ласковым поглаживанием. Короткая стрижка Донхэ открывала уши, выглядело свежо и непривычно. Хёкджэ несколько раз провёл рукой по его волосам — так же нежно он обычно гладил дома свою собаку Чоко. — Донхэ, ну хватит дурачиться. Ты всегда будешь моим лучшим другом. Слова повисли в воздухе. Донхэ отстранился так же резко, как и прижался. Он схватил полотенце и ушёл в ванную, хлопнув дверью: — Я понял! Хватит повторять! Ли Хёкджэ остался один. Он устало расставил по местам обувь, которую Донхэ разбросал по комнате, и немного прибавил температуру на кондиционере. Сил ждать не осталось: он рухнул на кровать и мгновенно провалился в сон. 3. Эта песня, ставшая продолжением четвёртого альбома, требовала особой нежности. Во время съемок клипа оператор попросил их представить, что напротив стоит любимая девушка. Ли Донхэ несколько раз пытался удержать розу во рту, но в кадре это выглядело нелепо. Тогда инициативу взял Ли Хёкджэ: он сел рядом с камерой и, держа цветок, долго и внимательно разглядывал пресс партнёра. Отношения между ними немного потеплели. В прошлый раз Хёкджэ намеренно уходил от прямых ответов, называя его «просто хорошим другом», что больно задело Донхэ. Когда съёмки в павильоне закончились и группа переместилась на натуру, Донхэ сделал несколько шагов вперёд. Он догнал Хёкджэ сзади, дернул за развевающийся подол одежды и протянул ему розу. — Тебе. Хёкджэ приподнял бровь: — С чего бы? — Желаю тебе поскорее найти новую девушку, — с наигранной легкостью ответил Донхэ. Лицо Хёкджэ мгновенно помрачнело. Он уже открыл рот, чтобы отчитать друга за неуместную шутку, но тут из ниоткуда возник Чхве Шивон. Он по-хозяйски обнял обоих за плечи. — А мне почему ничего нет? В его голосе звучала детская обида. Донхэ попытался сбросить тяжёлую руку, но Шивон лишь усмехнулся. — Тебе не достанется. Я желаю за Ынхёка. Не успел Шивон уточнить, о чём речь, как Хёкджэ, всё ещё хмурясь, резко развернулся и скрылся в дверях студии, крепко сжимая яркую розу. Шивон наконец отпустил Донхэ и, обернувшись к аппаратуре, спросил: — Желаешь о чём? — Желаю, чтобы вокруг него было полно красивых женщин, — процедил Донхэ, оскалившись в сторону друга. Но в его глазах не было и тени улыбки. Ким Рёук больше не варил им лапшу, а на Ли Хёкджэ и вовсе нельзя было рассчитывать, поэтому Ли Донхэ пришлось взять готовку в свои руки. Вспоминая прошлое, он усмехнулся. До переезда в общежитие он бесчисленное количество раз варил лапшу для них двоих. В те годы голод был постоянным спутником активного роста, и они сметали всё подчистую: когда аппетит разыгрывался не на шутку, Донхэ ставил на стол три-четыре порции, а в спокойные дни делил одну миску на двоих. В то время он ещё не знал, что Ли Хёкджэ на дух не переносит морепродукты. Желая порадовать друга, Донхэ приготовил лапшу, щедро сдобрив её всем, что попалось под руку. К его удивлению и разочарованию, Хёкджэ даже не притронулся к еде. Донхэ дулся весь вечер, а наутро, переборов гордость, пошёл извиняться. В молодости всё кажется проще — даже ссоры и примирения. Лапша весело бурлила в кастрюле. Ли Донхэ, не отдавая себе отчёта, достал телефон и открыл чат с Ли Хёкджэ. Мысли путались, слов не было, и он наугад отправил: «Выходи поесть лапши». Уведомление о доставке прозвучало почти одновременно с голосом за спиной — ровным, с нотками усталости: — О чём ты думаешь? Я уже давно смотрю на тебя. Донхэ обернулся. Хёкджэ стоял в дверях, лениво опираясь плечом о косяк. — Не будешь — так и скажи, — бросил Донхэ, вылавливая лапшу. Он разложил её ровно на две порции. Если Хёкджэ откажется, придется выбросить. — Кто сказал, что не буду? — хмыкнул тот. — Я умираю с голоду. Донхэ поднял свою тарелку. Сквозь клубы пара он видел, как Хёкджэ, опустив голову, задумчиво водит палочками в своей порции. Донхэ ел на ходу, прогуливаясь по гостиной и напевая песню сестры Кан Миён. Приглашение на совместную запись он, конечно, принял и теперь так усердно репетировал, что был на грани помешательства. Он плюхнулся на тренажёр Ли Сонмина и, взглянув в окно, заметил, что пошёл дождь. Рядом на диван опустился Ли Хёкджэ со своей порцией лапши. — Дождь? — Угу. Хёкджэ видел, что Донхэ не отрывает взгляда от окна. — Почему ты всё время смотришь на улицу? Любишь дождливую погоду? Донхэ закинул в рот ещё лапши, тщательно прожевал и, держа тарелку одной рукой, другой достал телефон, чтобы сделать снимок улицы. Дождь за окном усиливался. — Очень. Это был вопрос, заданный просто так, не требующий ответа, но Донхэ вдруг замер и поднял глаза. На его лице застыло наивное, почти детское выражение. — В дождь все сидят по домам. Можно остаться в тепле и есть лапшу. Мою лапшу. Ли Хёкджэ, глядя на него, невольно опустил голову и принялся вылавливать кусочки мяса из своей тарелки. В его порции всегда было больше добавок. Раньше, когда Донхэ варил ему лапшу, количество мяса зависело от его настроения: хорошее — добавки щедрые, плохое — одна голая лапша. Донхэ отбивал ногой ритм по полу, и Хёкджэ узнал мелодию песни, которую они записали с Кан Миён. — Я пошутил, — сказал Донхэ, доедая последние нити лапши. Он высунул кончик языка, слизывая соус с уголков губ. — Но дождливые дни и правда хороши. Тихо. Он поднялся на ноги. — Я поел. Посуду моешь ты, а я пойду вниз отдыхать. Хёкджэ молча кивнул. Он остался сидеть на диване, доедая свою порцию. Раньше Донхэ был понятным человеком: его эмоции выражались прямо и страстно. Хёкджэ мог угадать его настроение, просто глядя на его спину у плиты. Теперь же он стоял позади него очень долго, видел каждое движение, но смысл этих жестов был от него скрыт. Он был немного зол. Зол на непостоянство Донхэ и еще больше ненавидел собственную нерешительность. *** В суматохе перед выходом на сцену Ли Донхэ улучил момент и дёрнул Хёкджэ за волосы. Тот увернулся пару раз, но в итоге оказался пойман. — Ты что, расстроен? — усмехнулся Донхэ. Его собственная шевелюра уже отросла, делая его похожим на милого щенка. — Нет. Я просто нервничаю, — отрезал Хёкджэ, отталкивая его руку. И это была чистая правда. На сцене он действовал как робот: механически искал взаимодействия с другими и ледяным тоном просил хёна уйти из кадра. Эффект от записи обещал быть катастрофическим. Голова раскалывалась от одной мысли об этом. Он всегда гордился своим самообладанием, но сегодня оно дало сбой. Вечером в общежитии он молча сварил лапшу и принёс её Донхэ. Он толкнул дверь, застав лидера врасплох. Тот, переодеваясь, вздрогнул и едва не швырнул в него одеждой. Прикрыв миску ладонью, он стянул с Ли Донхэ наушники. — Я принёс тебе лапшу. Прости, сегодня я был не в духе. Не сердись. Ли Донхэ удивлённо моргнул и с опаской принял миску. — Ты уверен, что это можно есть? Капитан спешно облачился в одежду, подхватил ноты и ретировался так быстро, будто за ним гнались. Ли Хёкджэ проводил его задумчивым взглядом, после чего пододвинул табурет и опустился на него перед Ли Донхэ. Вид у него был совершенно удрученный. — Не говори так, я ведь уже варил рамен. — Кюхён готовит вкуснее тебя. Ли Донхэ скривил губы, но всё же попробовал угощение. — Я специально положил много мяса. Рёук сказал, что так вкуснее. Донхэ молча жевал, не поднимая глаз. — Что с тобой сегодня? Плохое настроение? — Да ничего особенного… — пробормотал Хёкджэ. — Ладно, всё равно ты никогда ничего мне не рассказываешь. Ли Донхэ наконец поднял взгляд и сунул ему палочки. — Ты сам-то пробовал? В следующий раз возьми мерный стаканчик для воды, а то будет каша. Хёкджэ обиженно подцепил палочками мясо и, подув на него, спросил: — Ну как? Не так уж и плохо? — Ужасно на вкус. Хёкджэ нахмурился ещё сильнее. Казалось, Донхэ специально его дразнит. Тот в ответ пнул его ногой под столом, забрал палочки и продолжил есть сам. — Ладно, забудь. Кстати, через пару дней у сестры Кан Миён выступление. Она просила узнать, пойдёшь ли ты? Хёкджэ удивлённо приподнял бровь, встретившись с его открытым взглядом. — Конечно! Все любят красавиц. Донхэ вытер рот и поставил пустую миску на колени. — Я так и знал. — Ты сегодня просто душка, хе-хе.– Хёкджэ глупо заулыбался. Ли Донхэ протянул руку и взъерошил его идеально уложенные волосы. — Относись ко мне так же хорошо. 4. Тренировки перед третьим туром выматывали до предела. К ночи голод становился нестерпимым, мешая уснуть. В такие моменты Ли Донхэ, накинув что-то поверх пижамы, отправлялся в круглосуточную кофейню неподалеку от общежития. Обычно это случалось около часа или двух ночи. В тот раз он долго стоял у стойки, разглядывая меню. Сначала он хотел взять два мокко, но в последний момент передумал и заказал одно мокко и один латте. Ожидая заказ, он устроился за столиком у окна, болтая ногами под стулом, и быстро набрал сообщение Ли Хёкджэ. «Хёкджэ, случилось что-то ужасное!» Ответ пришел почти мгновенно. «Что случилось?» «Я умираю с голоду, выходи, я тебя угощу». Ли Донхэ живо представил себе выражение беспомощности на лице друга, но тот почему-то медлил с ответом целых три минуты. «Нет, я уже принял душ и лёг в кровать. Возвращайся поскорее после того, как поешь». Донхэ разочарованно заблокировал экран, но тут же разблокировал его снова, словно надеясь на продолжение диалога. Не найдя слов, он просто вышел из чата и направился к кассе. — Извините, тот латте, который я только что заказал, мне больше не нужен. Он вернулся к своему месту у окна, демонстративно игнорируя любопытные взгляды и тихий шепот девушек за соседним столиком. Чтобы отвлечься от ноющего желудка и одиночества, он начал загибать пальцы, подсчитывая в уме, сколько концертов осталось до заветной премии Golden Disc Awards. Тщеславие было закономерно: третий альбом взорвал чарты. Теперь же, после череды перемен, они сами и весь мир ждали от них нового чуда. Но чуда не случилось. Финал был предрешен и принёс лишь горечь разочарования. Ли Донхэ вёл отсчёт: четыре концерта, а потом — церемония. Яркая, шумная, где восторженный рев фанатов заглушал мысли. Они получили свои награды. Лидер делил трибуну с другими, выставив вперёд Хёкджэ. Ли Донхэ улыбался, глядя на эту семейную идиллию. Но идиллия рухнула. Речь прервали. «Golden Disc Awards» вручил им призы за популярность и главный трофей, но вожделенный гран-при достался другому. Эту сцену Ли Донхэ прокручивал в голове раз за разом: он в машине, а за стеклом — одинокая, удаляющаяся спина капитана. Ли Хёкджэ молча протянул ему наушник. Ли Донхэ вставил его в ухо, и салон машины наполнился знакомыми аккордами их совместной песни с третьего тура — «I Wanna Love You». — В прошлый раз танцовщица сказала, что у нас не сходятся движения, — тихо произнёс Хёкджэ, словно боясь нарушить тишину. — Давай послушаем еще раз. Завтра нужно будет повторить. В полумраке автомобиля его голос звучал интимно, будто он шептал прямо на ухо. Ли Донхэ молча кивнул и придвинулся ближе, сокращая расстояние между ними до минимума. Позже, уже в общежитии, он принял душ на одиннадцатом этаже и сразу направился в комнату Хёкджэ. Тот лежал на кровати, пересматривая видео с репетиций. Увидев его, он без слов подвинулся, освобождая место у стены. Ли Донхэ лег, плотно прижавшись спиной к холодной поверхности. — Что случилось? — спросил Хёкджэ, не отрывая взгляда от экрана. — Голова раскалывается. Можно я просто полежу у тебя? — тихо ответил Донхэ. Хёкджэ лишь потянулся, накинул на него край одеяла и мягко сказал: — Спи. А я еще немного посмотрю. Они долго лежали в тишине, нарушаемой лишь тихой мелодией, доносящейся из телефона. Ли Донхэ легонько толкнул Ли Хёкджэ ногой. — Выключи свет, я не могу уснуть. Хёкджэ вздохнул, поднялся, чтобы погасить лампу, и, вернувшись под одеяло, выключил телефон и отвернулся к стене. — Ты же хотел смотреть видео, — напомнил Донхэ. — Спи. Ты сегодня тоже вымотался. В комнате воцарился полумрак: шторы были плотно задернуты, и лишь тонкий луч лунного света пробивался сквозь щель. Ли Донхэ долго всматривался в темный силуэт на соседней кровати. — Я так и не смирился с этим, — наконец произнес он в пустоту. — Даже если я хочу тебя утешить, — голос Хёкджэ звучал глухо, — правда в том, что я тоже не смирился. Ни капли. Рука Ли Донхэ медленно выскользнула из-под одеяла и осторожно коснулась лопатки Хёкджэ. Под пальцами он ощутил знакомую худобу — казалось, годы прошли даром, и кости по-прежнему торчат. — Тогда давай постараемся еще немного, — прошептал он. Рядом с ним любая обида и боль становились терпимыми. Этого не могли дать ни возлюбленный, ни даже самый близкий друг. Хёкджэ тихо усмехнулся в темноте: — Тогда завтра встаем пораньше. Будем репетировать ту связку вдвоем. — А как же партнерши? — Они еще в Китае. — Тогда позовем Чонсу-хёна? — Мечтай. Только ты и я. За окном тихо пошел снег. Рука Донхэ все еще покоилась на спине Хёкджэ, и впервые за долгое время он провалился в глубокий, спокойный сон. *Simple Notification Service — сервис, предназначенный для отправки уведомлений между приложениями.